Часть 1

"Последние несколько лет я представляла себе одно и то же. Холод. Концентрированный, точечный, идеально круглый холод у виска. Лёгкая окружность радиусом в считанные миллиметры, что вот-вот прожжёт собой всё. В этот момент рождается маниакальное ожидание. Сердце пытается вырваться из грудной клетки, выскочить на свободу. А мозг уже верит, что это маленькое металлическое кольцо мигом накалится докрасна, и всё вокруг перестанет существовать. Прекратится. В живых останутся лишь глаза. Ни разу не моргая, они будут смотреть на одно - на тебя. На твоё лицо... Ноги у Маши подкосились в тот же миг, когда рядом прозвучал грубый мужской голос. – Уходи! Вокруг царил чистый кошмар, каждая секунда которого пополнялась новыми сверхъестественными событиями. На протяжении последних нескольких минут брызги фиолетовой крови становились всё чаще, так же, как и страшные звуки. Всё начиналось с громкого топота и заканчивалось раздирающими криками уродливых существ. Разум девочки легко сравнивал окружение с адом, а видимость была катастрофически маленькой, ведь абсолютно каждый уголок вокруг был заполнен самым жутким кошмаром и самым серьёзным соперником – мраком. Маша судорожно вглядывалась в темноту, пытаясь угадать, кто ещё прячется в этих бесконечных коридорах метро, кроме того единственного, кто стоял сейчас между ней и безумием — парня в жёлтой куртке. Она знала, что каждый первый из этих тварей ковыляет на двух ногах, скаля изуродованное лицо в вечном хихикающем оскале; каждый второй раздут чудовищным брюхом, а у каждого третьего в руке поблёскивает заточка или ржавый нож. Их было слишком много. Они рождались прямо из темноты, сплетаясь в толпы, чтобы потом с животной похотливостью наброситься на единственную девчонку и растерзать того единственного, кто осмелился им перечить. — Забери из рюкзака нож и уходи! — выкрикнул парень, не оборачиваясь. — Их нельзя копить в одном месте, затопчут! — Но куда?! — в отчаянии выдохнула Маша, вцепившись мёртвой хваткой в его куртку. — К выходу из метро, я сказал! Там встретимся! — он дёрнул плечом, но она не отпускала. — В рюкзаке нож, левый карман! — рявкнул он, и в его голосе прорезалась такая сталь, что Маша невольно вздрогнула. — А ты?! — закричала она, чувствуя, как по щекам текут слёзы, но не замечая их. — Ты мне только хлопот добавишь, если будешь столбом стоять! — он резко развернулся к ней, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние, смешанное с яростью. — И оба подохнем! Живо! Не успела Маша и глазом моргнуть, как его рука грубо оттолкнула её в сторону. Она споткнулась, но пальцы сами нащупали лямку портфеля. И прежде чем сознание успело обработать происходящее, тело уже рвануло вперёд, в скользкую темноту перехода, под аккомпанемент собственного бешеного пульса, колотящегося где-то в горле. Глаза лихорадочно шарили по полу, пытаясь различить хоть какие-то указатели, хоть какую-то ниточку к спасительному выходу. Всю жизнь она легко ориентировалась без нужной информации в московских подземных лабиринтах. Но именно сейчас, содрогаясь всем телом и пуская слёзы, она искала любые подсказки, что проложат ей путь наружу. Там, где происходящее не кажется столь безумным. Взгляд девочки еле успел зацепиться за поручни и первые ступени идущего вверх эскалатора, как в ту же секунду её живот внезапно обхватили две руки и жестоко кинули в противоположный от выхода угол. Из темноты по частям проявляется худощавое голое туловище, покрытое серой обвисшей кожей, с облезлой отвратной головой и мёртво-бежевыми глазами. Тварь стремительно ползла на четвереньках к Маше, что судорожно разыскивала в сумке холодное оружие. Её маленькая рука едва ухватилась за рукоять ножа, но уже через пару мгновений и сумка, и нож улетели в сторону. Липкие, словно покрытые слизью руки, начали жадно ползти по ней, начиная с волос, щёк и шеи. Последний метр воздуха испарился - теперь тварь дышала ей в лицо, пальцы впивались в бедро, оставляя синяки даже через джинсы, а гнилостное дыхание обжигало шею. — Пожалуйста… Хватит… — Вырывалось у Маши прерывистым шёпотом. Где-то в глубине сознания теплилась надежда, что это всего-навсего сон, что вот-вот она очнётся в своей кровати, где нет ни липких рук, ни этого ужаса – только привычные стены и тишина раннего утра, но реальность продолжала неумолимо наступать. Руки монстра настырно приближались к интимным местам, но, когда его уродливая физиономия полезла к зарёванному, отчаянному лицу девочки, внезапно в округе проревел пистолетный выстрел. В следующий миг почти всё лицо Маши было измазано фиолетовой кровью, а голова твари, как и вся туша, безжизненно лежала на её ногах. Нервно стряхнув с себя окровавленный труп, девчонка затаила дыхание и уставилась в сторону выстрела. Из клубящегося тумана, будто сама тьма приняла человеческую форму, медленно проступил Женя – его бледное лицо, испачканная фиолетовой кровью одежда, тёмные круги под глазами и дымящийся ствол в руке стали для Маши самым желанным зрелищем, от которого сердце, наконец, перестало бешено колотиться. — Метко… – Устало, но довольно проговорил Женя, взглянув на лежащее рядом с девочкой мёртвое туловище. Тишина после выстрела напоминала взмах дирижёрской палочки – все кошмары замерли. Маша на мгновение перестала дышать, а её тело сжалось в комок: колени к груди, пальцы вцепились в джинсы. Тихие всхлипы вырывались сами по себе, будто её организм, наконец, осмелился показать то, что скрывал во время бега – чистый ужас. — Уходим. — Пройдя рядом с девочкой, кисть Жени твёрдо взялась за её запястье, однако моментально она вернулась обратно к ноге. — Сама ведь