Часть 2

Оказавшись в своей комнате старой московской квартиры, шестнадцатилетняя Мария Вишневская тревожно осматривает в зеркале своё лицо, как будто в первый раз его видит. И у неё есть достаточно причин чувствовать себя смятенной, ведь недавно она обнаружила в своём почтовом ящике непримечательное письмо с подписью Павла Ивановича – отца девочки. В нём, привычно для многих, по-отцовски ласковым складом слов была описана просьба "через год и три месяца встретиться на Дворцовой площади, в городе Санкт-Петербург". Но есть один достаточно серьезный нюанс. Её отец в тюрьме.  В возрасте сорока девяти лет Павел Иванович Вишневский получил три года и шесть месяцев колонии по статьям 115 и 116 УК РФ — «Умышленное причинение лёгкого вреда здоровью» и «Побои». Приговор был вынесен прошлой весной. И о том, что его семья — бывшая супруга, сын и дочь — тайком от него перебрались в Северную столицу, он знать не мог. Ему никто не писал и не сообщал. Поглядывая на аккуратно сложенный конверт, она размышляла: "это что? Чья-то гадкая шутка? Издевка? Пранк от лучшей подруги? Или же продуманный замысел, сулящий нечто куда более страшное, чем просто встреча?" Как бы то ни было, разузнать точную правду молодая девушка не могла. Разве что давалось возможным опровергнуть один из вариантов. По стечению обстоятельств, её матери, Наталье, пришлось вернуться в Москву по срочным делам. Коля остался в Питере, а Маша рванулась с ней — на носу был день рождения Софы. Должна была собраться компания из четырех человек: Софа, Маша, Андрей и Юра. Все четверо ещё несколько месяцев назад учились в одном классе, и, сдав основные государственные экзамены, каждый пошел своей дорогой. Благо, появился повод собраться этой небольшой группой и провести время вместе, поедая еду из фастфуда, гуляя по вечерней Москве и испытывая страх в неком хоррор-квесте... Именно последнее засело в мыслях Маши глубже всего. У неё не было опыта в подобных местах, лишь смутные слухи и трепетное ожидание первой в жизни постановочной встречи с паранормальным. И факт того, что ей впервые придется ощутить себя в данной постановке, порой казался чуть важнее, чем Софин праздник. В предпоследний раз проходя по опустевшей, оголённой квартире, где она прожила пятнадцать лет, девочка пыталась поймать в воздухе крупицы былого тепла. Она провела пальцем по подоконнику в своей комнате — там, где в детстве ставила фигурки. Сейчас пусто. "Как будто меня уже здесь нет", — Задумалась девочка, — "Интересно, кто будет сидеть за моей партой? Кто будет пить кофе в той булочной у дома? Надеюсь, там, в Питере, найдётся хоть одна скамейка, где я смогу также молчать и смотреть на реку. А если нет? Если я просто сломаюсь там?" Но стоило ей пройти мимо двери в бывшую родительскую спальню, как память снова и снова, с жестокой чёткостью, подкидывала один и тот же кадр весеннего инцидента. «Десять вечера. Ни минутой позже», — эхом звучал в голове мамин голос, усталый и озабоченный. Их краткий разговор в прихожей был похож на обмен паролями в шпионском фильме, где за обыденными фразами скрывался целый океан невысказанного: — Ты уверена, что хочешь туда? — спрашивала мама, поправляя прядь волос на её плече. — Конечно! А если я с ними больше не увижусь? — проговаривала девочка, цепляя за свое плечо черную сумку. — Я понимаю. Но... будь осторожна. И телефон всегда держи на связи. В десять — дома. Ни минутой позже. Мы уезжаем, не забудь. Пахнущий пылью и старостью воздух моментально сменился прохладной свежестью, как Маша распахнула подъездную дверь. Она сделала глубокий вдох, пытаясь впитать в себя эту свободу и предвкушение предстоящей встречи. Она потянулась за телефоном, чтобы уведомить Софу о своем выходе, но взгляд снова наткнулся на сохранённую в заметках фотографию того письма.  «Через год и три месяца… Дворцовая площадь…» Она резко заблокировала экран, словно обжигаясь. — Нет. Не сейчас. — Спокойно пробормотала она сама себе, силком отгоняя навязчивые мысли. Весь её разум был сосредоточен на встрече; мысли лихорадочно перебирали возможные сценарии: выпрыгнуть из-за угла, чтобы напугать Софу, броситься в объятия или просто поздороваться, выдавив на своем лице что-то милое... Всё это разом обесценилось в тот миг, когда на условленном месте никого не оказалось Стоя у выхода со станции «Партизанская», как и договаривались с Софой три дня назад, Маша столкнулась лишь с бесконечным потоком чужих лиц, вливающихся в вестибюль метро и вытекающих из него. Беспокойство, сперва лёгкое, начало набухать с каждой секундой. Она постоянно оглядывалась, набирая сообщение подруге. После первой минуты она отошла к скамейке в минипарке, стараясь выглядеть так, будто просто наслаждается вечером. После третьей — писала Андрею. После седьмой минуты сообщения сменились звонками. Первый, второй, пятый... Телефон упрямо выводил её на безликий автоответчик. По спине поползла тревог. "Они что, забыли? Сговорились?" Внутри становилось всё тяжелее и тяжелее. Девочка прокручивала у себя в голове телефонный диалог, в котором обсуждалось место встречи. «Нет, перепутать я не могла...» В отчаянии её пальцы сами потянулись к чату с мамой, собираясь привлечь хоть какую-то компанию к собственному беспокойству. И тут краем глаза она поймала знакомый силуэт у входа в метро: высокая фигура в мешковатой чёрной куртке и серой вязаной шапке. Точно Андрей. Стоит, покуривает электронную сигарету и деловито смотрит в мобильник. Первые несколько минут Маша, всё ещё сидя на скамейке, безотрывно наблюдала за знакомым парнем и гадала, почему же он до сих пор не обращает внимание на её звонки, держа в руках работающий телефон.  Внутри всё закипало — не столько от обиды, сколько от нарастающего ощущения нелепости происходящего. «Кажется, они поахуевали все...» — прошептала она себе под нос и, сжав кулаки, решительно направилась к нему. — Андрей! — её голос прозвучал резче, чем она планировала. Парень вздрогнул, оторвавшись от экрана, но на его лице не было ни капли вины — лишь лёгкая отстранённость, будто его отвлекли от важного дела. — Привет? — Ты не заметил, как я тебе названиваю?! Ты чё трубку не берёшь?! — А? — Он удивлённо поднял брови, притворяясь, словно только сейчас заметил иконки пропущенных вызовов. — Точно... Я, наверное, в метро не услышал. С беззвучного забыл убрать. — Ты угараешь? — Девочка сделала глубокой вдох. — Ладно... Остальные-то где? Юра? Софа? — Должны скоро подъехать. Софа написала минуты две назад. — Парень двинул взгляд по округе, в том числе уделив особое внимание за Машиной спиной? — Так какого хуя она мне не отвечает!? — вновь голос Маши прорезался куда громче, чем должен был. В глазах засиял симбиоз смеха от абсурда и ярость от несправедливости. — Потому что я уже здесь... Тут же, будто из самого воздуха, прямо ей в ухо прополз тихий, ласковый шёпот. Он прозвучал настолько близко, что Маша почувствовала на мочке уха тёплое дуновение, мигом вызвавшее по всему телу взрыв мурашек. Она вздрогнула, невольно подпрыгнула на месте и отчаянно запищала, отчего эхо раскатилось по вечерней улице. Перед ней стояла девочка в тёмно-фиолетовой куртке, чёрных штанах и объёмной белой шапке-ушанке, из-под которой выбивались пряди коротких розовато-белых волос. Её щёки пылали зимним румянцем, а на губах играла та самая, ехидная до боли знакомая ухмылка. Но больше всего — её глаза. Они с жадностью ловили каждую деталь испуганной реакции подруги, впитывая этот сладкий момент, словно дорогой трофей. — Мать твою! Клянусь, были б мы парнями, я бы тебя ударила! — Да ну тебя. Знала бы ты каких усердий это стоило! Я так замерзла... — подруга