Глава 4

Машина мягко урчала, катясь по узким улицам Сторибрука, где дома стояли почти одинаковые — выкрашенные в пастель, с резными ставнями и тихими дворами, за которыми прятались чужие жизни. День клонится к вечеру, небо тёплое, ещё не сумеречное, но уже с тем золотистым оттенком, каким оно бывает только в маленьких городах у моря. Свет ложился на капот ровными бликами, отражаясь в стекле, будто кто-то сверху рассыпал горсть янтаря. Гарри сидел на пассажирском сиденье — прямой, настороженный, с руками, аккуратно сложенными на коленях. Белый больничный свитер на нём был чуть велик, штаны подвёрнуты, ботинки — чужие, староватые, но чистые. Он не сводил взгляда с дороги, будто боялся, что, если моргнёт, всё исчезнет, и он снова проснётся там, где холодно и темно, где запах жареного бекона утром значил не заботу, а испытание. Реджина бросала на него взгляды краем глаза — не слишком часто, чтобы не напугать, но достаточно, чтобы убедиться, что он не исчезнет, что он действительно рядом. Ей всё ещё не верилось. Не укладывалось в голове само сочетание: мой сын. Даже не в переносном смысле — в самом прямом, официальном, настоящем. Она, Реджина Миллс, мэр Сторибрука, женщина, которая привыкла решать судьбы, теперь решала чью-то жизнь — одну конкретную, детскую, хрупкую, доверчивую, и от этой мысли внутри словно переворачивалось что-то непослушное, тяжёлое, похожее на страх и восторг одновременно. — Тебе удобно? — спросила она наконец, чуть мягче, чем обычно. Гарри кивнул. — Да, мэм. Она чуть заметно вздрогнула от этого “мэм” — слишком официально, слишком… взрослый оттенок в детском голосе. — Можно просто “Реджина”, — сказала она. — Или… как тебе удобно. Он снова кивнул, не поднимая взгляда. Несколько минут они ехали молча. Машина мягко гудела, радио играло едва слышно — какой-то старый джаз, тихий, уютный, но немного грустный. — Ты раньше ходил в школу? — спросила она, будто между прочим, но на самом деле каждое слово подбирала тщательно. — Да, — тихо ответил Гарри. — В Литтл Уингинг. Она кивнула, хотя понятия не имела, где это. — И тебе там нравилось? Пауза. — Не очень, — сказал он. — Почему? Он пожал плечами, будто это было неважно. — Просто не очень. Она заметила, как он чуть сжался, и не стала настаивать. Внутри что-то неприятно кольнуло. Это «не очень» звучало так, будто за ним стояла не детская скука, а нечто другое — то, о чём не рассказывают, если не уверены, что тебя не осудят. — Ну, ничего, — сказала она тихо. — В Сторибруке школа хорошая. Учителя — внимательные. Уверена, тебе понравится. Он не ответил, только кивнул. — А у тебя был… кто-то из друзей? — продолжила она после короткой паузы. — Немного, — произнёс Гарри. — Один мальчик… но он потом не хотел больше играть. Голос у него был тихий, ровный, но слишком ровный, будто тщательно удержанный от дрожи. Реджина снова промолчала. — А пироги ты любишь? — вдруг спросила она, сама не ожидая, что именно это слово сорвётся первым. Гарри чуть приподнял голову. — Пироги? — Да. Ну, например, яблочный, вишнёвый, тыквенный… — в её голосе мелькнуло почти весёлое нотка. — Или ты больше любишь что-то вроде печенья? Он пожал плечами. — Я не знаю. Я ел только мясной. Иногда. — Только мясной? — переспросила она мягко, и сердце чуть дрогнуло. Он кивнул. — Миссис Дурс… — начал он, но осёкся, будто споткнулся о собственное слово. — Они… не часто готовили сладкое. Она не спросила, кто такие “они”. Просто сказала: — Тогда попробуем что-то новое. У меня дома всегда есть яблоки. Может, испечём вместе? Он поднял на неё взгляд — впервые за всю дорогу. — Вместе? — Да. Я не очень хороший пекарь, но думаю, вдвоём у нас получится, — она улыбнулась. Он кивнул, и