просила с собой взять, пойдём, прекращай рыдать. — В ответ Женя слышал нескончаемый плач. — Ты сейчас серьёзно? Не понимаешь, что сейчас мы время тратим на эту херню? Так и будем сопли гонять, пока из-за тебя ещё что-нибудь не произошло? Подождав ещё около десяти секунд, парень глубоко вздохнул. - Дура. — Ну извини ты меня, ебанат! – Внезапно в сторону Жени прорезался девичий крик. – Извини, что меня здесь всё живое либо сожрать, либо изнасиловать хочет! Извини, что для тебя это лишь "ещё один ебучий понедельник", а для меня — последний полчаса, когда я ещё человек, а не кусок мяса! — Глаза Маши истерично смотрели прямо на физиономию стоящего перед над парня. — Я не такая сильная, как ты, Жень, почему ты, блять, не понимаешь?! Я понятия не имею, почему не решила остаться дома. Я понятия не имею, почему я ещё жива… — Бессильно опустив голову, она уткнулась лицом в ладони. Её хриплый голос сменился на молчание, а плечи затряслись так, что даже её массивные ботинки заскрипели по кафелю. Женя замер, наблюдая, как её пальцы впиваются в собственные виски, будто пытаясь выдавить последние воспоминания из головы. Впервые за всё время его сжатые челюсти разжались. — Но жива же. — Успокоившись, прямо проговорил Женя. — Я сдаюсь… — В смысле? — Женя бросил на неё короткий, колкий взгляд, не отрываясь от наблюдения за коридором. — Выстрели в меня… Женя не оборачивался. Его лицо застыло в маске холодного безразличия. — Ещё чего? И так пулю на твоё спасение потратил. — Жень, прошу... – В её шёпоте не было истерики, только абсолютная, леденящая пустота. Слёзы текли по её грязным щекам беззвучно, оставляя светлые дорожки. — "Ебанат" за коридором наблюдает, пока ты херней страдаешь. — Ну так прикончи меня и иди дальше... — Парень промолчал, но его челюсти сжались так. — Женя, пожалуйста! Он тяжело вздохнул — протяжно, со свистом, будто выдыхал не воздух, а последние остатки терпения. Плечи его на мгновение опустились, и в этом коротком жесте мелькнуло что-то почти человеческое — усталость, граничащая с капитуляцией. Секунда слабости, которую он тут же подавил, снова напрягая спину. Женя наконец обернулся и уставился на неё. Его глаза, пустые и бездонные, метались между её обезумевшим лицом и трупом недавно застреленного монстра. Он с радостью бы отмахнулся, загнал бы эту жалость обратно, в тот глухой угол души, где хранил всё человеческое, от чего давно отрёкся. Но её вид — хрупкий, окончательно сломленный — будил в нём что-то древнее и невыносимое, то, чему не было места в этом промёрзлом аду. Его взгляд упал на её руки, судорожно вцепившиеся в подол куртки. Пальцы были белые от напряжения. Он посмотрел в её глаза – в них не осталось ничего, кроме животного страха и мольбы о конце. Удерживать её здесь силой теперь значило обрекать на медленную, ещё более мучительную, смерть. Неторопливо, почти машинально, его пальцы разжали захват на рукоятке пистолета, перехватывая его иным, привычным движением. Он повернулся к ней, и его лицо вновь стало безжалостным, высеченным изо льда и мрака. В этом не было злобы. Только страшная, нечеловеческая решимость. — Точно хочешь закончить всё так? В ответ девочка кивнула, сжав до белизны губы. Она не потянулась за оружием. Вместо этого её дрожащая, ледяная рука робко потянулась к его руке, сжимающей пистолет. Пальцы слабо обхватили его костяшки, ни пытаясь отнять, ни пытаясь направить. Они просто легли сверху, едва касаясь, будто ища последнюю точку опоры в несущемся в пропасть мире. Она не давала его руке дрогнуть. Она умоляла её о стойкости. Мир сжался до размеров пистолетного ствола, до точки между его глаз. Исчезли все звуки – и вой тварей, и собственное неровное дыхание. Остался лишь леденящий металл, что прижимался к её лбу. Она не торопилась. Её взгляд медленно поднялся с дула на его лицо. Губы затряслись, беззвучно шепча что-то невнятное. Маша резко открыла глаза. Над ней был потолок её комнаты, а не своды метро, в груди колотилось сердце, но уже не от ужаса, а от облегчения. Ладонь разжалась, выпуская воображаемую руку. Вместо холодного металла – только вмятины от ногтей на собственной ладони и мятая подушка, ещё хранящая форму её кулака. Часы над дверью показывали 6:47. Время застыло вместе с её взглядом, цеплявшимся за стрелки, пока за тонкой дверью нарастал привычный утренний хаос – топот босых ног, звон посуды и два перекрывающих друг друга голоса. Ещё пара минут – и дверь распахнётся, впуская старшего брата в кадетских штанах и белой футболке, пахнущей дешёвым стиральным порошком. — Вставай. — Отстань... – Совершенно равнодушно произнесла Маша, даже не двинув глазами в сторону открывшейся двери. — Вставай, говорю. Мать сейчас вместо меня зайдёт – пизды получишь. В ответ последовало лишь усталое мычание. — Маша! – Из недр квартиры послышался женский крик, сразу после которого пошло оживление. — Да встаю я! — С огромной тяжестью в душе девочка сжала закрытые глазные яблоки пальцами, громко вздохнув. — Не дают ребёнку бедному поваляться.. Сегодняшний понедельник ничем не отличался от предыдущих школьных дней в девятом классе. Машу ожидали очередные уроки физики, математики и литературы, подготовительные к экзаменам консультации и море скуки в ожидании конца. Единственное, что не казалось для неё столь рутинным – это косметика и выбор сегодняшнего образа в её гардеробе. Маша рассматривала каждый элемент одежды, все они обладали своей гаммой: что-то выделялось красочностью и неестественностью в серой стезе, а что-то, наоборот, пахло чем-то посредственным и обыденным – всего было в достатке, мама Маши редко жалела денег на хотелки своей дочери, но