прижала окоченелые ладони ко рту, дабы согреть их своим дыханием. — Тебя никто не просил, как минимум! — Всем привет! — раздался спокойный юношеский голос. Все трое обернулись. К ним неспешной, слегка неуверенной походкой приближался Юра. В его тёмно-сером пальто, чёрных штанах и массивных кроссовках было что-то от воплощённого спокойствия. Уголки губ чуть подрагивали, глаза были распахнуты чуть шире обычного — сложно было понять, то ли это сдержанная радость встречи, то ли его обычное, слегка безумное выражение лица. — О как. Явился, наконец. Юр, а ты где пропадал? — с напускным возмущением спросила Софа, неторопливо скребя накладными ногтями по своей куртке — Искал, чем согреться. Не нашёл по итогу... Давно не виделись, Маша! — Давно... — скрывая лёгкую взволнованность в голосе, сдержанно ответила девушка. Она внимательно разглядывала прибывшего, отмечая про себя, как он изменился с последней встречи в девятом классе. Почти то же самое делал и сам Юра — его взгляд скользил по её силуэту, будто сверяя образ из памяти с реальностью. Их взгляды встретились в переплетенье, и тишина между ними сама собой внезапно стала протяжной и некомфортной. Между Машей и Юрой ловко встроилась Софа, разрывая образовавшееся поле, уже сильнее скребя ногтями. — Я, конечно, пиздец как рада, что вы так вдохновенно воссоединились после вековой разлуки, — её голос начал набирать громкость и театральные нотки, — и готова была бы дальше не вмешиваться в ваши немые диалоги, но, кажется, у кого-то сегодня День Рождения! — Она показушно ткнула большим пальцем себе в грудь, сделала паузу для драматизма и упирла руки в бока, — А из ваших ебучих уст я до сих пор не услышала ни одного «с днём рождения»! — Ну да... С днём рождения! — тут же, не моргнув глазом, парировал Юра. Его взгляд оторвался от Маши, и сразу правая рука протянула бумажный плотный пакет со скрытыми коробками внутри. — Да-да, с днём рождения, — чуть смущённо, но тепло улыбнулась Маша. — Просто... А вот нехуй пугать меня в самом начале встречи, я бы и не забыла. — О, так теперь это я виновата? — Софа резко удивилась, сразу после того, как с ребяческим восторгом приняла подарки от Юры, а после гнусно захихикала, — Бедолажка. Пугаться ты на квесте будешь. Там будет жесть, уверяю. Специально для тебя. И будешь, как и все вы визжать там, как сучки! — Только если мальчики будут идти первыми, — также смущенно предложила Маша, снова бросая на Юру быстрый взгляд. — И я буду идти последней. Я Софе не доверяю. — Ахуенно! — Софа сияла, уже направляясь в сторону огромного здания, напоминающий старый завод. — Значит, мои слёзы восторга гарантированы. Только, чур, Маш, за руку меня не хватай в темноте, а то прилипнешь как банный лист. — Это тебе к Андрею, — парировала Маша, догоняя подругу. Андрей, всё это время молча наблюдавший за ними с усмешкой, наконец выдал: — Я вообще-то тут просто за красивые глаза. Хотя, похуй, пострадаю ради науки. Группа тронулась в путь, оставив на промёрзшем тротуаре следы и смех, в котором уже чувствовалось лёгкое, предвкушающее напряжение. И пока они шли, Маша поймала себя на мысли, что тревога от письма и пустой квартиры на секунду отступила, уступив место чему-то живому и настоящему.

***

Встречавший их фасад был поистине монументален: высокое здание из старого коричневого кирпича, напоминающее заброшенный завод. Огромное, в двенадцать этажей, оно казалось забытым гигантом, затерявшимся среди современных жилых многоэтажек. Однако внутри царила совершенно иная реальность. Каждый подъезд, этаж и комната были отданы под разные нужды. Верхняя половина первого подъезда занимала сеть фотостудий, где для альбомов обычно фотографировались школьники; второй был отдан под офисы малоизвестных компаний; в третьем гремели выстрелы из страйкбольного оружия; и, наконец, четвёртый подъезд целиком принадлежал миру квестов — страшных, семейных, приключенческих и так далее. Маша с лёгким изумлением наблюдала за людским потоком, бурлящим в четвёртом подъезде. Она прожила тут пятнадцать лет и даже не подозревала о существовании этой вселенной, спрятанной за неприметной дверью. «Неужели всё это было здесь, под самым носом?» — пронеслось у неё в голове, пока она разглядывала толпу у четвертого подъезда. Из-за одной из дверей донёсся приглушённый вопль, за ним — взрыв смеха. Воздух пах пылью, конфетами и чем-то металлическим, словно старыми радиаторами. — А мы точно здесь выживем? — спросил Юра. Не громко, но так чётко, что Маша вздрогнула. — Так, Соф, подожди, — Маша схватила её за рукав. — Объясни нормально. Что мы вообще будем делать? Идти по тёмному коридору, пока на нас выпрыгивают скелеты? Софа выдернула руку, её глаза блеснули азартом. — Скелеты? Скукота. Тут, говорят, сюжетные завязки, головоломки… Нам надо будет что-то искать, уворачиваться, может, даже бегать. — Ты вообще была хоть раз в квестах? — Нет. — …В смысле, нет? — А что? Так даже честнее. Всё будет впервые — и страх, и паника. Идеально же. Маша почувствовала, как под ложечкой заныло знакомой тревогой. Она посмотрела на Юру — он стоял, засунув руки в карманы, и наблюдал за ними молча, будто изучал спектакль. — Меня это не радует... — тихо сказала она. — Расслабься, — вмешался Андрей, не отрываясь от телефона. — Там будут актёры, бутафория, пара жутких звуков. Либо проходим квест, либо сдаёмся. Ничего сверхъестественного. — Он поднял взгляд и усмехнулся. — Вроде как. — Вот твоё «вроде как» меня и пугает, — пробормотала Маша, опрокинув на парня презрительный взгляд. Пройдя чуть дальше, воздух был густым и звонким — он вбирал в себя гул десятков голосов, смех и приглушённую музыку из-за дверей. Андрей и Юра уже пробились к стойке, растворившись в толпе у администратора. Девочки уселись на единственные свободные сиденья — два потертых пластиковых кресла у стены. Вокруг бурлил поток людей: кто-то смеялся, снимая страшный грим, кто-то лихорадочно пересказывал только что пережитый ужас. Софа развалилась в кресле, вытянув ноги, и её глаза снова заиграли знакомым озорством. — Ну что? — ткнула она локтем в бок Маши. — Уже готовишь штаны для внезапной дефекации? — Не. Пока только коленки трясутся, — с натянутой улыбкой ответила Маша, уставив неё свой взгляд. — Ага, вижу, — Софа наклонилась ближе, её голос стал чуть тише, но в нём всё ещё чувствовалась привычная дерзость. — Серьёзно, как ты? Не жалеешь, что приперлась сюда вместо того, чтобы досматривать свои сериалы в одиночестве? — Не знаю даже... Мне так-то ещё три серии надо досмотреть. — Маша следила за её физиономией: в моменте он таким непонимающим и осуждающим, что, кажись, она не выкупила шутку, — Да иди ты! Спрашиваешь ещё! С хуя ли я должна была не хотеть сюда прийти? Софа посмеялась с облегчением. Потом её взгляд на секунду стал внимательнее, изучающим. — А вообще… как оно? Не в плане квеста. Как ты? Маша пожала плечами, избегая прямого ответа. — Нормально. Ты с какой целью спрашиваешь? — Блин, — Софа откинулась на спинку, и её улыбка на мгновение стала чуть менее уверенной. — А я-то рада, что ты здесь. Четыре месяца, Маш. Это ж пиздец как долго. И ты почти не писала. Я думала, ты вообще слилась, забыла обо мне. Она говорила это полушутя, но в голосе проскользнула та самая тонкая трещинка — та, что появляется, когда шутка лишь прикрывает настоящую обиду. Маша это услышала и потупилась. — Знаю. Просто… всё как-то. С переездом, с делами. — С отцом? — тихо, но чётко добавила Софа. Она уже не шутила. Её пальцы перестали теребить молнию на куртке и замерли. — Я же помню, что ты тогда сказала. И каждый раз, когда ты пропадаешь более, чем на три дня, я думаю… ну, вдруг