Глава 3

Весна вступала в свои тихие права, не спеша отвоёвывая у зимы город, что долгие годы жил вне времени, словно под стеклянным куполом, где не было ни запаха сырой земли, ни звука капели, ни даже самого ощущения смены сезонов. Но теперь что-то изменилось — дни стали чуть теплее, воздух будто ожил, а над крышами домов то и дело проходил ветер, раздувая занавески и тревожа неподвижность, к которой жители Сторибрука привыкли, не замечая её. И только Реджина знала, что это не просто каприз природы — это трещина в её совершенном мире, в её собственном творении, и всё началось с мальчика, которого она нашла в больничной палате под бледным светом лампы. Она часто думала о нём, хотя и не понимала, почему. Всё вроде было просто — нашли ребёнка, без имени, без родителей, без документов. Сначала Реджина распорядилась сделать всё, чтобы он поправился — не из сострадания, нет, а потому что она хотела знать, откуда он пришёл. Кто смог пройти сквозь границы её проклятия. Кто посмел нарушить законы, установленные ею самой. И всё же, с каждым днем, когда она — будто случайно — заглядывала в больницу, наблюдая за этим мальчиком, вокруг которого медсёстры шептались с тревогой, а доктор Уэйл пытался скрыть своё непонимание под маской профессиональной уверенности, в душе Реджины происходило что-то странное. Её сердце — то самое, что она сама когда-то заперла в железную клетку, чтобы оно больше не мешало жить, — время от времени отзывалось глухим стуком, когда она видела его неподвижное лицо, бледное и слишком спокойное для ребёнка. Она стояла у его кровати, как у немого упрёка, и вглядывалась в черты, в которых не было ничего особенного: исхудавшее лицо, щёки с синеватым оттенком, короткие тёмные волосы, прилипшие к вискам, и тонкие пальцы, лежащие поверх простыни, будто он просто заснул. Но что-то в нём было неправильным, необъяснимым — как будто он не принадлежал ни этому месту, ни этому миру. Прошла целая неделя. Город жил, как жил, хотя теперь Реджина стала замечать, что дни не повторяются один в один. Жители — те самые марионетки, чьи слова и движения были когда-то предсказуемы, словно строчки в пьесе, — стали проявлять то, чего не должно быть: кто-то задерживался на улице дольше обычного, кто-то спрашивал о том, что прежде не интересовало, кто-то просто подолгу смотрел на часы, будто чувствуя, что они снова идут. А Реджина видела всё это и чувствовала раздражение, которое нарастало, как тихая, но неизбежная буря. Иногда, сидя за своим рабочим столом, она ловила себя на том, что вовсе не думает о городских делах, не злится на ленивых работников или на нерасторопных жителей, а просто снова и снова возвращается мысленно в больницу. Там — под безликим светом ламп — лежал ребёнок, появление которого стало началом перемен, и она никак не могла отделаться от ощущения, что его взгляд, тот короткий, едва заметный момент, когда он очнулся и посмотрел на неё, всё ещё где-то в глубине сознания, будто прожигает изнутри. Она приходила в больницу под разными предлогами — то проверить, всё ли идёт как положено, то убедиться, что доктор Уэйл не делает ничего лишнего, то просто потому, что ноги сами вели её туда. Иногда она стояла у окна его палаты и наблюдала, как медсестра меняет капельницу, как мерцает монитор, как тонкая рука мальчика чуть шевелится во сне, и ловила себя на мысли, что впервые за много лет чувствует не власть, не триумф, не злость — а тревогу. Странную, незнакомую тревогу, похожую на ту, что она чувствовала когда-то давно, в другой жизни, в другом мире, когда ещё верила в то, что может быть счастлива. Но Реджина не позволяла себе долго оставаться в этих чувствах. Каждый раз, когда они поднимались, она отгоняла их прочь, словно назойливую муху, напоминая себе, кто она