почти всегда рука девочки сама по себе тянулась к чёрному. Особенно неровно школьница дышала к своему чёрному платью, уж слишком оно полюбилось её взгляду на витрине, когда семья расхаживала по торговому центру. Спустя двадцать минут работы над макияжем и переодевания, из комнаты вышла очаровательная девушка с аккуратно собранными в хвост волосами, большими круглыми очками, изящно модельным лицом и чёрным шёлковым платьем. Пройдя в прихожую с небольшим рюкзаком и присев, Маша уложила свои стопы в массивные ботинки на толстой подошве. — О нет, у меня дома завелась нефорша!.. – С издевательским акцентом пролетела жалоба из уст старшего брата, что также оказался в прихожей, дабы надеть на белую футболку мешковатую зелёно-пиксельную куртку. — В жопу иди. — Маш, ты ничего не поела. — Голос матери донёсся с кухни, приглушённый шумом воды и звоном посуды. — Не хочу, — бросила Маша, не оборачиваясь, продолжая возиться со шнурками на массивных ботинках. — Если что, в столовой перекушу. — Нельзя так, — мать появилась в дверном проёме, вытирая руки о кухонное полотенце. Худая, чуть сутулая женщина лет сорока неторопливо подошла к дочери, и в её движениях чувствовалась та особая материнская тревога, которую не скроешь ни за какой бодростью. Её ладонь, ещё влажная после мытья посуды, осторожно легла на Машину щеку, заставляя девочку поднять голову. Серые, чуть уставшие глаза внимательно вглядывались в лицо дочери, отмечая синеву под глазами и бледность. — Всё хорошо? — Ну так… в школу надо… — Маша попыталась отвернуться, но материнская рука мягко удержала её. — Всем куда-то надо, не отчаивайся, — женщина прикоснулась второй рукой к другой щеке, заключая лицо дочери в тёплую, надёжную ладонь, и поцеловала её в лоб — легко, но с той особой нежностью, которая бывает только в редкие утренние минуты перед суетой. — Мам! Ну макияж испортишь же! — фыркнула Маша, хотя в её голосе не было настоящего раздражения, только привычное ворчание. — Я пошёл. — Равнодушный юношеский голос прорезал эту маленькую сцену, как холодный сквозняк. Он даже не взглянул на них — только мелькнул отражением в коридорном зеркале и исчез за открывшейся входной дверью, оставив после себя лишь захлопнувшийся звук и лёгкое дуновение воздуха. — Удачи в школе, Коль! — крикнула мать вдогонку, но было уже поздно — дверь закрылась, проглотив её слова. — Я тоже тогда пойду, — Маша подхватила рюкзак и уже потянулась к ручке двери. — Маш, точно всё нормально? — мать снова окликнула её, и в голосе на этот раз прозвучало что-то большее, чем обычное родительское беспокойство. Какая-то щемящая нотка, будто она чувствовала то, что дочь не договаривала. — Вроде, да. — Маша обернулась на пороге, встречаясь с матерью взглядом. — Только сон был такой себе... Дорога до школы слилась в одно серое пятно. Автобусные остановки, чужие голоса, скрип ботинок по асфальту — всё это провалилось куда-то в фоновый шум. Даже холодный ветер, бивший в лицо, не мог разбудить в Маше ничего, кроме школьного шума, разревевшегося в её голове сразу после того, как она оказалась внутри. Школа встретила её стеной звуков: визгливые смехи, бешеная беготня по коридорам, ор учителей - каждый будний день её встречает эта картина, и каждый раз она задумывается о своей смерти. То ли в шутку, то ли ради вызова. Как и остальным, особенно сложно ей даётся понедельник, и всякий раз в её голове проигрывается фраза: "вот бы пятница..." —…и эта шлюха мне отвечает: "раньше надо было этим заниматься, а сейчас ты уже ничего не исправишь~" — Фоном тараторил девичий голос — Угу... — Ну вот какая женщина решила выявить на свет такое чудовище, а? Теперь у меня в аттестате будет сверкать её помёт в виде тройки. — Ужас... — Не понимаю, почему учителям вечно чужда человечность… - Софа параллельно своему рассказу охватывала своим взглядом каждого одноклассника, поддерживающего постоянный галдёж в классе. В конце этого взгляда оказалась её соседка, что лежала на парте, не подавая признаков заинтересованности. — Ясно, тебе похуй. — А? – последние слова Софы словно активировали живность в её организме. — Бэ. Ты вообще слушаешь меня? — Да слушаю, задумалась просто. Мне жаль, что ты уже не сможешь исправить оценку. — Ммм.. Видно. О чём задумалась? — Да так.. Кошмар приснился. — О как. — Девочка мигом позабыла про находящихся в классе людей, нацелив всё своё внимание на слова подруги. — Рассказывай. — Не хочу. — Прямо и холодно ответила Маша. — Чего это? Я тебе всю душу изливаю своими проблемами, а ты не хочешь? — Не хочу. — Что ж там такого тебе приснилось? – Софа наклонилась ближе, и её дыхание пахло приятным ягодным ароматом, который достигается либо жвачками, либо электронными сигаретами. – Дай угадаю. Отец приснился? — Не. — Зарезали в подворотне? Или собаки растерзали? — Нет. — Пошла работать во "Вкусно – и точка"? — Нет. — Беременной стала? — Соф, ты ёбнулась? – Маша резко сместила каменный взгляд прямо на свою подругу. — А что? – Софа рассмеялась. – Лизе вот приснилось месяцем ранее. То рыдала, то имя придумывала будущему ребенку. — Да нет же! — А что?! — Убить себя хотела. Софа замолчала на несколько секунд. Потом фыркнула: — Всё-таки во Вкусно – и точку... — Софа! – Маша выдавила из себя что-то среднее между смехом и злостью, сжав кулак. Но ударить не решилась. — А почему хотела себя убить? — Не знаю... Не помню. — Тяжёлый случай. — Задумалась Соня, приподняв правую брось. — Я помню лишь какого-то мужика, который добровольно согласился меня пристрелить. — Что за мужик? — Не знаю. Никогда не видела его. Но его точно зовут Женя – всё, что я знаю. Ещё не помню, выстрелил он или