опять что. Тишина между ними стала плотной, липкой. Софа, словно спохватившись, резко встряхнула головой, и её лицо снова попыталось натянуть маску беззаботности. — Короче, ладно. Главное, что ты тут. А то я, честно, уже думала — хуй с ним, с днём рождением. Позвала бы к себе просто всех, и всё. Но раз уж ты здесь… Она не договорила. Её взгляд на секунду упёрся в пол, а когда поднялся, в нём было что-то неуверенное, почти уязвимое. Она пыталась вернуть себе лёгкость, но не получалось — как будто сняла слишком тяжёлую маску и не могла надеть обратно. — Я тебя ждала, — вдруг выпалила Софа, и её голос наконец дрогнул. — Всё это… квест, встреча… Это больше для тебя было. Чтобы ты хоть на один вечер отвлеклась. Чтобы мы… — Она замялась, не в силах подобрать слова. — Чтобы ты просто знала, что я тут. Маша смотрела на неё, и внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Она видела — Софа пытается быть прежней, дерзкой и весёлой, но не может. Эта открытость, эта незащищённость были для Маши страшнее любого квеста. Они требовали ответа, а у неё не было слов. Только пустота и тот самый жгучий стыд, что всегда приходил, когда кто-то пытался до неё дотянуться. — Соф, ты… — она сглотнула. — Ты не писала мне никакое письмо? На старый адрес? Софино лицо застыло. Сначала — полное непонимание, будто её ударили неожиданно и по самому больному. Потом — медленное, холодное отстранение. Её плечи опустились, а в глазах погас последний огонёк той самой хрупкой открытости. — Что? — прозвучало глухо, как эхо из колодца. — С подписью… от Вишневского П.И. Софа медленно отодвинулась, будто между ними внезапно выросла стеклянная стена. Её губы скривились в брезгливую гримасу. — Это кто? Отец твой? — она фыркнула, но в этом звуке не было прежнего озорства. Была лишь ледяная обида. — Делать мне нехуй. Маша, уже сожалея о каждом сказанном слове, лихорадочно полезла в телефон. — Просто удостовериться, — бормотала она, открывая фотографию. — Вот, смотри: «Дорогая дочь. Давно тебя не видел и очень соскучился. Я должен тебе много чего сообщить. Прошу, давай встретимся 28 февраля 2026 года. Буду ждать тебя на Дворцовой площади. Г. Санкт-Петербург». Софа пробежала глазами по тексту, и её лицо не выразило ничего, кроме холодного презрения. — И что это за хуйня? — бросила она, отводя взгляд, как будто письмо могло её запачкать. — Мне бы знать, — голос Маши дрогнул. — Только из параллельной вселенной мой отец может совместить слова «дорогая дочь» и «очень соскучился». И он не знает, что я в Питере теперь живу! — Вряд ли это тяжело раскрыть, — Софа пожала плечами с показным равнодушием. Её поза, тон, взгляд — всё кричало о том, что разговор окончен. — Может, твоя мать сказала. — Исключено. Мама сама запретила это кому-либо говорить. Особенно отцу. — Маша повернулась к подруге, но та уже смотрела куда-то поверх её головы, в шумную толпу, — Соф… В этот момент из толпы у стойки вышли Андрей с Юрой. Софа резко вскинула голову, и на её лице — будто щелчком переключателя — вспыхнул тот самый, до боли знакомый безбашенный взгляд. — Нам на шестой этаж! — прокричал Андрей, размахивая некой выпиской. — Ох, ну наконец-то! — оглушительно, почти истерично воскликнула Софа, вскакивая с кресла. Она говорила громко, нарочито, так что несколько человек из очереди обернулись. И она смотрела не на Машу, а куда-то поверх её головы, на Андрея и Юру, включая их в свой шумный спектакль и выталкивая Машу за его пределы. — Что, господин таксист, — она хлопнула Андрея по плечу с такой силой, что он качнулся, — всё устроил? Можем идти? — Всё устроил... — отозвался Андрей, поймав её странный, перегретый тон, но не подав виду. — Юр, а ты чего молчишь? — Софа повернулась к нему, решив докопаться и до него, и её голос стал сладким, игривым — тем тоном, которым она обычно дразнила мальчишек. — Стесняешься что ли? Тут ж все свои! Почти все. Этим «почти» она, не глядя, отрезала Машу. Потом резко развернулась на каблуках и тронулась к лестнице, не оборачиваясь, бросив через плечо: — Кто последний — тот еблан конченный! И она пошла впереди всех, её смех — громкий, вымученный и чуть хриплый — резал шумный воздух подъезда. Она шла, размахивая руками, что-то кричала Андрею, и со стороны это выглядело как сомнительный пик её безбашенного настроения. Но в этой истеричной весёлости была такая ясная нота отчуждения, что Юра, отстав на шаг, тихо спросил Машу, остановившуюся как вкопанную: — Что это с ней? Маша смотрела на уходящую вверх по лестнице спину подруги, на её развевающиеся пряди светлых волос из-под шапки, и чувствовала, как между ними вырастает не стеклянная стена, а целая шумовая завеса. — Не знаю, — тихо ответила она. — Видимо, сказала что-то не то. — А ты как? — Протянул Юра. Маша внезапно вздохнула, выявляя в этом вымученность: — Ну с каких, блять, пор всем так надо знать, как я? — С неожиданной, даже для неё самой, грубостью проговорила парню и прошла дальше без него. Поднявшись на шестой этаж четвёртого подъезда, группа подростков оказалась в тёмном, но уютном зале ожидания. Стены, окрашенные в приглушённый серо-розовый оттенок — тот самый, что в дизайнерских кругах зовут «цветом розового пепла» — поглощали звуки, создавая ощущение изоляции. В центре зала с высокого потолка свисала изящная венецианская люстра, чьё мягкое свечение выхватывало из полумрака лишь небольшой круг: несколько кресел, низкий столик и часть стены с афишами предстоящих квестов. Комната будто нарочно стремилась передать двойственную атмосферу — тёплую и гостеприимную, но в то же время таинственную и отстранённую, словно предваряя переход из реального мира в мир придуманный, где чудеса легко оборачиваются кошмаром. — Добрый вечер! — Вдруг из затемненного ресепшена заговорила девушка лет двадцати, обладающая высоким милым голосом. Она была одета во всё черное, а на лице был нанесен эффектный макияж с изящными стрелками, что мигом вызывало симпатию у Маши. — Вы пришли на "Усопший город"? В ответ Андрей твердо согласился за всех. — Присаживайтесь, пожалуйста. Скоро к вам подойдут. Ребята неторопливо уселись на кресла в центре, обвитые в кожу фиолетового оттенка. Сразу же Маша заметила, как её подруга уместилась на дальнее кресло. Софа начала уделять внимание лишь Андрею и изредка Юре. Но не Маше. Она делала вид, как будто потеряла смысл с ней общаться. То ли она дожидалась извинения, то ли, в правду, больше не хотела иметь дело. — Соф, у вас всё хорошо?.. — тихим и неуверенным голосом спросил Юра. Он внимательно смотрел то на одну, то на другую девушку, чувствуя явное напряжение между ними. — У нас всё хорошо, Юра, — Софа демонстративно закинула ногу на ногу и откинулась в кресле. — У нас всё ахуенно. Ты о чём вообще? — Я о вас с Машей. — А что у нас с Машей? — её голос прозвучал вызывающе. — Глупой не прикидывайся, — тут же вступил Андрей. — Ты ещё десять минут назад чуть ли не вприпрыжку сюда шла. А сейчас — темнее тучи. — Сонь, если я что-то не так сказала... — начала Маша, но замолчала, встретившись с её взглядом. В нём читалась такая мгновенная, холодная ярость, что Маша на мгновение потеряла дар речи. — Ты всё так сказала, — отрезала Софа, и её слова повисли в воздухе тяжёлым приговором. Хотя в её голосе не было злости или презрения, дружелюбным назвать тон тоже было нельзя. — Ну, Сонь... — в голосе Маши прозвучала отчаянная, почти детская жалость, но ей не суждено было договорить. — Здравствуйте! — раздался бодрый голос. Дверь в зале ожидания бесшумно открылась, и в проёме появился молодой парень в чёрной униформе с бейджиком. Его улыбка была профессиональной и беззаботной, кричащим контрастом