есть. Она — мэр этого города, его создательница, его королева. Она — та, кто держит под контролем всё и всех. И всё же, возвращаясь домой вечером, закрывая за собой дверь, она ловила себя на мысли, что впервые за годы проклятья чувствует себя… не одинокой, а скорее растерянной. Как будто в её тщательно выстроенный порядок кто-то тихо проник и оставил щель, через которую проникает сквозняк. Незаметно, ежедневное посещение больницы стало чем-то вроде ритуала, который она не решалась нарушить. И вот в один из таких дней, когда она, как обычно, вошла в коридор с выцветшими бежевыми стенами, наполненный запахом антисептика и старого линолеума, её шаги неожиданно остановились. Из палаты, где лежал мальчик, доносился чей-то тихий голос. Женский, мягкий, чуть певучий, с тем особым оттенком, который бывает у людей, привыкших говорить с детьми или с больными. — Она сказала, что хочет почитать ему вслух, — неуверенно сказала медсестра, словно заранее извиняясь. Реджина нахмурилась, подошла ближе и, остановившись у приоткрытой двери, увидела её. Мэри Маргарет Бланшар — учительница начальных классов, с вечной доброй улыбкой, со слишком ясными глазами и с этим раздражающим, почти светоносным присутствием, от которого хотелось отвернуться. Она сидела рядом с кроватью мальчика, слегка склонившись над раскрытой книгой, и тихо, почти шёпотом, читала держа его руку в своей — так, будто этот жест мог передать ему хоть немного тепла, которого не хватало. — Что вы здесь делаете? — голос Реджины прозвучал холодно и ровно, как удар стекла. — Не помню, чтобы больница превращалась в читальный зал. Мэри Маргарет вздрогнула, обернулась, и на её лице отразилось то самое непоколебимое спокойствие, за которое Реджина ненавидела её ещё больше. — Я… услышала от доктора, что здесь лежит мальчик, — тихо сказала она, не отпуская детской руки. — Он ведь совсем один. Я подумала, может, ему станет легче, если кто-то побудет рядом. Реджина вошла в палату, шаги её были точными и мягкими, но в этом спокойствии ощущалось напряжение, как перед бурей. Она остановилась у изножья кровати, посмотрела на мальчика, потом на так ненавистного ей человека. — У вас слишком много свободного времени, мисс Бланшар, — произнесла она с натянутой улыбкой, которая не имела ничего общего с вежливостью. — Может, вам стоит сосредоточиться на своих учениках, а не на чужих детях? — Это не чужой ребёнок, — сказала Мэри, и в её голосе была та мягкость, что всегда злит сильнее любого крика. — Любой ребёнок — не чужой, если он страдает. И кто-то же должен о нём заботиться, пока он не проснётся. Эти слова, простые и прямые, будто выстрелили в пространство между ними. Реджина почувствовала, как внутри что-то обожгло — не гнев даже, а что-то глубже, почти физическую боль, ту самую, что она когда-то испытывала, когда слышала от матери слова, напоминавшие холодные приговоры. Она шагнула ближе, теперь их разделяли всего несколько шагов. — Этот ребёнок под моей опекой, — сказала она медленно, с нажимом, словно каждое слово было ключом, запирающим невидимую дверь. — И я решаю, кто может быть рядом с ним. Девушка подняла глаза, и в них было столько тихого непонимания, что от этого хотелось кричать. — Почему вы говорите так, будто это что-то плохое — просто быть рядом с тем, кто один? — спросила она. Реджина почувствовала, как кровь ударила в виски. Она ведь не могла объяснить. Не могла сказать, что этот мальчик — не просто ребёнок, что он явился словно из пустоты, что с ним начались трещины в её проклятье, что от него пошло всё то, что разрушает её созданный порядок. Не могла признать, что когда эта женщина с мягкими глазами держит его за руку, в Реджине поднимается не просто раздражение, а ярость, почти животная, как если бы кто-то вторгся