нет. По-моему, курок он не стремился сжать, и звука выстрела не помню. — Спусковой крючок, – внезапно пробубнила Софа. — А? — Не курок, а спусковой крючок. — Ой, иди в жопу, душнила. В ответ Софа привстала со стула. Без единого слова она оттопырила из кулака средний, указательный и большой палец, сложив из них подобие пистолета. Девочка безмолвно приставила воображаемый пистолет ко лбу подруги. — Может, так вспомнишь... – Сказала Софа, придав своему голосу пафосный акцент. Маша смущённо оглянулась по сторонам, потом сосредоточила свой взгляд на лице подруги, полное серьёзности. — Бах~.. – На лице девочки растянулась ехидная улыбка сразу после того, как она резко дёрнула воображаемым дулом вверх. – Ну что? Вспомнила? — Точно ёбнулась. – Маша медленно отвела её руку от своего лба. – Нет, не вспомнила. Если вспомню... — Громкость Маши испарилась в оглушительном хлопке двери. — Всем встать. Голос учителя географии прокатился по классу, как обвал в горах. Маша вскочила со стула, подобная остальным ученикам, ощущая, как тишина оседает на кожу ледяными иглами. Её пальцы непроизвольно тёрли складки платья, пока сознание цеплялось за эту паузу – кротчайший переход между школьным балаганом и гробовой тишиной. Остаток дня прошёл в туманной отрешённости. Уроки сливались в монотонной бубнёж учителей, тетрадные листы невдумчиво заполнялись строка за строкой, а школьный звонок прозвенел неожиданно, будто кто-то ускорил время. Портфель сам наполнился небрежно кинутыми учебниками, ноги сами понеслись к выходу. Что-то затаилось в душе Маши: она ни с кем не хотела обмениваться прощальными словами и, тем более, никого не хотела видеть в сопровождении. Она так и не смогла понять, почему. Ей не удалось разузнать причину пустоты у себя внутри, но она почти сразу заметила, что всё вокруг будто поддерживает её мрачное состояние: серое облачное небо, малюсенькие, лёгкие капли начавшегося дождя. Было весьма удобно скинуть всё это рассуждение на погодные обстоятельства, но, осматривая встречающихся бодрых, живых во всех смыслах людей, снова впадала в ступор. С каждой минутой она приближалась к родной девятиэтажке – серой "брежневке" с облупившейся краской на балконах. Маша неторопливо зашла в подъезд, около минуты ожидала обновлённый лифт, в котором сочетались запах чьих-то духов с вонью старой собаки, затем поднялась на седьмой этаж и вставила ключ в проёмную дверную щель. Дверь открыта. По привычке её одномоментно охватила паника, что резка сменилась простым непониманием. — Мам? — Резко открыв дверь и пройдя в прихожую, Машин взгляд начал кого-то разыскивать, пока в голове витало напоминание о том, что и мама, и брат должны быть на работе и в школе. — Коль? Никого в квартире не было. На всякий случай девочка осмотрела квартиру на предмет исчезновения какой-либо вещи, но и в этом случае она ничего не обнаружила. — Мама никогда не забывает закрыть дверь... – Протяжно и любопытно пробубнила Маша, осторожно расхаживая из комнаты в комнату. Девочка замерла посреди коридора, внезапно почувствовав на затылке прохладный ветер от сквозняка. Девочка оглянулась, заметила прикрытую входную дверь, которую забыла закрыть за собой и сразу ринулась к ней. Обхватив ледяную металлическую ручку, она случайно обратила взгляд на проём, открывающий вид в подъезде на распахнутый вход на общий этажный балкон. "Просто проверю", – убеждала она себя и шагала по подъезду. Девочка медленно прижалась к распахнутой двери на балконе, заметив крупного мужчину в поношенной джинсовой куртке и мятых рабочих брюках. Его плечи неестественно выпирали под грубой тканью, а руки с растопыренными пальцами напоминали медвежьи лапы. И вдруг – знакомый жест. Он провёл ладонью по щетине, и Маша узнала этот характерный взмах, когда отец будто смахивал с лица усталость после смены. Тот самый, что повторял каждый вечер, возвращаясь с работы. — Па...? — Вырвалось у неё непроизвольно, но голос застрял в горле, когда мужчина повернул голову. Голубые глаза. Пепельно-серые волосы. И этот взгляд – пустой, как выгоревшая лампочка. Да, это был он. Сразу, как Маша узнала по лицу своего отца, в её нос ворвался знакомый запах перегара и прогоревшего табака. — Здравствуй, Маша. — Что ты здесь забыл? Мужчина совсем не обратил внимания на вопрос стоящей рядом девочки, как будто прослушал, выкинул окурок и безмолвно прошёл обратно в квартиру, выправив ремень своей старой серой сумки через плечо. Маше было двенадцать, когда рухнул её беззаботный мир. Родители развелись, так и не объяснив дочери настоящих причин. "Не сошлись характерами" – эта дежурная фраза стала единственным оправданием, которое оставили ей с братом. Раньше их семья из четырёх человек каждый год открывала новую страну и возвращалась в два курортных города в своей. Особенно ярко в памяти всплывала Женева – их последнее совместное путешествие. Маша до сих пор помнила, как отец нёс её на руках у фонтана Же-До, а мама смеялась, поправляя слетающую соломенную шляпу. Теперь же его редкие визиты – где-то раз в два месяца, приносили лишь ледяную пустоту под рёбрами и странное, мучительное противоречие. Каждый раз, видя отцовскую тень в дверном проёме, она ловила себя на детской надежде: "А вдруг сегодня он скажет, что возвращается?" Но в его глазах читалось только усталое равнодушие, и тогда надежда рассыпалась в прах, оседая комом в горле. В последствии отец приходил лишь со злобой и ярым желанием разборки бытовых моментов со своей бывшей супругой. — Где твоя мать? — Спросил он, даже не попытавшись смягчить голос. Зайдя в квартиру, мужчина даже не удосужился снять уличные ботинки, а просто прошел