на фоне ледяной атмосферы между друзьями. — Команда из двух девушек и двух парней, — весело произнёс он, окидывая их оценивающим взглядом. — Квест «Усопший город» ждёт вас. Прошу, пройдемте со мной. Уютный зал с серо-розовыми стенами остался за дверью, сменённый длинным узким коридором. Клаустрофобия настигала здесь мгновенно: по бокам вздымались стены из старого, обшарпанного кирпича, пол устилал небрежно постеленный «бабушкин» ковёр, а с потолка, с интервалом в пару метров, свисали голые лампочки, извергавшие кислотно-жёлтый свет. — Напомню правила для тех, кто не в курсе: не причиняем физический вред актёрам и друг другу, не ломаем реквизит, — молодой администратор обернулся к группе, демонстративно подмигнув. — Ненормативной лексикой пользоваться можно, кричать — приветствуется. Если станет плохо, и вы поймете, что больше не сможете учувствовать в игре — физически или психологически, — поднимаете руки вверх и складываете их в крест. Камеры везде, в темноте их видно по красным индикаторам. Группа из пяти человек остановилась перед большой деревянной дверью Администратор сразу повернулся к ребятам: — Также, прошу вас уточнить. Какой уровень страха и контакта вы предпочитаете ощутить в игре? — Уровень страха и... Контакта?..— с большой неуверенностью переспросила Маша. — Один – детский уровень, пять — наивысший. — ожидая ответа, парень в черном пристально оглядывает участников. — А что входит в наивысший уровень, не скажете? — Наивысший. — Твердо высказал Андрей. — Ты конченый? — продинамила София, — Хочешь, чтобы нас на носилках с инфарктом выносили? — Мы уже не дети. Чего нам бояться? — Тебя, блять, бояться! Умалишенный, нахуй! — Может третий выберем? — Демократично встрял Юра. — Ни слабо, ни сильно. — Думаю, да. — Согласилась Софа. — Третий. — Маш, ты как думаешь? — Юра вновь взглянул на Машу. Вокруг воцарилась тишина в ожидании ответа. — Думаю... Мне и самого первого уровня хватит... — Девочка неловко усмехнулась, наблюдая за реакцией остальных. По началу все также молчали, но уже через несколько секунд Софа настойчиво повторила: — Давайте третий! — Большинство за третий уровень. Так и поступим. — Громко промолвил администратор и повернулся, дабы открыть входную дверь. — Прошу... Подростки стояли в тесном помещении, напоминавшем забегаловку у заправки на окраине заброшенного города. Воздух был густым и спёртым, пропахшим пылью, прогорклым деревом и чем-то сладковато-приторным, словно испорченным сиропом. Всё здесь, от потертой барной стойки до стульев с потрескавшейся кожей и запылённых постеров с ковбоями, кричало о давно забытой эпохе Дикого Запада, медленно поглощаемой паутиной и забвением. — Исследовав несколько штатов Америки, вы, четверо путешественников, заметили, что топливо для вашей машины внезапно закончилось... — парень в чёрной униформе впустил в свой голос тревожную, почти заговорщицкую ноту. — Вам ничего не оставалось, кроме как остановиться у небольшого городка Маднаток-Велли, чтобы передохнуть от долгой дороги и раздобыть бензин... Взгляды всех участников прилипли к рассказчику. — Однако этот город, к несчастью, оказался пуст. Кромешная тишина окутала его, как саван, а густой серый туман, плывущий за окнами, то и дело шевелится, обнажая одинокие силуэты. Сейчас вы находитесь в придорожном кафе, и ваша задача — найти того, кто сможет помочь с вашей проблемой. Удачной игры.

***

Дверь резко захлопнулась, и рассказчик исчез. Четверо подростков остались в полном одиночестве в затемнённом салуне. Первые несколько секунд царила оглушительная тишина, которую вскоре нарушила музыка. Из статики старых динамиков пополз джаз. Медленный, как похоронный марш, он был лишён всякой мелодичности — лишь гнусавый, тянущийся контрабас, бесцельно блуждающий саксофон и едва слышный, сбивающийся ритм ударных. Каждая нота висела в воздухе слишком долго, создавая не мелодию, а ощущение нарастающего удушья, будто сама комната начала неспешно и необратимо заполняться чёрной, вязкой смолой. Это был саундтрек к кошмару, и он ознаменовал начало их «приключения». — Так, и... Что нам делать? — Спросил Юра, сделав вид, что даже не слушал предысторию. Все участники проигнорировали его вопрос, начав осторожно исследовать стартовую комнату. — Реально туман... — Софа взглянула в окно. На первый взгляд оно казалось муляжом, но всмотревшись внимательнее, девочка обнаружила движущиеся тёмно-серые облака, которые медленно ползли за стеклом, словно живые. — Это же декоративный газ, верно?.. — Маша подкралась к подруге, изображая отсутствие обиды. — Наверное, — сухо ответила Софа, отходя от окна. Андрей проверил единственную стоящую перед всеми дверь. Она была почти такой же, как входная, и также не открывалась: — Мы заперты. — Весело... — Юра подошел к Андрею и двери и наклонился, чтобы посмотреть в замочную скважину. — Кто-то находил что-то похожее на ключ?.. — Было бы легче его найти, если было бы чуть больше света... — Софа начала всматриваться в каждый уголок, — И ЕСЛИ БЫ НЕ ИГРАЛ ЭТОТ ЕБУЧИЙ ДЖАЗ! Едва она произнесла это, джаз оборвался на пронзительной ноте саксофона. Абсолютная тишина, наступившая следом, оказалась оглушительной. И в этой тишине они услышали это. Сначала — тяжёлое, влажное шарканье за дверью. Потом — сдавленный, хриплый шёпот. Юра, всё ещё согнувшись у замочной скважины, резко выпрямился: — Ребят... Там... по-моему, кто-то есть... Свет погас. Абсолютная, слепая тьма поглотила комнату. Все четверо ребят пронзительно закричали. Чей-то вздох, резкий и испуганный, прорезал мрак. И тогда дверь содрогнулась от первого удара. Глухого, тяжёлого, будто по ней били не кулаком, а чем-то массивным. Второй удар. Дерево затрещало. — ОТКРОЙТЕ... — проревел за дверью неестественный женский голос, больше похожий на рык, чем на человеческую речь. На несколько мгновений в темноте громко заиграл тревожный эмбиент — низкочастотный гул, пронизанный скрипами и нарастающим напряжением, будто сама тьма обрела звук. Маша, вскрикнув громче всех, инстинктивно прижалась к Софе и вцепилась ей в руку. После третьего удара дверь с грохотом распахнулась. В проёме чётко вырисовывался чёрный силуэт, напоминающий девушку. Крики девочек не смолкали, и едва устрашающая фигура сделала шаг вперёд, как из тумана за её спиной возник громадный мужчина. Одним движением он схватил её за спину и стремительно оттащил обратно в густую пелену, растворившись вместе с ней в непроглядной мгле. Уже спустя десять секунд свет в салуне вспыхнул, вновь заиграла музыка, будто ничего и не происходило. Единственным свидетельством случившегося оставалась распахнутая настежь дверь, ведущая вглубь тумана. Девочки переглянулись взбудораженными глазами. Эмоции Маши были схожи с теми, когда пенсионеров хватает кондратий, одна рука лежала на сердце, в то время как вторая крепко держала подругу за предплечье. Голос её потерял всякую звонкость: — И что дальше?... — Девочка оцепенела на несколько секунд, но переглянувшись с подругой, она сконфуженно оторвалась от неё. При виде происходящего парни сохраняли видимое спокойствие, хотя Юре это давалось с заметным трудом. Пока остальные снова принялись осматривать комнату, Андрей направился к распахнутой двери, ведущей в окутанную туманом «улицу». — Ты куда? — встревоженно спросила Софа. — А ты где-нибудь видела другой выход? — парировал он, с лёгкой издевкой окинув взглядом девочек, после чего прошел наружу. Софа ещё раз молча переглянулась с Машей и, тяжко вздохнув, последовала за ним. Юра же замер в дверном проёме, пропуская их вперёд, его взгляд задержался на отстающей Маше: — Ты идешь? — произнес Юра. В ответ девочка жалостно