в его глазах мелькнул крошечный, едва заметный отблеск тепла, словно в глубине души он позволил себе поверить, что это возможно — что его действительно приглашают не просто в дом, а в жизнь. Машина свернула на длинную улицу с аккуратными газонами, и впереди показался её дом — величественный, строгий, как всё, что она строила вокруг себя: белые колонны, высокий крыльцо, ухоженный сад. Для неё он всегда был символом порядка, идеального фасада, за которым пряталась пустота. Теперь этот фасад должен был стать домом для двоих. Она припарковалась, заглушила двигатель, на секунду задержала руки на руле. — Ну вот, — сказала тихо. — Добро пожаловать домой, Гарри. Он не ответил, просто сидел, глядя на дом. Он выглядел не испуганным, скорее — потерянным, будто не знал, можно ли верить тому, что перед глазами. Реджина вышла первой, обошла машину, открыла ему дверь. — Пойдём. Он послушно спустился, и пока они шли по дорожке, она заметила, как он чуть замедлил шаг перед дверью — словно собирался постучать, прежде чем войти. Она открыла сама. — Тебе не нужно стучать, — сказала с улыбкой. — Это теперь и твой дом тоже. Он посмотрел на неё — медленно, с сомнением, будто проверяя, правда ли. Потом шагнул внутрь. Воздух был наполнен мягким ароматом воска и ванили — запах, который она любила. Гарри оглядывался, всё ещё не решаясь дотронуться ни до чего. Дом казался огромным, слишком чистым, слишком правильным. Ему, привыкшему к тесным углам и жёстким взглядам, это всё было почти нереально. — Здесь будет твоя комната, — сказала она, открывая дверь на втором этаже. — Я ещё не успела всё подготовить, но завтра поедем в город, купим всё, что нужно. Постель, одежду, игрушки… Он кивнул. — Спасибо. — Пожалуйста, — она улыбнулась. Когда она вышла, оставив его одного, Гарри стоял посреди комнаты, глядя на аккуратно заправленную кровать и окно с видом на сад. Он осторожно провёл рукой по покрывалу, словно боялся испачкать. Потом сел на край кровати и замер. Впервые за долгое время он не знал, чего ждать дальше. Никто не кричал. Никто не говорил, что он должен быть «полезным». Просто тишина. И мягкий запах яблок с кухни. Внизу Реджина стояла у стола, наливая себе бокал воды. Руки всё ещё чуть дрожали — не от страха, а от какого-то нового, непривычного чувства. Она посмотрела в потолок, будто могла видеть через него — маленькую тень, сидящую в новой комнате. “Сын”, — подумала она. И впервые позволила себе улыбнуться без контроля, без расчёта. Просто потому, что так хотелось. Ночь прошла странно. Гарри лежал в мягкой, слишком широкой кровати, на простынях, которые пахли лавандой и чистотой, и не мог заставить себя закрыть глаза дольше, чем на несколько секунд. Каждый раз, когда веки тяжело опускались, внутри поднималось тревожное ощущение, будто стоит уснуть — и всё исчезнет: запах, мягкость, покой, и даже этот дом, и женщина с карими глазами, которая почему-то не крикнула на него, не оттолкнула, не назвала уродом. Он лежал неподвижно, прислушиваясь к звукам — как старинные часы внизу мерно отсчитывают время, как где-то скрипит дерево за окном, как будто дыхание самого дома, — и всё думал, что, может быть, это сон. Может, он умер тогда, в том свете, и теперь видит то, чего так хотел: дом, где никто не злится, где не нужно прятаться в чулане, где можно просто быть. Но сон не заканчивался. Он то садился, то снова ложился, поджимая ноги, будто пытаясь стать меньше, невидимее, чтобы никто не заметил, что он здесь. К рассвету глаза горели от усталости, но он всё равно не заснул. Когда утро пришло — светлое, немного прохладное, с влажным запахом травы из сада, — он уже сидел на кровати, скрестив руки и устало глядя в окно. Мир за