по наливному полу прямиком в комнату матери, в которой когда-то жил. — Неужели не поинтересуешься, как у меня дела? Как в школе?.. — Я не за этим здесь. — Она скоро с работы должна вернуться. Тебе зачем? — Тебя это не должно заботить. — Отец резко повернулся к дочери. Его грозный вид был полон спокойствия и уверенности, что ещё сильнее напрягало. — Скоро – это сколько? — Не знаю. Я не слежу за ней. — В голосе сама собой заиграла нотка иронии, а глаза под действием защитной реакции резко закатились. — Может, оставишь ей записку? Или, как в прошлый раз, просто унесёшь её вещи без объяснений? Это в твоём духе. — Либо молчи, либо звони ей. — У тебя, вроде, тоже телефон имеется. Мог бы заранее сам ей позвонить и договориться о встрече. — Маша чувствовала, как после каждой её выходки внутри всё сжималось сильнее. Это азарт. Девочка вдруг захотела задеть каждый нерв отца своим насмешливым голосом. "Ты вернулся в этот дом, но сделал это без уважения" — фраза, что застряла в её мыслях. Дверь щёлкнула — тихо, но достаточно, чтобы оба обернулись. — Маша, почему дверь открыта? — Мать стояла на пороге. В одной руке — сумка с продуктами, в другой — ключи, застывшие в замке. Её взгляд рефлекторно скользнул по отцу, потом по Маше, словно пытаясь расшифровать напряжение, витавшее в воздухе. — Что ты здесь забыл? — Вот, я то же самое спрашивала, он не отвечает. — Маш, оставь нас. — Произнёс отец совершенно ровно, параллельно засунув правую руку в сумку с желанием выловить некую бумагу. Атмосфера в комнате стала ещё напряжённее. Машино сердце начало слегка подрагивать, словно оно осязало то леденящее дыхание, исходящее со сторон обоих родителей. Взгляд девочки взбудоражено метался от одного к другому; от грозных стальных глаз отца к слегка неуверенным, нежным и глубоким глазам матери. Но, несмотря на это, она была в предвкушении. Ей так не хватало украденного фрагмента кульминации — почему она лишилась полноценной семьи? Той самой, в которой потерянность, апатичность, тоска и тревога не успевали достигать её чувств, ведь дома всегда был любящий, весёлый отец, играющий роль важной шестерёнки в механизме. — Дочь, не хочешь прогуляться? — Мама медленно, с преувеличенной осторожностью опускала вещи на стул, не сводя взор с отца. Он скользил по его сжатым кулакам, по жёсткой линии плеч, по короткой седой щетине на подбородке. Раньше при этом виде женщина не теряла решительности, но именно в этот миг она чувствовала, как колотится её сердце, как движения стали ненарочито медленными. Раньше при виде своего бывшего мужа выступала лишь брезгливость. Сейчас ей властвовал страх. — С чего это? Именно сейчас уже не хочу. — Не твоего ума дела будет разговор. — Твёрдо прозвучал голос отца. — С чего это?! Я ваш ребенок. Чего мне такого знать запрещено? — Маша, уйди! — Внезапно голова матери повернулась в сторону девочки, а голос так же обрёл настойчивость. — Но... — Маша вновь оглянула обоих родителей — в этот раз оба смотрели лишь на неё. Эта безмолвная картина чётко, ментально, выгоняла её прочь из квартиры. — Щас... У меня телефон ещё в школе разрядился, возьму павербанк в комнате... В очередной раз вся правда оказалась закрытой. Девочка моментально утеряла всякий интерес к происходящему. Её мнение в собственном доме оказалось лишним, вот почему ей не хватает того времени, в котором мать с отцом казались единым целым, и никакие ссоры не заставляли её чувствовать себя на втором плане. Маша молча развернулась и побрела в свою комнату — собираться на ту самую прогулку, что теперь казалась не спасением, а изгнанием. Она механически натягивала кофту, слыша, как из-за двери родительской спальни доносится приглушённый, но от этого ещё более ядовитый гул голосов. — Куда пропали деньги? — О чём ты? — Со счёта. С моего счёта. Пропало миллион триста пять тысяч рублей. — С чего я должна знать? Вику свою спрашивал для начала, чтобы в мой дом вламываться без предупреждения. — Хватит придуриваться. — Я последние три месяца впахиваю на двух работах. Мне хватает на то, чтобы содержать себя и наших детей. Мне не нужны твои деньги. Маша села на кровать, где лучше всего слышался родительский диалог; обычно она презирала отсутствие звукоизоляции в стенах, но сейчас это помогает ей, как никогда. —....Что это? — Ты прочти. Здесь всё написано. "30 апреля 2024 года с такого-то счёта была снята сумма в размере миллиона трёхсот пяти тысяч рублей". Данные твои здесь. Подпись твоя здесь. —...Я не понимаю.. — Думала, что Миша это от меня скроет? — Гробовая тишина за стеной наступила внезапно. В этом мире всё остановилось в те минуты: далёкий рёв машин за окном бесследно пропал, гудение стоящего на кухне холодильника стихло, тело Маши отказывалось делать любое движение. Каждая последующая секунда становилась всё тяжелее, ведь внимание было уделено исключительно возникшей паузе. — Молчишь... Мир сузился до одного звука: всё взорвалось внезапным оглушительным грохотом, как будто кто-то с силой швырнул на пол тяжёлый стул или книжный шкаф. Маша вздрогнула всем телом, словно получила удар сама. За стеной послышался сдавленный крик матери, оборвавшийся на полуслове, и глухой, яростный голос отца, который она никогда раньше не слышала — хриплый, почти звериный рык. Шок сковал Машу на мгновение, парализовал. Картина, вставшая перед глазами, навсегда врезалась в сетчатку. Мать, прижатая к стене, с испуганным, потерянным лицом ребёнка. И отец. Его перекошенное злобой лицо было чужим. Высоко занесённая для очередного удара рука замерла в воздухе. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым, хриплым дыханием отца. Этот паралич длился всего секунду. Потом что-то внутри Маши щёлкнуло — не мысль, а слепой, животный порыв. Её тело рванулось вперёд само по себе, прежде чем мозг успел осознать ужас. — Папа, нет! — её собственный голос прозвучал для неё самой пронзительно и чуждо, тонким визгом, полным неподдельного ужаса. Она вклинилась между ними, прикрыв собой мать, встав лицом к лицу с отцом. Её худенькое тело тряслось, как в лихорадке, но она не отступала, впившись в него взглядом, в котором смешались отчаянная уверенность и внезапная, хлёсткая ярость. — Прекрати! Тронь её ещё раз — и я... я тебя, блять... — голос срывался, не в силах подобрать слова, способные остановить это безумие. Отец опешил. Его рука медленно опустилась. Звериная маска на его лице поплыла, уступая место растерянности, а затем — привычной, усталой раздражительности. Он смотрел на дочь, но словно не видел её, а видел лишь досадную помеху. — Уйди отсюда, Маша, — просипел он, и в его голосе уже не было той ярости, только ледяное презрение. — Не твоё дело. — Да моё, блять, дело! — выкрикнула она, и слёзы наконец хлынули ручьём, но уже не от страха, а от бессильной ненависти. — Это моя мама! А ты... ты кто, ебать, такой? Ты не мой отец! Мой папа не мог бы так! Ты чудовище ёбнутое! Изыди... не то полицию вызову, и тебя загребут нахуй! — Ты с какого разговаривать так осмелилась? Уйди, сказал! — Пара коротких шагов отрывало его от молодой защитницы. Когда он сократил это расстояние, решив хладнокровно оттолкнуть девочку в сторону, последняя резко схватилась за плечо и предплечье и также резко вцепилась зубами прямо в локтевой сустав, минуя ткань папиной джинсовки. Острая боль пронзила его руку. Издав короткий, хриплый вздох, он инстинктивно дёрнулся: — АХ ТЫ МЕЛКАЯ ШАВКА! Вместо того чтобы оттолкнуть, его свободная рука, сжатая в кулак, наотмашь двинулась ей в бок. Удар вышел сдавленным, не таким сильным, каким мог бы быть, но более чем достаточным, чтобы вырвать из горла Маши болезненный стон и заставить её разжать челюсти. Уже через секунду она оказалась на четвереньках, рука схватилась за ребро, а её глаза округлились от шока и боли. — Ублюдок! Дочь только не трогай! — Прокричала мать — Ты не подумала, что это всё из-за тебя? За кого наша дочь под удары так страстно лезет? — Отец слегка приклонился, пока его рука нервно расчёсывала боль в суставе. — Под блядскую воровку? — Я верну тебе все деньги. Завтра же! ПРОСТО УЙДИ ИЗ МОЕГО ДОМА И НЕ СМЕЙ ПРИКАСАТЬСЯ К МАШЕ! Последнее фраза повисла в воздухе. Отец сделал шаг назад, сохранив презрительный взгляд. Его рот замолк, до того момента, как его глаза не скользнули по Маше; в них не было ни капли раскаяния — лишь короткая вспышка брезгливого раздражения — Вам лишь бы против меня... всегда против меня... Он больше не смотрел на них. Развернулся и, тяжело ступая, побрёл к выходу, не проронив боле ни слова. Хлопок входной двери прозвучал как приговор. После его ухода квартира погрузилась в оглушительную, давящую тишину. Маша не двигалась. Тяжёлое дыхание вырывалось из её горла, гулко отдаваясь в звенящей тишине комнаты. Не в силах держаться на четвереньках, она грузно рухнула на пол грудью, зажмурившись от сжигающей боли в боку. — Доченька моя... — мамин голос был сдавленным. Она подползла к девочке, её руки дрожали, бессильно скользя по спине, пытаясь то ли приподнять, то ли просто прижать к себе. — Прости меня... Господи, прости... — Всё... нормально... — выдохнула Маша, уткнувшись лбом в прохладный пол. Её голос был хриплым. — Просто... полежу... Внезапно снаружи послышались быстрые шаги. Дверь распахнулась, и на пороге замер Коля, с лицом, озадаченным лёгкой ошеломлённостью: — Не представляете, кого я видел у дома. Отца. Он быстро прошёл мимо, даже не... — взгляд парня резко застыл на двух фигурах на полу. — ...заметил... Мама и брат молча смотрели друг на друга. Пазлы в его голове сами собой складывались в единую, ужасающую картину. — Я всю его морду в фарш переделаю, — совершенно ровно, почти буднично пробубнил он, и от этой спокойной интонации стало ещё неспокойней. — Я тебя прошу, не иди за ним! — мамин голос сорвался на плач. — Ага, конечно! Думаешь, я просто так это оставлю? За пару мгновений фигура парня уже развернулась, чтобы ринуться в погоню, но материнский вопль остановил его: — КОЛЯ! Пацан резко остолбенел в дверном проёме, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Он ответит. Клянусь тебе, — выдохнула мать, с трудом поднимаясь с колен. — Но не сейчас. Не так. С глухим вздохом Коля изо всех сил хлопнул дверью, отсекая свою квартиру от внешнего мира. Он медленно прошёл вглубь квартиры, его шаги были тяжёлыми. Молча, почти грубо, он наклонился, подхватил Машу под мышки. Мама, всхлипывая, помогла ему, взяв дочь за плечи. Вместе они подняли её на дрожащие ноги. В этот момент, едва почувствовав опору под собой, Маша дёрнулась. Её взгляд, начисто пустой, застыл в одном направлении. В ушах послышался лёгкий звон в сочетании с криком отца, что будто отравил воздух в этой квартире — теперь он казался спёртым, тяжёлым. Каждая стена давила, каждый угол хранил эхо того удара. Она не могла здесь оставаться. Ни секунды. — Маш? — встревоженно позвал Коля. Одним порывистым движением, не оглядываясь, не отвечая, девочка рванула к двери и выбежала на лестничную площадку, оставив за спиной оглушённую тишину. Девочка уже летела вниз по лестнице, не чувствуя под собой ног, спотыкаясь о развязавшиеся шнурки. Она бежала, не разбирая дороги, глухая ко всему. Крики брата, рёв машин, собственное сердцебиение — всё смешалось в оглушительный шум в ушах. Когда силы окончательно оставили