промычала и молча двинулась к двери. Снаружи оказалось светлее, чем в салуне, но главной проблемой стал туман — настолько густой и плотный, что видимость не превышала пары десятков сантиметров. Передвигаться в нём было равносильно путешествию вслепую. Четверо подростков замерли на месте, едва осознав это. — Вперёд или направо... — вслух размышлял Андрей, вглядываясь в молочную пелену. — У тебя есть какая-то стратегия? — тихо спросила Софа. «Нихуя, блять, не видно..», — пробормотал кто-то из них, и в этот момент воздух разрезал пронзительный крик Маши. Все дёрнулись и обернулись на источник звука. Рядом с ней, из самого тумана, возникла неясная фигура. Серый, как сам туман, силуэт, чьи черты невозможно было разглядеть в этой мгле. Он молча, почти механически, протягивал руку в белой резиновой перчатке. — А если... я не хочу? — сдавленно прошептала Маша, отступая на шаг. Белая перчатка оставалась в воздухе, неподвижная, как статуя. Все троя смотрели то на неё, то на Машу. — Может он проведёт нас куда надо?.. — риторически спросил Юра, сделав шаг к незнакомцу. Последний в свою очередь скомпенсировал прошлое расстояние от него парой шагов в сторону. Все внезапно дернулись от его телодвижения, но уже скоро вновь застыли, увидев, как рука была также протянута в сторону Маши. — Ну почему именно я?.. Не успела девочка договорить, как резиновая перчатка сжимает её запястье стальным хватом. Рывок — и её отрывают от земли, волоком увлекая в молочно-белую мглу. Крик обрывается, поглощённый ватной гущей тумана. Ноги беспомощно заскользили по полу, не находя спокойной опоры. Резко друзья Маши исчезли с её поля зрения, перед глазами остался лишь рвущий руку захват. Дыхание перехватило, пока её тащили через невидимые повороты. Через несколько секунд совсем рядом начали выступать очертания некого строения. Маша не успела понять, в какой момент скольжение закончилось и её ноги застыли на одном месте, пытаясь твердо удерживать всё тело. Туман внезапно рассеялся, словно штора, отдернутая невидимой рукой, и перед ней выросло здание. Высокое, обшарпанное, с осыпающейся штукатуркой и темными провалами окон. Широкая дверь, похожая на вход в склеп, была приоткрыта, и из щели лился зеленоватый свет — единственный во всем этом туманном мире. Именно туда, словно указывая путь, исчез ее похититель. Взгляд девочки нервно искал неизвестного, но его след без остатка простыл в густом тумане. Осознав, что она осталась одна, сердце забушевало ещё сильнее. Голос неуверенно выкрикивал имена бывших попутчиков, но никто не отзывался. Уши прислушивались к каждому возможному шороху, глаза блуждали по всем сторонам, пытаясь найти другой выход, лишь бы не идти внутрь здания. Маша замерла на пороге, сердце колотилось так, будто рвалось на свободу. Ещё один взгляд в густую, слепую пелену тумана — и она поняла: отступать некуда. Возвращаться туда, в эту безжалостную мглу, одной — страшнее, чем шагнуть вперёд, в известную неизвестность. Глубокий, дрожащий вдох. Пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Она сделала шаг. Ещё один. Холодная дверная ручка обожгла кожу, скрип петлей прозвучал как стон. «Только бы не одна... Только бы они туда пришли...» — защемило внутри, и это стало последним толчком. Она переступила порог. Тяжёлая дверь захлопнулась за спиной, отрезав путь к отступлению. Гудящая тишина внутри была гуще тумана снаружи. Каждый шорох ботинком отдавал глухое эхо по всему помещению. Девочка стояла у прохода и панически размышляла, что организаторам нужно от неё. Какое действие она должна совершить, чтобы продвинуть сюжет возникший игры и закончить его как можно раньше. Помещение, в котором оказалась Маша, было просторным и пустым. Одинокие лучи пробивались сквозь мутные стёкла старых окон, выстраивая в полумраке высокие столбы серого света. Девочка вновь и вновь осматривалась, пытаясь оценить обстановку и нерешительно продвигаясь вглубь зала. Её взгляд почти не отрывался от окон — лишь вид света за стеклом давал ей крупицу спокойствия. Однако спокойствию быстро пришёл конец, когда она оказалась у поворота в соседнюю комнату. За широким проёмом виднелось полное отсутствие дневного света; его заменяли декоративные свечи, разбросанные по полу. Глаза Маши слегка расширились при виде нарисованной на полу пентаграммы. Обычно такие символы встречались на стенах заброшенных домов или в школьных туалетах. Но здесь всё было по-настоящему — мрачная и серьёзная декорация. С любопытством Маша зашла в комнату с пентаграммой и присела на корточки, внимательно разглядывая каждый нанесённый символ. Но через мгновение до её ушей донёсся знакомый девичий крик. Она тут же узнала голос Софии и резко выпрямилась. Вопль подруги прозвучал так же приглушённо, как и все остальные шумы в этом месте. В голове у Маши тут же пронеслось: «Они здесь, рядом!» — и её глаза забегали по комнатам в поисках прохода, что ведёт к лучшей подруге. Девочка резко выбежала обратно в просторный зал и также резко остолбенела, когда за окном уже не было того света из мутных окон. На "улице" стало темно, как ночью. Так внезапно, словно кто-то стукнул по рубильнику, и свет от всех ламп бесследно исчез. В прихожей комнате было очень затруднительно что-то разглядеть, и в момент этого осознания входная дверь раскрылась. — Кто здесь?! — со стороны двери грубый мужской голос.  Сердцебиение Маши колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим стуком в ушах. Она застыла, вжавшись в холодную стену, и не могла пошевелиться. Глаза, расширенные от ужаса, беспомощно вглядывались в густую темень, из которой донёсся голос. Внутри всё сжалось в ледяной ком. Мысли скакали, обрывочные и панические: «Кто?.. Зачем?.. Софа...» Она попыталась вдохнуть, но воздух словно застыл в лёгких. Ноги стали ватными, и единственным желанием было исчезнуть, раствориться в этой стене, провалиться сквозь пол. Из темноты послышались тяжёлые, уверенные шаги. Сначала один. Потом второй. Они не спешили, будто незваный гость знал, что ему некуда торопиться, и наслаждался её страхом. С каждым шагом по старому полу доски тихо поскрипывали, и этот звук приближался, отмеряя последние секунды её безопасности. Маша зажмурилась, пытаясь стать невидимкой. Но было поздно. Резкий луч фонаря ударил ей в лицо, выхватывая из тьмы её перекошенное гримасой ужаса и дрожащие руки, прижатые к груди. — Эй, ты! — снова прогремел голос, теперь совсем близко. — Что ты тут делаешь? Девочка нервно прикрыла глаза от фонарного света, прижимаясь к стене, словно загнанный котенок. — Здрасьте.. — крайне неуверенно прозвучало из её рта. — Что ты тут делаешь? — Чуть медленнее повторил ветхий голос. — Меня сюда привели... — Кто привел? — Не знаю... — Маша медленно открыла глаза. В луче фонаря она увидела невысокого старика в поношенном лабораторном халате. Его борода была неестественно длинной и седой — настолько, что даже через призму страха Маша отметила театральную искусственность, выдававшую в нём молодого актёра. Но несмотря на это, жутковатая атмосфера заставляла забыть, что всё это лишь игра. — Я приехала сюда с друзьями... — её голос прозвучал тихо и неуверенно. — Я потерялась. Мне нужно их найти... Старик что-то пробормотал себе под нос и засеменил по комнате, его стоптанные сандалии шлёпали по пыльному полу. Каждое его резкое движение заставляло Машино сердце болезненно сжиматься. Внезапно он дёрнул за шнур — и над головой вспыхнула одинокая лампочка, отбрасывая прыгающие тени. Призрачный свет озарил его осунувшееся лицо, пока он начинал закрывать ставни на окнах. — Угораздило же вас... — прошипел он, нервно потирая висок. — Ты... будь повнимательнее... Дом-то тут сумасшедший. — Я... я уже поняла. — И угораздило же вас приехать именно во вторник... — он покачал головой, и его голос приобрёл зловещую протяжность. — Здесь всё выворачивается наизнанку по вторникам. Это всё из-за мэра... Всё из-за неё... — Как мне найти своих друзей? Я слышала крик одной из них. — Ты... Ты уже встречала Билла?... В ответ девочка покачала головой с совершенной невинностью. — Он большой... И злой... Он всех куда-то забирает, но никто не знает куда... — Дед тихо похихикал, установив свой стеклянный взгляд на пришедшую девочку, — Он должен явиться сюда... С минуты... на минуту... Почти сразу после его слов со стороны выхода послышались громкие и грубые удары по деревянной двери.  