стеклом был тихим, живым, реальным — слишком реальным, чтобы быть иллюзией. И всё же страх не отпускал. Дверь тихо приоткрылась, и Реджина заглянула. Она выглядела чуть взъерошенной, без привычной идеальной причёски, в домашнем халате цвета кофе с молоком. — Доброе утро, — сказала она спокойно, как будто это было самое естественное утро на свете. — Ты уже проснулся? Он кивнул. — Как спалось? — Хорошо, — ответил он почти мгновенно, и она уловила эту поспешность — слишком выверенную, слишком вежливую. Она не стала настаивать. — Я приготовила завтрак. Спускайся, когда будешь готов, — сказала она, улыбнувшись. Он снова кивнул, и она закрыла дверь, уходя, оставив после себя легкий запах ванили и чего-то тёплого, почти домашнего. На кухне пахло кофе, тостами и свежими яблоками. Солнечные лучи падали через большое окно, окрашивая всё в мягкий янтарный свет. Реджина стояла у плиты, помешивая овсянку, и впервые за долгое время её движения были неспешными, почти ленивыми, будто ей не нужно было торопиться никуда, ни за кем, ни от кого. Когда Гарри вошёл — тихо, словно боялся, что громкий шаг разрушит этот уютный мир, — она обернулась. — О, вот и ты, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал просто, но в нём всё равно прозвучала нотка облегчения. — Садись. Он сел на край стула, как будто ожидал, что его сейчас попросят пересесть. Руки сложил на коленях, глаза опустил. Реджина поставила перед ним тарелку с кашей, рядом стакан сока, и — на отдельной тарелке — кусочек пирога, который она испекла вечером, решив, что не может пустить ребёнка в новый дом без чего-то сладкого. — Это яблочный, — сказала она, замечая, как он смотрит на пирог. — Помнишь, мы вчера говорили? Он кивнул, но к пирогу не притронулся. Лишь осторожно взял ложку и начал есть овсянку — медленно, будто проверяя, можно ли действительно есть столько, сколько хочешь. Реджина села напротив, наблюдая, не слишком пристально, но внимательно. Он выглядел уставшим, под глазами залегли лёгкие тени, взгляд — тот самый, яркий и потухший одновременно. — Ты мало спал? — спросила она негромко. Он пожал плечами. — Просто не хотелось. — Если тебе что-то нужно… или что-то не так, — сказала она, делая глоток кофе, — ты можешь мне сказать. Я не кусаюсь, — добавила с лёгкой улыбкой, пытаясь смягчить напряжение. Он едва заметно усмехнулся, но взгляд снова опустил. Некоторое время они ели в тишине. Было слышно лишь тиканье часов и шелест ветра за окном. Когда он наконец решился попробовать пирог, это было почти как жест доверия. Маленький кусочек, осторожно, с вниманием — будто это не просто еда, а символ. Он прожевал, посмотрел на неё, и тихо, но очень искренне сказал: — Вкусно. Она почувствовала, как внутри что-то странно защемило, мягко и светло. — Я рада, — сказала она просто. — Может, вечером сделаем ещё один? Вместе, как я обещала. Он кивнул, неуверенно, но с какой-то крошечной искрой в глазах. После завтрака было решено отправляться в город. Реджина стояла у машины, закрывая сумочку, и на мгновение задержала взгляд на доме — большом, строгом, с идеально подстриженными кустами у фасада, — доме, который всегда казался ей слишком безупречным, слишком пустым, слишком похожим на витрину жизни, а не на саму жизнь. Теперь, когда в нём жил ребёнок, казалось, будто стены стали мягче, воздух — теплее, и даже тишина внутри не давила, а просто ждала, когда её заполнят чьи-то шаги. Гарри стоял рядом, немного растерянный, в чужом свитере, который был ему велик, и в ботинках, слегка сбитых у носков — больничная одежда, выданная временно. Волосы всё ещё взъерошенные, глаза — зелёные, удивлённые, как будто каждый новый звук был для него испытанием. Он не