в её владения, в её собственную душу. Она наклонилась чуть ближе, произнеся тихо, почти шепотом: — Я благодарна за вашу… заботу, мисс Бланшар. Но этот мальчик не нуждается в посторонней компании. Пауза. — В особенности в вашей. Она развернулась, её каблуки коротко стукнули по плитке, и на мгновение в палате воцарилась тишина, нарушаемая лишь равномерным писком монитора. Мэри Маргарет долго сидела неподвижно, глядя на дверь, через которую Реджина вышла, потом опустила взгляд на мальчика и, едва заметно погладив его руку, сказала тихо: — Всё будет хорошо, малыш. Я верю, что будет. А Реджина, выйдя в коридор, остановилась у ближайшего окна, где в стекле отражалось её собственное лицо — безупречное, ухоженное, холодное. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то дрожит, словно тень, которая не хочет уходить. Почему ей было так невыносимо видеть эту женщину рядом с мальчиком? Почему она чувствовала, будто у неё пытаются отнять что-то, что ещё даже не принадлежало ей? Она не знала. И не хотела знать. ~ Прошла уже вторая неделя. Визиты в больницу все больше начинали вызывать чувство раздражения — не потому что она потеряла интерес, а потому что каждое посещение превращался в испытание: и из-за мальчика, чьё дыхание оставалось ровным, но слишком тихим, и из-за того, что в палате всё чаще появлялась Мэри Маргарет со своей мягкой улыбкой и чашкой горячего какао, принесённой «для того, чтобы тут пахло домом». Это сводило Реджину с ума, хотя внешне она оставалась воплощением сдержанности. В один из таких серых дней, когда весна уже напоминала о себе лёгким запахом талой воды и свежей земли, но город всё ещё оставался под вуалью холодного ветра, Реджину настиг телефонный звонок. — Мисс Миллс, — сказал доктор Уэйл, и в его голосе звучала странная смесь осторожности и удивления, — мальчик… кажется, реагирует. Реджина замерла. На несколько секунд всё вокруг исчезло — звуки, свет, дыхание. Только это короткое слово отозвалось внутри, как удар по хрупкому стеклу: «реагирует». Через двадцать минут она уже входила в здание больницы, и её каблуки гулко отражались от кафельного пола, будто повторяли каждую её мысль. Она шла быстро, не встречаясь взглядом ни с кем, словно всё вокруг было лишь смутным фоном к чему-то главному, тому, что ждало её в конце коридора. Когда она вошла в палату, доктор стоял у изголовья кровати, что-то записывая в блокнот, а Мэри Маргарет сидела рядом — привычная, раздражающе светлая картина. Но теперь в воздухе было что-то другое. Тяжесть ожидания, как перед грозой. — Что значит “реагирует”? — спросила Реджина. Голос её был тих, но натянут, как струна. Доктор поднял взгляд. — У него появились лёгкие двигательные реакции. Под веками движутся глаза, пульс изменился. Иногда он даже чуть приподнимает пальцы. Это может означать, что мозг начинает… просыпаться. Слово «просыпаться» эхом отразилось в её сознании. Реджина подошла ближе, так что теперь могла рассмотреть лицо мальчика: кожа чуть розовее, чем раньше, дыхание ровнее, губы не такие бледные. Старые раны начали сходить, и от некоторых даже следа не осталось, но он по-прежнему выглядел хрупким, почти нереальным, как нарисованный на тонком листе бумаги. И в этот момент, словно отвечая на её присутствие, мальчик едва заметно пошевелился. Совсем чуть-чуть — будто ветер прошёл по одеялу. Уэйл, стоявший у дверей, тут же шагнул ближе, наблюдая за приборами, за линией пульса, которая вдруг стала неровной, будто сердце внутри решило напомнить о себе. — Он реагирует, — тихо сказал врач. — Это не просто рефлекс. Может, он слышит. Реджина застыла. Она смотрела на мальчика и не могла отвести глаз. Казалось, в комнате стало светлее, будто лампы над кроватью внезапно вспыхнули ярче. Под его веками дрогнули тени — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы она почувствовала, как по телу прошла дрожь. Она подошла ближе. Мэри Маргарет поднялась, будто готовая уступить место, но Реджина не смотрела на неё — только на мальчика. На эту крошечную, болезненно хрупкую фигурку под белым покрывалом. — Ты слышишь нас? — выдохнула она, почти беззвучно. Он не ответил. Только дыхание стало чуть глубже, и губы дрогнули, словно во сне. Мэри Маргарет потянулась, чтобы положить ладонь ему на руку, но Реджина вдруг накрыла её своей — неожиданно, инстинктивно, будто защищая ребёнка от чужого прикосновения. Девушка удивлённо подняла глаза, но ничего не сказала. — Думаю, вы уже сделали всё возможное, — тихо сказала Реджина, не убирая руки. — Остальное я возьму на себя. Мэри Маргарет кивнула, не споря, и вышла из палаты, оставив их вдвоём. Тишина стала почти ощутимой. Слышно было, как капает раствор из капельницы, как ровно и тихо дышит мальчик. Реджина стояла рядом, не зная, что заставляет её оставаться. Может, то, что этот ребёнок пришёл из ниоткуда. Может, то, что он напоминал ей о чём-то давно забытом. О собственной боли, когда-то загнанной вглубь, о том одиночестве, которое она давно научилась скрывать за властью, за гневом, за маской ледяного равнодушия. Она вдруг протянула руку и осторожно поправила одеяло, коснувшись его плеча. Тёплого. Настоящего. И внутри неё что-то дрогнуло — тихо, почти незаметно, как слабый ток под кожей. — Кто же ты? — шепнула она. — И откуда взялся? Ответа не было. Только лёгкое, ровное дыхание. Но когда она повернулась, чтобы уйти, её взгляд невольно задержался на лице мальчика — и в этом детском, слишком усталом лице, в этих замкнутых веках ей вдруг почудилось что-то смутно знакомое, как будто она уже видела его когда-то, в другом месте, в другой жизни, и просто не может вспомнить где. ~ Реджина стояла у окна, задумчиво глядя на улицу, и пыталась заставить себя думать о рабочих делах, но мысли всё равно возвращались туда — к мальчику, лежащему на кровати. Уэйл говорил, что мальчик может проснуться в любой момент. И, может быть, именно от этого ожидания в комнате чувствовалась напряжённая тишина, как перед грозой, когда воздух сам не знает, чего боится — грома или внезапного солнца. Реджина подошла ближе, поставила чашку с кофе на прикроватную тумбу и вдруг заметила, как пальцы ребёнка чуть дрогнули. Она замерла. Потом веки мальчика чуть приподнялись, неровно, будто тяжело, и на неё посмотрели глаза — огромные, глубоко-зелёные, почти нереальные в этой бледности лица. В них было что-то странное, не по-детски усталое, будто он прожил не несколько лет, а целую жизнь, длинную и темную. Некоторое время они просто смотрели друг на друга — он, не понимающий, где находится, и она, не готовая к этому взгляду, к этой внезапной живой реальности, что прорезала привычную оболочку холодного спокойствия. — Ты очнулся, — тихо сказала она, не сразу найдя голос. — Всё хорошо. Ты в безопасности. Он не ответил. Только переводил взгляд с неё на потолок, потом на окно, потом обратно — настороженно, как животное, которое не знает, можно ли верить тем, кто рядом. — Тебя нашли без сознания, — продолжила она мягче, делая шаг ближе. — Около леса, на границе города. Мы не знаем, как ты туда попал. Ты можешь сказать мне, как тебя зовут? Мальчик медлил. Губы чуть дрогнули, будто он боролся с самим собой — говорить или промолчать. — Гарри, — наконец выдохнул он. Голос был хриплый, тонкий, почти неуверенный. — Меня зовут Гарри. — Гарри, — повторила Реджина, словно пробуя это имя на вкус. — Хорошо. А фамилия? — Поттер, — тихо ответил он. — Гарри Поттер. Реджина кивнула, сдержанно, стараясь, чтобы голос не выдал удивления. Имя ничего ей не говорило, но в этом звуке было что-то неуловимо