Дверь затрещала, изгибаясь под тяжестью нечеловеческой силы. Маша отпрянула, сердце очередной раз замерло. Старик встрепенулся, его наигранная рассеянность мгновенно испарилась. — Вот и он... Не время сейчас, не время... — забормотал он, хватая Машу за рукав.  Его пальцы дрожали, но тянули неуклонно. Он потащил её вглубь комнаты, где на полу проступала тусклая пентаграмма, нарисованная чем-то тёмным и засохшим. Приглушённый рёв и новые удары снаружи заставляли вздрагивать каждую нервную клетку Маши. Казалось, сама комната содрогается от ярости того, что было за дверью. Старик наступил на центральный угол символа — и бесшумно, как тень, часть стены отворилась, открывая потайной шкаф, походивший на гардероб: — Спрячься... и не шуми... — его шёпот был полон неподдельного страха. —  Здесь он не должен найти тебя... Старик захлопнул дверцу потайного шкафа — старую, с щелями, сквозь которые Маша могла следить за комнатой, — и растворился в темноте, выключив свет. Грохот у входа не стихал, пока наконец не раздался оглушительный треск — дверь выломали. Тишину разорвал зловещий эмбиент: низкие, гулкие клавиши пианино, будто кто-то давил на них с нечеловеческой силой. В проёме показалась массивная фигура. Высокий, широкоплечий, в заляпанной грязью майке, он едва помещался в дверях. Его тяжёлое, хриплое дыхание заполнило комнату. Он медленно прошёл вглубь, и Маша почувствовала, как пол под ним слегка прогибается. Его огромная рука провела по столу, отшвырнув стул в сторону. Он был здесь. И он явно искал её. Девочка сразу поняла, кто ворвался в старое помещение по недавнему описанию старика — Билл. Массивный человек перешел на очень неторопливый шаг, словно вынюхивая жертву. Этот шаг стал издевательски ещё медленнее, когда Билл прошел в комнату с пентаграммой, где пряталась Маша. Девочка вжалась в стену шкафа. Воздух в её лёгких застыл, стал тяжёлым и ненужным. Она не дышала, не моргала, боясь, что даже биение ресниц выдаст её присутствие. Но сердце — предательское, безумно колотилось в грудной клетке с такой силой, что звон стоял в ушах. Казалось, эти глухие, частые удары разносятся по всей комнате, призывая монстра. Шаги приблизились. Медленные, тяжёлые, размеренные. Каждый стук сапога по полу отзывался в её висках отдельной волной паники. Они стихли прямо перед шкафом. Маша сквозь щель увидела огромные, заляпанные грязью ботинки, вставшие в полуметре от неё. Тень, отбрасываемая массивным телом, полностью поглотила слабый свет, пробивавшийся в её укрытие. Она зажмурилась, её пальцы впились в собственные ноги, ожидая, что сейчас дверца треснет, и чья-то гигантская рука вонзится внутрь, чтобы выдернуть её наружу. Время растянулось, стало вязким и густым, как смола. Она уже почти чувствовала его дыхание — горячее, свистящее... Внезапно из соседнего зала прозвучал старческий, но нарочито громкий и пронзительный крик: — Билл! Давно не видел твою маму! Её ты тоже сожрал?! Раздались торопливые, шаркающие шаги — дед удирал что было сил. Билл издал низкое, похожее на рык ворчание, полное раздражения. Маша услышала, как его тяжелые шаги ринулись в погоню, удаляясь и затихая где-то в глубине здания. В наступившей тишине она наконец позволила себе сделать судорожный, дрожащий вдох, и только тогда почувствовала, что всё тело онемело от перенапряжения, а по щеке потекла слеза. Тишина, наступившая после бегства Билла, была оглушительной. Маша ещё несколько минут сидела, не двигаясь, прислушиваясь к каждому шороху, ожидая, что тяжёлые шаги вот-вот вернутся. Но слышен был лишь её собственный сбивчивый пульс и предательски громкий стук собственного сердца. Постепенно напряжение начало спадать, смениваясь леденящей усталостью. Она медленно, будто разбитая, выпрямилась в тесном пространстве шкафа и легонько толкнула дверцу. Та отворилась с тихим скрипом, и Маша вывалилась наружу, на пыльный пол. Ноги не слушались, подкашиваясь. Комната с пентаграммой на полу казалась теперь не такой уж и жуткой — просто бутафорской декорацией, помятой после нашествия монстра. Маша осмотрелась внимательнее. В дальнем углу, за разбросанными свитками и пустыми склянками, она заметила то, что раньше упустила: узкую, низкую арку, скрытую в тени. Из неё тянуло сквозняком и пахло сыростью и старым камнем. Собрав всю свою волю, она направилась к проёму. Это был длинный, тёмный коридор. Стены здесь были не бутафорскими, а настоящими, кирпичными, шершавыми и холодными. Единственным источником света была тусклая аварийная лампа где-то вдали, отбрасывающая длинные, искажённые тени. Сердце девочки снова сжалось в ледяной комок, будто чья-то невидимая рука с силой сдавила его в груди. Длинные, бесформенные тени на стенах медленно таяли, поглощаемые более крупными и густыми пятнами мрака, и от этой игры света и тьмы становилось только страшнее. Казалось, сама темнота дышит у неё за спиной. Внутри всё трепещет, однако ноги продолжают шагать дальше. Она непроизвольно ахнула, коротко и глухо, и в ужасе отшатнулась назад. Ботинок грубо шаркнул по шершавому каменному полу — и этот звук, одинокий и оглушительно громкий, покатился эхом по всему коридору, нарушая звенящую тишину. — Там кто-то есть!.. — донёсся из темноты взволнованный, испуганный девичий голос. Это была Софа. — Софа?! — почти крикнула Маша, бросаясь на звук. В ответ раздался короткий, облегчённый вскрик. — Маша? Это ты? — теперь послышалось справа, и это был уже голос Юры. Страх мгновенно испарился, уступив место слепой, инстинктивной надежде. Маша ринулась вперёд, в непроглядную тьму, нащупывая путь руками. Через несколько шагов её пальцы упёрлись в грубую ткань кофты, а затем она уже обнимала знакомую фигуру, вцепившись в Софу так крепко, будто пыталась убедиться, что это не мираж. — Ты откуда пришла? — с недоумением спросил Андрей. Маша, не задумываясь, отлипла от Софы и начала, захлёбываясь в словах, рассказывать, что с ней произошло: — Блять, короче, там такая хуйня произошла! Меня же какая-то сука оттащила, когда мы вышли! Привела к зданию, там темно — пиздец! Явился дед низкорослый, начал какую-то хуйню задвигать про город, — Маша нервно жестикулировала в темноте, — а там комната с огромной, блять, пентаграммой на полу. Дед странный, но потом пришёл здоровый хмырь и начал в дверь бить. Меня в чулан затолкали, а он ворвался и ходил, меня искал, наверное!.. Она не успела договорить. Из темноты коридора, прямо за её спиной, донёсся низкий, хриплый выдох, похожий на скрежет камня по камню. Из мрака медленно выступила массивная фигура. Опять Билл. Он стоял, перекрывая собой путь назад, его широкие плечи почти касались стен. Все замолчали разом, прекратив всякое движение. — Маш, может быть ты чуть попозже дорасскажешь нам, окей?.. — До крайности неуверенно протянула Софа, аккуратно ухватив подругу за руку и потянув в противоположную от Билла сторону. В ответ на это движение его грудь