знал, куда смотреть, поэтому чаще всего просто глядел вниз, на свои руки, будто проверяя, что они всё ещё принадлежат ему, что всё это — правда. — Готов? — спросила Реджина, оборачиваясь к нему. Он кивнул, но не сказал ни слова. — Сегодня у нас с тобой целая программа, — продолжила она, стараясь, чтобы голос звучал мягко и спокойно, словно они не впервые идут куда-то вместе, а просто продолжают обычную жизнь. — Сначала одежда, потом, думаю, стоит заглянуть в книжный, а потом я покажу тебе парк. Она открыла дверцу машины, помогла ему устроиться на заднем сиденье, и, когда двигатель мягко загудел, Сторибрук начал проплывать за окнами — тот самый город, что она создала по своей воле, в котором всё было под контролем. И всё же теперь, когда она ехала по этим улицам, ей впервые казалось, будто что-то действительно изменилось, будто даже воздух стал чуть свежее. Гарри смотрел в окно, почти не мигая. В его взгляде было странное сочетание тревоги и любопытства: он наблюдал за людьми, за витринами, за машинами, словно видел не просто улицы, а саму идею мира, в котором можно существовать без боли. — Это твой город? — спросил он вдруг, почти шёпотом, будто боялся нарушить гармонию вокруг. — Да, — ответила Реджина, сдержанно улыбнувшись. — Можно сказать, мой. Я здесь мэр. Он кивнул, но в его взгляде не было понимания, только лёгкое удивление: мэр — слово, которое, кажется, ничего для него не значило. Они остановились у магазина одежды. На витрине висели аккуратно выглаженные куртки, рубашки, яркие детские вещи, и всё это казалось слишком нарядным рядом с тем, в чём стоял Гарри — тонкий, маленький, словно едва помещающийся в этом мире. Реджина взяла его за руку — неуверенно, как будто проверяя, не отдёрнет ли он. Он не отдёрнул, но напрягся, будто от неожиданного прикосновения ток пробежал по коже. — Всё хорошо, — сказала она тихо. — Просто пойдём. Внутри магазина было тепло, пахло новой тканью, духами продавщицы и чем-то сладким — возможно, ароматизированными свечами у стойки. Женщина за прилавком, миссис Гудвин, улыбнулась, заметив мэра, и сразу же направилась к ним. — Мисс Миллс! Доброе утро! Какое приятное совпадение! — её голос был слишком звонким, слишком доброжелательным, и Гарри инстинктивно сжался, спрятавшись за спину Реджины. — Доброе утро, — вежливо ответила Реджина. — Нам нужно подобрать одежду для мальчика. — Конечно, конечно, — сказала женщина, взглянув на Гарри, и в её глазах мелькнуло лёгкое недоумение — как будто она не могла вспомнить, чей это сын. — Сколько ему лет? — Пять, — ответила Реджина. Продавщица кивнула и пошла к рядам с детской одеждой, бросая через плечо приветливые замечания, которые Гарри, казалось, вообще не слышал. Он стоял, опустив глаза, боясь сделать неверный шаг, боясь что-то задеть. Когда Реджина протянула ему куртку, он взял её осторожно, будто это был не кусок ткани, а что-то ценное, что может легко испортить. — Можешь померить, — сказала она. Он молчал, смотрел на куртку, потом на неё, будто не понимал, правда ли это можно. — Иди, там зеркало, — мягко добавила она. Он кивнул, натянул рукава, и, глядя в зеркало, долго рассматривал себя. Не с восторгом, не с радостью — с тем странным, тяжёлым вниманием, с каким человек впервые видит себя в другом мире. — Подходит? — спросила Реджина. — Не знаю, — тихо ответил он. — Ну… тебе удобно? — решила она зайти с другой стороны. — Наверное. Её сердце болезненно сжалось — от этого “наверное”, в котором звучали годы недоверия, неуверенности, привычки подстраиваться. — Хорошо, возьмём, — сказала она, будто не заметила, и, не дожидаясь его реакции, положила куртку в корзину. Покупки продолжались долго. Реджина