её, тело само нашло укрытие, ныряя в первый попавшийся тёмный проём. Спина больно ударилась о шершавую кирпичную стену, и Маша, сползая по ней, оказалась на земле. Так она и сидела, вдавленная в асфальт тяжестью всего произошедшего, в безлюдной подворотне, где пахло пылью и успокаивающим одиночеством. Мир вновь рухнул. Слёзы катятся по щекам, но внутри — лишь ледяная пустота. В ушах до сих пор стоит тот мерзкий хриплый рык отца и приглушённый стон матери. Его образ в её сознании треснул, превратился в мельчайшие остатки и рассыпался. Из любящего семьянина, который когда-то катал её на плечах, смеялся до слёз, подбадривал за обеденным столом, он превратился в чудовище. Не в человека — в алчную, безжалостную тварь, что бьёт тех, кого должен был защищать. Каждая его улыбка теперь кажется маской, каждое ласковое слово — ложью. Ненависть и отчаяние. Они поднимаются из самого нутра. Маша сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но эта боль — ничто по сравнению с тем, что творится у неё в груди. Он отнял всё: покой, семью, веру в то, что мир может быть безопасным. И самое страшное — она теперь навсегда знает, что любовь может быть фальшивой, а самый родной человек — оказаться монстром. Её разум пытался выплюнуть образ отца с перекошенным от злобы лицом. Но он въелся в память, кажись, навсегда. Пока девочка сидела, сжавшись в комок, в нескольких метрах от неё гудел город. Сквозь тучи пробилось солнце, и теперь в проходе подворотни мелькали удлинённые искажённые тени прохожих. Они проплывали под гулкий аккомпанемент чьих-то шагов — то тяжёлое постукивание каблуков, то шарканье подошв по мокрому тротуару. Маша осторожно приподняла голову с колен, всматриваясь в этот поток и вслушиваясь в его ритм. Она пыталась угадать: что это? Брызги воды с карниза? Или чей-то торопливый шаг? Сосредоточенность на этих звуках неожиданно стала её спасением — монотонный ритм убаюкивал боль, как морские волны. Но вдруг одна из теней замерла посреди светлого пятна на стене, резко оборвав уличную симфонию в голове. Маша резко подняла глаза и встретилась взглядом с высоким парнем. Его светло-русые волосы были растрепаны ветром, а глаза светились неестественной полумёртвой бесстрастностью. Под ними чётко проступали тёмные синяки — лиловые, свежие, будто кто-то недавно и старательно вдавливал их большими пальцами в кожу. Его лицо было загадкой. Черты казались то грубовато-резкими, то утончённо-хрупкими, будто два разных образа наложились друг на друга. Взгляд был тяжёлым и туманным: то ли он смотрел сквозь прищур с немым презрением, то ли его сознание просто отказалось воспринимать одинокую фигурку между домами. Казалось, вот-вот сорвётся с губ грубое и прямое: «Чё ты тут уселась?», а вместо этого он лишь молча впитывал её образ, застыв в безмолвном непонимании. Маша тут же поймала этот взгляд и ответила на него своим — потухшим, но цепким. Лицо парня, а точнее его выражение — сплав циничного презрения и усталой озадаченности, — казалось до боли знакомым. Она лихорадочно пыталась понять: являлся ли он ей в недавнем кошмаре, будто призрак из забытого сна, или же это эхо из далёкого прошлого, которое она давно похоронила в памяти. В глубине души девочка чувствовала, как слова сами тянутся из горла наружу, дабы уточнить вслух его имя, но его фигура скрылась практически в тот же момент. Маша ещё несколько секунд смотрела в пустоту, будто ожидая, что он материализуется снова, а в следующий миг уже саркастично размышляла об увиденных галлюцинациях. Она медленно поднялась, отряхивая с одежды влажную пыль. Ноги заныли от долгого сидения на холодном асфальте, а в груди что-то щёлкнуло — страшно было возвращаться домой, так же страшно, как и оставаться здесь.

***

Входная дверь вновь оказалась открытой. Это осознание нынче стало приносить девочке лишнее беспокойство, и стало больше походить на фобию — теперь неизвестно, какое существо окажется за стенами собственного убежища, если дверь не заперта. Всего лишь единственный сантиметр, что машинальным движением руки на себя стал щелью между входной дверью и её проемом, вызывал в глубине тревогу. В этот раз Маша попросту застыла в стоячем положении, когда державшаяся за дверную ручку кисть дёрнулась вниз. Ноги кажутся парализованными, а в голове пульсировало одно: "Не хочу заходить". Однако из возникшей щели послышался голос брата, и разум девочки моментально переместил внимание на него. Кто знал, что грубые, но высоковатые нотки его голоса станут бальзамом от образовавшейся тревоги. Рука тут же обрела некую уверенность в движении, и входная дверь открылась: — Явилась, наконец. — Коля остановился прямиком у поворота в комнату. — Привет, что ли... — Маша попыталась приподнять голову, чтобы взгляд полностью осмотрел своего брата. Рука воздвигла неуверенный "пис", а на лице выдавливалась меланхоличная улыбка. — Маша пришла! — голосисто выкрикнул брат в соседнюю комнату, где сидела мама. — Как она?.. — тихо промолвил Машин голос. — Сойдет. Пару часов уж точно прорыдала, но сейчас вроде успокоилась. — Отец не возвращался? — Пусть только попробует, ублюдок. Я его здесь же закопаю. — Серьёзно? — Совершенно случайно на девичьем лице уголки губ слабо заострились, а взгляд на малую часть стал живее. — Не по зубам он тебе будет. — Я серьёзно. И похуй, если... — Колины зрачки моментально расширились. Тело брата вначале дёрнулось, а потом оказалось частично обездвиженным, когда Маша вцепилась в крепкие объятия. — Ты чего?... — С тобой спокойно... — Дети, чего вы в коридоре застряли?.. — Мать тут же вышла из комнаты. Примерно с таким же озадаченными глазами она