вздыбилась, и из горла вырвался оглушительный рёв — нечеловеческий, наполненный такой свирепой яростью, что стены, казалось, задрожали. Это был не просто звук, а физический удар по воздуху. Следующий его шаг был уже не медленным. Это был рывок, и он заставил всех дрогнуть одновременно. — ПОРА СЪЁБЫВАТЬ! — доходчиво крикнула Софа, и эти слова стало толчком к общей панике. Они рванули вперёд, вглубь неизвестного коридора, под аккомпанемент тяжёлого, учащающегося топота и того животного рёва, который теперь не смолкал, а лишь нарастал, преследуя их по пятам, как звук собственной неминуемой гибели. Слепой ужас гнал их только вперёд. Впереди мелькали расплывчатые очертания стен, изгибы коридора, под ногами хрустел мусор. Дыхание вырывалось клубами пара, смешиваясь с запахом пыли. Тяжёлые, неумолимые шаги за спиной настигали с каждой секундой. Маша, споткнувшись о невидимый выступ в полу, с силой рухнула на каменную плитку. Острая боль пронзила колено, прожгла ткань джинсов, и на мгновение мир сузился до этого жгучего ощущения. Она уже почувствовала на затылке горячее дыхание погони, но чьи-то руки — Софы или Юры — грубо тянули её к себе, почти не сбавляя хода. В конце коридора, возникла узкая щель света. Дверь, которую они не замечали раньше, теперь была приоткрыта. В проёме маячила знакомая низкая фигура в халате — тот самый дед. Он судорожно махал им рукой, его лицо было искажено паникой: — Сюда! Быстрее! — просипел он, и его голос стал якорем в этом хаосе. Группа подростков влетела в проём, и дверь тут же захлопнулась за ними, заглушив рёв преследователя. Старец с силой опустил на засов массивную деревянную балку, закрепив её металлическими скобами — звук удара отозвался в маленьком помещении как выстрел. Напряжение, натянутое, как струна, начало медленно спадать в тесной комнатушке, освещённой лишь мерцающей керосиновой лампой, стоящей на полу. В гробовой тишине слышалось только прерывистое, хриплое дыхание. В пылу всеобщего передыха Маша сползла по стене на пол и прижала больное колено к груди, пытаясь сквозь туман боли и адреналина понять, насколько серьёзно она его повредила. Юра торопливо подошел к девочке и присел на корточки в надеждах чем-нибудь помочь: — Ты как?.. — Да так себе.. Смешанно... Хуево, на самом деле. Парень взял в руку керосиновую лампу, приподнеся её поближе к Машиной ноге. С помощью яркого кислотно-оранжевого света от свечи виднелась в области колена слегка размягшая ткань джинсов, покрасневшую от кожного кровоизлияния. — Ебучий случай... — прошептал Юра, разглядывая рану. — Сильно болит? — Щиплет немного... Или не немного? — сквозь зубы процедила Маша, пытаясь выгнуть ногу. Острая боль заставила её вздрогнуть. Старик, тем временем, припав к щели в двери и убедившись, что за ней тихо, обернулся к ним. Его лицо в свете лампы казалось ещё более древним и измождённым. — Играть любите со смертью... — пробормотал он, качая головой. — Но сегодня вам повезло. Вам нужно обратно? Я отведу. Он подошёл к дальней стене, заваленной рухлядью, и отодвинул старый, пыльный комод с характерным скрипом. За ним оказалась узкая, низкая арка, ведущая в абсолютную тьму: — Этим путём, — указал он хриплым шёпотом. — Пойдем прямо. Он протянул им лампу. — Берите. Мне она боле не понадобится. Скорее всего возникнет проблема.. Билл не даст вам отсюда уехать, он закрыл ворота в город... Компания двинулась в тёмный проход. За спиной они услышали, как комод с трудом задвигают на место, навсегда отрезая их от этого жуткого места. Воздух в туннеле был спёртым и холодным, а единственный луч лампы выхватывал из мрака лишь сырые кирпичные стены по бокам. Через несколько минут впереди действительно показался слабый отсвет — тусклый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь щели в простой деревянной двери. Андрей толкнул её плечом, и створка с скрипом поддалась, впустив внутрь морозный воздух. Они вышли во двор, заваленный строительным хламом, но за спиной у них уже не было ни кромешной тьмы, ни грохота шагов, только глухая стена здания и тишина. Они были на свободе. — Здесь очень часто было красиво... — старец остановился на крыльце, уставив свои стеклянные глаза на вид вдалеке. — Там, виселица, блять, стоит! — Борзо прокричала Софа своим друзьям, указав старое деревянное строение в центре улицы, что была заполнена знакомым туманом. Все четверо взглянули на виселицу, и сразу Маша заприметила висящий на ней труп.  — Кого там повесили? — тихо спросила девочка старика в отрыве от своих друзей. — Смертника... Подлинного... «Исчерпывающе...» — саркастично подумала Маша, усевшись на ступеньку крыльца. Боль в колене пульсировала в такт сердцебиению. — Как я говорил ранее, вы отсюда просто так не выберетесь! — прокричал старик для всех четверых. — Ворота на улицу заперты на тяжёлый замок. А ключ... ключ от них старый шериф себе в дом унёс. Как раз перед тем, как сгинуть. Вам надо пройти к нему, обыскать дом и найти... — Всё. Голос Маши прозвучал тихо, но так, что его услышали все. Она медленно поднялась, лицо её было бледным и опустошённым. — Я всё. С меня хватит. Она посмотрела прямо на растерянного старика, затем на друзей. Без всякой театральности, почти машинально, она подняла обе руки над головой и сложила их в крест — универсальный здесь жест "капитуляции", отмены игры. — Маш, что ты... — начала Софа, но Маша сразу её перебила. — Извините меня, но я заебалась. Извини, Соф… — И что получается? Мы заканчиваем? — Андрей посмотрел на неё пустым взглядом. — Нет! Чего вы? — Девочка встревоженно помотала головой, — Просто играйте без. Но без меня. Я же вас не заставляю заканчивать. Она развернулась и заковыляла прочь от группы, от дома, от этого проклятого места, толкнув калитку, которая, к её удивлению, поддалась. Она вышла за игровую зону квеста. Или то, что ей показалось игровой зоной. Туман почти на глазах становился гуще. Знакомые очертания центральной улицы с виселицей растворились в голубовато-серой пелене. Она шла, не разбирая направления, просто прочь. С каждым шагом звуки из здания квеста — приглушённые голоса друзей, возмущённые возгласы деда — таяли, пока не исчезли совсем, поглощённые абсолютной, мёртвой тишиной. Она заблудилась. Не в игре. А в самом городе, который внезапно перестал быть знакомым и превратился в бесконечный, беззвучный лабиринт. Маша не могла подумать, что локация для квеста была такой огромной. Она часто оглядывалась наверх, чтобы сориентироваться по камерам и лампам, но даже они терялись в плотном дыму. «И как?.. — с нарастающим, холодным волнением крутилось в голове. — Как, блять, это вообще работает? Они что, весь завод выкупили? Или это какая-то голограмма, проекция?..» Она вспомнила истории о подземных бункерах и заброшенных заводах, переделанных под аттракционы. Пыталась сравнивать локацию для нынешнего квеста с реальной туманной улицей какой-нибудь богом забытой деревни. Девочка, как будто, не веря самой себе по нескольку раз вдупляла себе, что этот город лишь декорация к игре – постановочной страшилке, что была создана для рубки прибыли, путем доставления чувств паники и опасности для гостей. Но холод был настоящим. Запах мокрого асфальта и старого кирпича — тоже. Она остановилась, прислушавшись. Ни музыки, ни голосов актёров, ни даже отдалённого гула города. Тишина была абсолютной, как в звуконепроницаемой камере. И это было неправильно. Даже в самом отдалённом углу квеста должен был быть слышен гул генераторов или приглушённые инструкции в рации охраны. Здесь же не было ничего. Только её собственное дыхание, учащённое и неровное, и далёкий, едва уловимый звук, похожий на скрип