подбирала, примеряла, спрашивала, советовалась, а Гарри лишь послушно выполнял, что скажут, не выражая ни особого интереса, ни протеста. Когда продавщица улыбнулась ему, протягивая новую шапку, он растерялся, будто не знал, как реагировать, и только тихо пробормотал “спасибо”, не поднимая глаз. Но в какой-то момент, когда Реджина показала ему рубашку — тёплую, мягкую, в клетку, — он вдруг, впервые за всё время, сам потянулся к ней. — Можно эту? — спросил он, и голос прозвучал почти живо. Реджина посмотрела на него, почувствовав, как изнутри распускается что-то светлое. — Конечно, можно, — ответила она. — Даже нужно. После долгих часов, проведённых в магазинах, где хлопки ткани, шелест пакетов и голоса людей звучали для Гарри слишком громко, они, наконец, вышли на улицу. День медленно переваливал за обед. Воздух был тёплый, лёгкий, пах чем-то выпеченным, будто весь Сторибрук жил под ароматом ванили и корицы. Реджина, глядя на мальчика, отметила, что он немного устал — плечи опущены, шаг осторожный, глаза, хоть и внимательные, но уже подёрнуты усталостью. — Думаю, пора передохнуть, — сказала она, улыбаясь уголком губ. — Ты, наверное, голоден? Он чуть пожал плечами, будто не знал, что должен ответить, и тихо произнёс: — Немного. — Тогда зайдём к бабушке, — предложила она. Он поднял взгляд, в котором мелькнула неуверенность, будто слово бабушка вызвало недоумение. — Это кафе, — пояснила она мягко. — Тут подают лучшие пироги во всём городе. Они подошли к знакомому фасаду с витражами и вывеской “У Бабушки”. Изнутри доносился звон посуды, смех, запах кофе и жареного бекона, смешанный с чем-то сладким — запахом, который создавал ощущение домашнего уюта даже у тех, кто этого дома никогда не имел. Когда они вошли, Гарри машинально замедлил шаг — свет, шум, разговоры за столиками будто прижали его к месту. Реджина, заметив, как он напрягся, чуть наклонилась к нему: — Всё в порядке, Гарри. Просто люди разговаривают, смеются… ничего плохого. Он кивнул, не поднимая глаз. Они сели за столик у окна, где за стеклом медленно шёл вечер. Гарри устроился напротив, всё так же с прямой спиной, руки на коленях, словно ждал указаний. — Что будешь? — спросила она, разглядывая меню. — Не знаю… — он произнёс это осторожно, будто за неправильный ответ могли наказать. — Здесь есть пироги — яблочный, черничный, вишнёвый. Есть яичница, хрустящая картошка и каши. Есть горячий шоколад, какао… или сок, если хочешь. Он помолчал, потом тихо сказал: — Черничный… можно? — Конечно, можно, — ответила она, сдерживая внезапное тепло внутри. — И какао? — Да. Официантка принесла заказ быстро. Горячее какао в кружке с лёгкой пенкой и два щедрых кусочка пирога, от которых поднимался аромат свежей выпечки. Гарри, прежде чем дотронуться до ложки, посмотрел на Реджину, будто проверяя, можно ли уже. Она кивнула, и он осторожно взял кусочек, попробовал, и в глазах промелькнуло короткое, почти невидимое выражение — что-то вроде удивления и растерянного удовольствия. — Вкусно? — спросила она. Он кивнул, не решаясь говорить с полным ртом. Некоторое время они ели молча. За соседними столиками кто-то смеялся, играла тихая музыка из старого радио, и всё вокруг казалось таким обычным, что от этого обычного становилось как-то щемяще хорошо. Реджина отставила чашку и сказала: — Я подумала… ты ведь жил в другом месте раньше. В большом городе? Он перестал есть и опустил взгляд в тарелку. — Наверное, — ответил он спустя несколько секунд. — Там было… шумно. И много людей. — Ты скучаешь по нему? Он пожал плечами. — Не знаю. Я… не думаю об этом. — А читать ты любишь? — спросила она, решив сменить тему. Он чуть оживился, но всё ещё говорил тихо: — Иногда. Когда можно. — Когда