важное, будто это слово не просто имя, а ключ к чему-то, что пока скрыто. — Ты помнишь, где живёшь? Где твой дом? — спросила она осторожно, стараясь не давить. Он снова помолчал. Смотрел мимо неё, будто в пустоту, будто там, за стеной, могла скрываться подсказка. — Я был дома, — наконец сказал он. — А потом… не помню. Было… ярко. Очень. А потом — ничего. Реджина чуть нахмурилась, не зная, что подумать. Мальчик говорил слишком спокойно для ребёнка, который, по идее, должен был плакать, бояться, звать родителей. Но в его лице не было паники — только тихое, тяжёлое равнодушие, застывшее в глубине взгляда. Она уже хотела спросить ещё, когда дверь открылась, и в палату вошёл Грэм. Он остановился у порога, слегка кивнув Реджине, и взглядом отметил, что мальчик наконец очнулся. — Доброе утро, — произнёс он мягко, делая шаг ближе. — Ну что, как ты себя чувствуешь, парень? Гарри чуть отпрянул, глаза настороженно метнулись в сторону, тело напряглось — настолько, что это было почти заметно даже под одеялом. — Всё хорошо, — поспешно вмешалась Реджина, бросив на Грэма короткий взгляд. — Он только пришёл в себя. — Понятно, — отозвался тот и чуть смягчился. — Не бойся, малыш. Я — шериф. Просто хочу задать пару вопросов, хорошо? Гарри ничего не сказал. — Мы нашли тебя в лесу, — спокойно продолжал Грэм. — Одного. Без вещей. Ты помнишь, как туда попал? — Нет, — коротко ответил Гарри, и в этом «нет» казалось было больше, чем просто отрицание. Реджина почувствовала, как внутри что-то болезненно шевельнулось — знакомое ощущение чужой замкнутости, которую она знала по себе. — Не дави, — тихо сказала она Грэму, не оборачиваясь. — Он напуган. Шериф кивнул и немного отступил. — Ладно, Гарри, пока отдохни. Доктор сказал, тебе нужно восстановиться. Мы потом всё выясним, не торопись. Но мальчик не расслабился. Он по-прежнему смотрел настороженно, чуть исподлобья, словно каждое слово взрослых могло оказаться угрозой. И только когда Грэм вышел, Реджина снова приблизилась к кровати. — Ты не один, — произнесла она тихо, глядя на него. — Я позабочусь о тебе. Пока мы не выясним, что произошло. Гарри не ответил, но его взгляд, всё ещё холодный, стал чуть менее отстранённым. Он изучал её лицо, словно искал в нём ложь — и, не найдя, просто моргнул, будто позволяя себе на мгновение поверить. Реджина задержалась у кровати дольше, чем планировала. Она не понимала, почему этот ребёнок вызывает у неё такую бурю противоречий — тревогу, жалость, раздражение и какую-то неясную, глубинную боль. Может быть, потому что он напоминал ей саму себя — одинокого, потерянного человека, оказавшегося среди чужих, где никому до него нет дела. Когда она уходила, он смотрел ей вслед — молча, настороженно, но с крошечной искоркой интереса, которая только-только начала пробиваться сквозь толстую корку недоверия. Все дни после пробуждения Гарри, Реджина продолжала навещать больницу как будто это являлось каждодневной неотложной задачей, ее ежедневной привычной рутиной. Гарри уже пришёл в себя окончательно. Он сидел на кровати, облокотившись на подушки, маленький и болезненно худой, с большими зелёными глазами, в которых то и дело вспыхивала осторожная настороженность, будто он всё ещё не поверил, что опасность миновала. На подоконнике стояла чашка с холодным чаем, рядом лежала книга с потрёпанной обложкой — Мэри Маргарет, как добрая душа, оставила её пару дней назад, сказав, что детям полезно читать. Реджина видела, что мальчик ни разу не открыл её: пальцы не оставили ни одной заломленной страницы. — Как ты себя чувствуешь сегодня? — спросила она, входя, и голос её был ровен, но мягче, чем обычно. — Нормально, — тихо ответил Гарри, не поднимая взгляда. Он всё ещё не доверял ей полностью, это было видно в каждом движении — он говорил мало, ел мало, спал беспокойно, словно и во сне опасался, что кто-то может причинить боль. Реджина присела рядом, скрестив ноги и сложив руки на коленях. — Доктор сказал, что ты скоро поправишься. Может, тогда мы попробуем вспомнить, где твой дом? Или кто твои родители? — Я не хочу, — выдохнул он почти шёпотом, и эта фраза прозвучала как стена. Она чуть нахмурилась, но не стала давить. — Почему? Он пожал плечами, упрямо глядя в сторону. — Не знаю. Просто не хочу. Реджина посмотрела на него внимательнее. В этом «не знаю» не было детской растерянности — там была усталость, тяжёлая и непривычная для ребёнка. Она решила сменить тему. — Сколько тебе лет, Гарри? — Пять, — ответил он после короткой паузы, будто впервые задумавшись. Реджина моргнула. — Пять? — повторила она, не скрывая удивления. — Ты уверен? Гарри кивнул. Она медленно выдохнула, наблюдая за худыми руками, за тонкими запястьями, за лицом, которое казалось слишком хрупким, чтобы принадлежать даже пятилетнему ребёнку. Он выглядел не старше трёх, и даже взгляд — усталый, глубокий — не мог скрыть этого противоречия. — Ты ешь плохо, — произнесла она почти укоризненно, будто пытаясь отвести собственное волнение. — Тебе нужно больше сил, Гарри. — Не хочу, — снова тихо ответил он, упрямо отвернувшись к окну. — Почему ты всегда «не хочу»? — не выдержала она, но тут же поймала себя на этом тоне и смягчилась. — Прости. Просто я не привыкла к людям, которые не слушаются. Он молчал. И только спустя несколько долгих минут, когда тишина стала почти ощутимой, произнёс: — Потому что, когда я что-то хочу, — всё становится хуже. Реджина подняла взгляд на него, не сразу находя, что сказать. Она знала, что это не просто детская фраза. В этих словах — опыт. И этот опыт пугал. В какой-то момент, она стала приходить еще чаще. Несколько раз на день, под предлогом проверить состояние ребёнка, но на самом деле — чтобы убедиться, что он всё ещё здесь, что его дыхание ровное, что мир, в котором он появился, не исчез так же внезапно, как пришёл. Она всё чаще ловила себя на том, что задерживается у его кровати дольше, чем следует, что её раздражает каждый раз, когда кто-то другой (особенно Мэри Маргарет) проявляет к мальчику интерес, и что в груди у неё поселилось странное ощущение — не мягкость даже, а тревожное желание защитить. Они говорили мало. Иногда она рассказывала о погоде, иногда о том, как скучна работа мэра — Гарри слушал, не перебивая, редко спрашивал, но в его взгляде появлялось что-то новое, что-то тихое и осторожное — интерес. Однажды, когда она принесла ему яблоко, он впервые позволил себе короткую улыбку — неуверенную, как будто улыбаться он разучился. — Почему ты всё время приходишь? — спросил он однажды, глядя, как она поправляет вазу с цветами у его кровати. — Потому что я хочу убедиться, что с тобой всё в порядке, — ответила она спокойно. — Зачем? — его голос был по-детски прямолинеен, но взгляд — взрослый, будто он заранее не верил в ответ. Реджина задумалась. Почему, действительно? Она могла бы поручить это медсёстрам, Грэму, кому угодно. Она не была женщиной, склонной к заботе, не после всего, что пережила. — Просто потому, — сказала она наконец. — Иногда люди делают то, чего сами не могут объяснить. Он не стал уточнять. Только кивнул, будто принял её ответ как нечто естественное, и снова посмотрел в окно, где на стекле лениво танцевали блики света. Больничные стены, выкрашенные в тот блеклый оттенок бежевого, что будто специально создан для того, чтобы человек в нём не ощущал ни времени, ни цвета, ни тепла, давно стали привычным фоном для Реджины. Ей казалось, что за последний месяц она выучила наизусть каждый поворот коридора, каждый скрип старого паркета под каблуками, каждое вежливое, но