взглянула на дочь с сыном. По сей день за несколько лет, что мама, что Коля не видели Машу столь трогательной. Дама не стала ничего говорить, лишь тихо оперлась об дверной проём, осматривая, как дочь прижимается к братскому плечу, а тот, всё ещё напряжённый от непривычной близости подал голос. — Может, отпустишь уже, не? — Стрессовым голосом проговорил Коля. — Мам, надо поговорить... — Всё так же тихо проговорила Маша, когда её взгляд поднялся к маминому лицу. Её глаза, покрасневшие, но такие же заботливые, под ними лёгкие синяки, а на её щеке красовался красновато-розовый фингал. За окном уже совсем стемнело, когда мама и Маша в обнимку сели на диване, пока брат небрежно разлёгся на кресле напротив. Мать обняла девочку за плечо, и та прижалась к ней, уткнувшись носом в мягкую ткань её розоватого халата, что пах ванилью и чем-то безнадёжно домашним. — Почему вы с папой расстались? — Голос Маши прозвучал приглушённо, боясь маминой реакции. Мать несколько секунд молчала, глядела в стену, будто пыталась найти ответ на светло. Затем звучно вздохнула, и её голос приобрёл тихую, умиротворённую интонацию: — Понимаешь, Машунь... До того, как тебе исполнилось тринадцать, ничего не предвещало беды... Мы оба работали, жили душа в душу. Отец, как и я, зарабатывал немного, но нам хватало... Всё было нормально. — Всё из-за денег что ли? — Резко встрял Коля. — Нет, Коль, не перебивай. У папы с детства был друг. Я его знала — вроде здравый мужчина, но иногда вёл себя... — Странно? — Как упырь. — Странно, — твёрдо подтвердила мать, бросив на сына предупредительный взгляд. — Именно он позвал отца к себе на новую работу. Зарплата выросла в разы, как он мне говорил. Первые месяцы я радовалась: он даже уговаривал меня оставить работу, утверждал, что сможет обеспечивать всех нас в одиночку. Но потом... Она замолчала, проводя пальцем по шву диванной обивки. В её голосе звучали нотки неуверенности, будто рассуждала сама с собой. — ...но потом он стал возвращаться домой то злой, то опустошённый. Поздно приходил, когда вы уже спали, всё чаще объявлялся пьяным. Я списывала всё на усталость, думала — работа выматывает. Пока наш знакомый – Миша, банкир, не сказал, что видел его с молодой девушкой... А однажды ночью, в пьяном угаре, отец сам во всём признался. Оказалось, изменял почти три месяца. На этом всё и закончилось. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. Маша прижалась к матери крепче, а Коля мрачно смотрел в пол. — Почему раньше не говорила?... — Маша уставила свой взгляд на лицо матери. — А ты думаешь, что оповещать такое своему ребенку, так легко? — Женщина попыталась усмехнуться, но смех вышел сухим и надтреснутым, больше похожим на кашель. Она отвела взгляд в сторону, к окну, и её пальцы машинально теребили край халата. — Я же ваша мать. Мне хотелось, чтобы вы... чтобы у вас осталось хоть что-то хорошее. Хоть какая-то память об отце, пока вы маленькие. А такие разговоры... они всё разрушают. — А что с деньгами?.. Про которые он сегодня говорил. — Спустя неловкую паузу внезапно вспомнила девочка. — Я коплю... На переезд, дети... — Мать сказала это с тяжелым вздохом и расширенными глазами, уже предчувствуя непонятки со стороны своей дочери. — В смысле? — Моментально во взгляде девочки очутилась озадаченность. — Мы переезжаем в Питер, поздравляю. — Сказал Коля, после чего с усталостью встал с кресла и прошел в свою комнату. Маша на момент умолкла и с шоком смотрела на брата, испарившегося с гостиной: — Он знал?! Почему я одна была не в курсе?! — Я как раз хотела.. — Хотела?! И сказала только Коле, а не мне. А как же деньги? Ты же собралась завтра отдавать их отцу. — Убудет с него. Скоро он сам будет деньги нам отдавать. — И каким образом? — Камера ведь в подъезде. Улики он оставил. На нас с тобой... Ему не отвертеться от этого, уж поверь. — А как же ОГЭ? Школа? Коля в колледже учится, куда ему переезжать? У нас же..        — Машунь, это всё решаемо. — Не дала закончить мать, — Сдашь экзамены летом и будем заниматься переездом. Коля переведётся. Ты переведёшься в другую школу. —...И когда мы переедем? — Примерно к концу осени. Когда мой знакомый из Питера будет готов продать нам свою квартиру. Комната вновь наполнилась молчанием, тяжёлым и густым. Настроение Маши вновь поникло, не воспринимая ни радость от услышанной новости, ни горечь, будто кто-то невидимой рукой сорвал с неё все краски, оставив лишь оттенки серого. Тяжёлая волна апатии внезапно вернулась к девочке, что сразу отразилось на её лице. Она медленно поднялась с дивана, её движения были обречённо-медленными, будто каждое давалось с огромным усилием. — Дочь, ты куда?.. — Спать. Хочу спать. — Она не оглядела никого из тех, кто находился в гостиной, просто развернулась и побрела в свою комнату. Дверь в её комнату закрылась с тихим щелчком, окончательным, как приговор. Маша не стала раздеваться — просто рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку, которая всё ещё пахла беззаботным прошлым, но уже казалась чужой. Рука потянулась к ночнику на тумбочке, пальцы нащупали холодный выключатель. На секунду в комнате повисла абсолютная тьма — такая густая, что казалось, будто мир перестал существовать за пределами этих стен. Затем послышался тихий шелест одеяла — она натянула его на голову, пытаясь спрятаться от самой себя. Снаружи доносился приглушённый гул города, но здесь, под одеялом, оставалась только безмолвная пустота и тяжёлое, ровное дыхание, под которое она медленно тонула в забытьи, отказываясь даже от снов. ...Я лишь хочу знать. Почему на твоём лице не было и ни капли жалости? Как ты достиг этого, Женя?"