можно? — мягко повторила она. Он посмотрел в сторону, будто пожалел, что сказал лишнее. — Просто… не всегда было где. Реджина почувствовала, как внутри всё холодеет, но виду не подала. Она улыбнулась. — В моём доме есть библиотека. Большая. Завтра покажу тебе, там книги на все вкусы. Может, выберешь что-то себе. Он кивнул, и на этот раз это кивание было чуть увереннее. Некоторое время они молчали, наслаждаясь тишиной, и Реджина вдруг подумала, что давно не делала ничего настолько простого — просто не спешила, просто сидела и смотрела, как кто-то ест пирог, как пар поднимается от кружки, как жизнь в Сторибруке течёт своим тихим, упорядоченным ходом. Когда они вышли из кафе, воздух был прохладнее, день медленно клонился к вечеру, и над крышами домов уже тянулись тонкие полосы облаков, окрашенные в нежное розовато-золотое. Реджина предложила прогуляться, и Гарри послушно пошёл рядом. Они шли по улице, мимо витрин и фонарей, и город жил вокруг — женщины возвращались из магазинов, подростки катались на велосипедах, кто-то выгуливал собаку. — Это главный парк, — сказала Реджина, когда они подошли к аллее, где раскинулись зелёные деревья, аккуратные дорожки и стояли детские качели. — Здесь любят гулять семьи. Мы можем прийти сюда, если захочешь. Гарри остановился у качелей, глядя на них так, будто впервые видит. Потом посмотрел на детей, которые катались — смеялись, толкали друг друга, спорили. — Они… не дерутся, — сказал он почти удивлённо. — Нет, — ответила она мягко. — Здесь никто никого не обижает. Он ничего не сказал, но в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое — желание поверить. Они медленно шли по парку. Где-то вдали слышались голоса, шелест листвы, лёгкий звон велосипедного колокольчика. Реджина говорила спокойно, не торопясь, словно каждое слово должно было осесть где-то глубоко в душе мальчика: — Через несколько дней я хочу показать тебе школу. Она небольшая, но хорошая. Учителя добрые. Там дети твоего возраста. Если ты не против, я бы хотела, чтобы ты пошёл туда. Он остановился, нахмурился. — Школа… — повторил он, как будто пробуя слово на вкус. — Не бойся, — сказала она, заметив его выражение. — Там не так, как… где ты был раньше. Это другое место. Он смотрел на землю, молчал долго, и лишь потом кивнул. — Хорошо. Они продолжили идти, и теперь он шагал чуть ближе к ней. Солнце опустилось, зажглись фонари, и город наполнился мягким светом, который будто растекался по улицам. Реджина смотрела, как Гарри, при каждом встречном взгляде, чуть съёживается, но всё равно идёт вперёд — маленький, хрупкий, но упрямо движущийся навстречу новой жизни. Когда они вернулись домой, было уже темно. Реджина помогла ему снять куртку, поставила пакеты у двери. — Завтра разберём всё, ладно? Он кивнул, устало зевая. — Хочешь перед сном какао? — спросила она. — Нет, спасибо, — ответил он, тихо, но с лёгкой, почти заметной благодарностью в голосе. Она проводила его до комнаты и уже хотела уйти, но вдруг он, не глядя на неё, сказал: — Спасибо… за пирог. Реджина замерла, потом улыбнулась. — Не за что, Гарри. Когда она вышла, он ещё долго не ложился, стоял у окна, глядя на огни Сторибрука, на мягкий свет фонарей, на спокойный город, где никто не кричал и не швырял предметы. Где всё было по-настоящему. И всё же он не мог уснуть — страх был рядом, тихий, невидимый: а вдруг всё это исчезнет, стоит лишь закрыть глаза. И потому он сидел, пока небо не стало совсем чёрным, а потом, утомлённый, незаметно провалился в короткий, тревожный, но реальный сон. А Реджина, проходя по коридору, остановилась у его двери и долго слушала тишину. И впервые за много лет ей хотелось, чтобы эта тишина длилась вечно.