уставшее лицо медсестёр. И всё же, когда она в очередной раз вошла в палату, где под серым одеялом сидел мальчик с всё тем же настороженным, но уже не таким болезненным взглядом, внутри у неё кольнуло странное чувство — как будто этот ребёнок, пришедший из ниоткуда, уже успел стать частью её привычного мира. Он поднял глаза, когда она вошла. — Опять вы, — произнёс он тихо, без раздражения, но с той осторожной интонацией, которая стала его неотъемлемой частью. — А ты, как я вижу, снова не спишь, — ответила она, подходя ближе и кивая на недопитый чай у его кровати. — Доктор будет недоволен. Гарри пожал плечами, словно этот «доктор будет недоволен» не имел к нему никакого отношения, и снова уставился в окно, где стекло отражало слабый мартовский свет — холодный, но уже с едва заметным намёком на весну. Доктор Уэйл вошёл вскоре после неё — в своём неизменном белом халате, с кипой бумаг в руках, с той самой уверенной манерой говорить, которая придавала любому его слову вес. Он поприветствовал Реджину коротким кивком и взглянул на мальчика с удовлетворённой профессиональной улыбкой. — Ну что ж, мисс Миллс, — начал он, — могу вас обрадовать: наш юный пациент полностью восстановился. Анализы в норме, температура стабильная, никаких следов травм или осложнений не осталось. Если бы не его… — он сделал лёгкую паузу, — редкая склонность к молчанию, я бы сказал, что мальчик готов покинуть больницу уже сегодня. Реджина, стоявшая рядом с кроватью, слегка напряглась, будто эти слова задели в ней какую-то невидимую жилку. — Сегодня? — переспросила она, слишком спокойно. — Вы уверены, что стоит так спешить? Доктор пожал плечами, привычно добродушно. — Он здесь почти месяц, Реджина. Его не держат никакие медицинские причины. Конечно, мы можем оставить его на пару дней, но смысл? Эти слова, произнесённые почти небрежно, повисли в воздухе, и именно в этот момент дверь в палату открылась, и на пороге появился Грэм — в своей тёмно-зелёной рубашке, с небрежно застёгнутым воротом и всё тем же выражением лёгкой обеспокоенности на лице, каким он, кажется, встречал любое происшествие в Сторибруке. — Доброе утро, — произнёс он, коротко кивнув. — Надеюсь, не помешал? — Как всегда, вовремя, шериф, — сухо ответила Реджина, хотя на самом деле ей совсем не хотелось его видеть. Грэм имел редкий талант появляться именно тогда, когда она меньше всего была готова к чужим вмешательствам. Он перевёл взгляд на мальчика, потом на доктора. — Я получил отчёт. Говорят, мальчик идёт на поправку? — Уже полностью здоров, — подтвердил Уэйл. — Так что я только что обсуждал с мэром, что делать дальше. Грэм вздохнул, чуть почесал подбородок. — Я отправил несколько запросов в соседние округа, но, как и прежде, никаких заявлений о пропаже ребёнка не поступало. Никаких следов, никаких совпадений. Это звучало неправдоподобно, нелогично, неправильно. В мире, где матери теряют детей из-за одной минуты невнимательности, в мире, где люди срываются с ног, чтобы найти хоть след, хоть намёк на пропавшего ребёнка, — никто не искал Гарри. На мгновение наступила тишина, нарушаемая только лёгким стуком пальцев Гарри о край постели. Он внимательно слушал разговор, не произнося ни слова, но по тому, как его взгляд метался между взрослыми, было видно, что он понимал больше, чем они думают. — Так вот, — продолжил Грэм, — я думаю, что единственное разумное решение — отправить его в Бостон. Есть несколько хороших приютов, где мальчиком займутся специалисты. Там безопасно, там есть условия… — Приют, — произнесла Реджина медленно, почти с отвращением. Слово прозвучало как приговор. Грэм, не уловив тон, пожал плечами. — Мы не можем просто оставить его здесь, в больнице. Это не место для ребёнка. Доктор согласился. — Верно. Мы сделали всё возможное со своей стороны. Теперь нужно, чтобы кто-то взял на себя ответственность. Ответственность. Слово будто отозвалось внутри неё эхом. Реджина стояла, глядя на мальчика, который теперь уже не просто «случайно найденный ребёнок». В его взгляде, направленном прямо на неё, было что-то, что трудно было объяснить: смесь доверия и страха, молчаливого ожидания и какой-то тихой, отчаянной просьбы, которую он, кажется, даже не осознавал. — Нет, — тихо сказала она. — Что “нет”? — удивился Грэм. — Я не позволю отправить его в приют, — произнесла она твёрдо, и теперь в её голосе не было колебаний. — Он останется здесь. Грэм нахмурился. — Здесь? Где — в Сторибруке? Реджина, это не имеет смысла. У нас нет сиротских домов, и ты прекрасно это знаешь. Она повернулась к нему, и в её взгляде появилась та властная сталь, которой он привык бояться. — Тогда я возьму его к себе. Доктор Уэйл, казалось, даже перестал дышать. — Простите, вы… что? — Вы всё слышали, — отчеканила она. — Если официально оформить всё по закону — временную опеку, усыновление, — я готова. Грэм уставился на неё, не веря ушам. — Реджина, ты уверена? Это серьёзный шаг. — Я более чем уверена, — сказала она, но сама себе удивилась, насколько легко это прозвучало. Словно где-то глубоко внутри решение уже было принято раньше, ещё до того, как её разум успел осознать. Она почувствовала, как сердце бьётся быстрее, как будто само тело восстало против мысли о том, что этот мальчик, этот чужой ребёнок, уйдёт куда-то, исчезнет за стенами Бостона, растворится в чужих руках, в серых интернатах, где никому до него не будет дела. Грэм перевёл взгляд на Гарри. — А ты, парень? — спросил он мягко. — Что скажешь? Мальчик долго молчал. Казалось, он обдумывает не столько вопрос, сколько саму возможность выбора. Для него, привыкшего к тому, что выбор всегда делают за него, само это «что скажешь» звучало непривычно. Он смотрел на Реджину — прямо, пристально, будто пытаясь разглядеть в ней ответ, который не может найти в себе. — Я… — начал он и осёкся. Потом сглотнул и продолжил чуть громче, — я не хочу в приют. — Значит, ты согласен остаться со мной? — спросила Реджина, и голос её, хоть она и старалась, дрогнул. Он кивнул. Осторожно, с недоверием, но кивнул. И это было решением. Доктор тихо выдохнул, будто пытаясь сбросить с себя напряжение. — Тогда я подготовлю документы для выписки, — сказал он наконец. Грэм покачал головой, но промолчал. Он знал, что переубеждать её бесполезно. Если Реджина Миллс что-то решила — это не обсуждается. — Я разберусь со всеми нюансами опеки, — решительно высказала Реджина. Доктор что-то пробормотал про формальности, подписи, необходимость уведомить социальные службы, но Реджина уже почти не слышала. Её мысли текли куда-то глубже, туда, где слово «разберусь» означало нечто большее, чем просто обещание самой себе. Она знала, к кому обратиться. Точнее, всегда знала — просто не хотела снова произносить это имя. Мистер Голд. Румпельштицхен. Человек, с которым заключают сделки только те, кто слишком горд, чтобы признать, что нуждается в помощи, и слишком умён, чтобы не понимать, чем это может обернуться. Она опустила взгляд на мальчика, который снова опустил голову, будто боялся, что разговор о нём закончится чем-то неприятным. Реджина подошла к нему и опустилась на край постели. — Значит, решено, — сказала она спокойно. — Ты останешься со мной. Он не ответил, только кивнул и снова посмотрел в окно. Но в его глазах — тех самых, ярких, но будто притушенных от пережитого — мелькнул слабый огонёк. Настороженный. Едва заметный. Но живой. А Реджина, глядя на него, впервые за долгое время почувствовала, что её собственное сердце — то самое, давно запертое под слоями льда и власти — тоже начало медленно оттаивать.