металла, доносящийся неизвестно откуда. Маша глубоко вздохнула, попытавшись бескомпромиссно собраться с мыслями: — В любом случае, — громко проговаривала девочка в пустоту с целью успокоить саму себя, — даже если просто идти вперед, я наткнусь на что-то служебное!.. Она заставила себя сделать первый шаг. Потом второй. Ноги двигались почти автоматически, ведомые слепой логикой: пространство не может быть бесконечным. Она проговаривала, вглядываясь в пелену, параллельно махая руками, собранными в крест. —  Ребята!.. Всё! Для меня конец игры, где выход?! —  Туман не рассеивался, но через несколько минут в нём начали проступать контуры — сначала неясные, потом всё более чёткие. Поначалу, это было похоже на что-то вроде старой уличной сцены. Но, пройдя чуть дальше, Маша вдруг поняла, что находится в некогда пройденном участке улицы с трема деревенскими домами и деревянной виселицей, где неподалеку старик намеревался дать задание по нахождению ключа в доме шерифа. Девочка встала в ступор, ощущая в груди, как сердце начинало бешено биться. Она замерла, пытаясь осмыслить невозможное. Этот дом с покосившимся крыльцом, эта виселица с болтающимся “смертником”. Но теперь здесь не было ни старика, ни друзей, только густой, немой туман, окутывающий декорации, будто они были выставлены на заброшенной съёмочной площадке после окончания съёмок. Ноги подкашивались с каждым шагом по знакомой, проклятой улице. Маша медленно шла вперёд, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Чем ближе она подходила к виселице, тем сильнее сжималось горло, вытесняя разум и дар речи. Сначала это был просто страх перед неведомым, но, когда безликий, болтающийся вдалеке силуэт вблизи обрёл черты, весь мир для неё остановился. Это был мужчина в жёлтой куртке. Её голос сорвался в немой крик, прежде чем перешёл в прерывистый, захлёбывающийся шёпот. Глаза Маши расширились, впиваясь в знакомые детали. Не просто жёлтый пуховик. На лбу у мужчины, там, где должна была быть кожа, зиял чёрный, чёткий, неестественно ровный крест, будто выжженный или врезанный в плоть. Это не было бутафорией. Это было тем же символом, что и на маске того существа из её кошмара — того, что в метро спасло её, чтобы позже приставить пистолет к её виску. В тщетных попытках пытаясь собраться с мыслями, Маша заметила странный оттенок кожи висящего трупа — ни бледный, ни загорелый — тёмно-серый. В ушах зазвенела оглушительная тишина, и в неё ворвались обрывки того самого сна: холодный металл у виска, его безжалостный взгляд. Кошмар не остался в прошлом, подумала девочка. Он висел перед ней, как мрачное обещание, на скрипящей верёвке. — Женя?.. — едва слышно выдохнула Маша, её пальцы судорожно впились в набухшую ткань пуховика. Висящий труп дёрнулся. Закорчился, будто по нему пропустили ток. Голова с лязгом, похожим на щелчок сломанной шеи, повернулась к ней. Маша с испугом увидела его лице дыры. Там, где должны быть глаза, сияли ядовитые, ярко-зелёные светила, и в его мерзком сиянии плавало что-то неоформленное, живое и безумное. Верёвка взвыла от натяжения. Он рванул вперёд всем телом, петля впивалась в кожу шеи. Руки взметнулись к ней, пальцы с чёрными ногтями расставились в клешню, чтобы безжалостно вцепиться в девочку. Маша отпрянула с оглушительным визгом, вырвавшимся из сжатого ужасом горла. Ноги подкосились, спина ударилась о старые доски. Она отползала назад, не сводя глаз с ожившего мертвеца, чья серая кожа натянулась на костях. Воздух вырывался из лёгких короткими, истеричными всхлипами. Она видела, как его руки, стремившиеся к ней, в последний миг впились не в неё, а в грубую верёвку, сдерживавшую его ярость под глухими тресками волокон. Она вскочила, повернулась, чтобы бежать, и в тот же миг услышала за спиной глухой хруст и тяжёлый, сокрушительный грохот обрушившихся досок. Тишины не наступило — её заполнил неведомое ранее зловещее шипение и шлёпающие шаги, бьющие по бетону прямо за её спиной. Освобожденный мертвец довольно скоро исчез в тумане, благодаря быстрым ногам Маши, но, стоило ей сфокусироваться на том, что находится впереди, как в тот же момент послышался пистолетный рев. Эхо выстрела несколько раз разлетелось по округе. И этого одного выстрела хватило, чтобы уложить девочку на пол. Девочка рухнула на землю как подкошенная. Первым пришло не осознание, а взрыв. Взорвалось бедро — белое, слепящее пламя, которое прожигало плоть, разрывало мышцы и вгрызалось в кость. Воздух вырвался из лёгких беззвучным воплем. Её сбило с ног, отшвырнуло вперед, и теперь она обернулась на спину, скребя ногтями об ледяной бетонный пол. Боль была чудовищной. Сквозь туман в глазах она видела тёмное, быстро расползающееся пятно на джинсах в районе бедра. Оно было тёплым и липким. Дышать стало невозможно. Каждый вдох отдавался огненным спазмом в ране. Она пыталась пошевелить ногой — и тело ответило дикой судорогой, криком нервов, доведённых до предела. Из горла вырвался болезненный хрип. Мир сузился до запаха пороха и крови, и до нарастающей, тяжёлой поступи, приближающейся из тумана. Шаги того, кто выстрелил. По началу в темной серо-голубой пелене виднелись лишь те два зеленых огонька, что понемногу увеличивались в размере от близости. Потом из тумана неторопливо вышла фигура зверя. Его правая рука демонстративно сложила пистолет в карман ярко-желтого пуховика. Левая же рука держала меч — невероятно длинный, увесистый, с волнистым лезвием. Женя шагал без спешки, зная, что жертва больше не встанет, и время истекает только для неё. Громадный меч в его левой руке волочился за ним, и его волнистое лезвие с глухим, скрежещущим звуком царапало бетон, высекая искры и оставляя за собой светящуюся в тумане борозду. Маша, истекая кровью, пыталась отползти, но её тело не слушалось, отвечая лишь новой волной ослепляющей боли. Её крики — сначала отчаянные, потом просто инстинктивные — разбивались о каменное безразличие его лица и те два зелёных светила, что горели в глазницах. Он остановился над ней, заслонив туманное небо. Без слова, без рывка, с ужасающей, почти ритуальной медлительностью он поднял меч. Острие на миг замерло в воздухе, отражая тусклый свет его глаз. Затем он наклонился, и всё её существо сжалось в один сплошной вопль ожидания. Не было звонкого удара, только глухой, влажный шхруп, когда сталь разорвала ткань, кожу, плоть и вошла глубоко в живот. Мир погас в вспышке белого огня, оставив только это ощущение — холодной, чужой стали внутри неё, и нарастающую, удушающую пустоту, заливающую всё изнутри. А над ней, не вынимая окровавленного лезвия, стоял он. Её последним осознанным чувством был не страх, а отчаяние. В этот момент она вновь распознала и запечатала у себя в голове равнодушие. То самое, что встречалось в естественных глазах в конце кошмара в метро, то самое, что показалось ей в проходе из одинокой уличной подворотни. Даже сейчас она распознала эту бездушность за пеленой темно-зеленых фонарей, вместо глаз. Вновь...

***

—…Вам не стоит волноваться. С ней всё будет хорошо. — В полной темноте зазвучал низкий мужской голос, намеревавшийся кого-то успокоить. Постепенно из гудящей тишины начали проявляться что-то кроме убаюкивающей речи. Монотонный гул работающего кондиционера, отдававшийся легким эхом в просторном помещении; затем до ушей доходил неразборчивый бубнеж где-то неподалеку. Машины веки медленно разомкнулись. Перед собой она увидела яркий, слепящий белый свет, который больно щипал и без того чувствительные зрачки, заставляя её зажмуриться. Она попыталась отвести взгляд, но свет был повсюду — безжалостный, стерильный, лишённый теней. Воздух пах спиртовым антисептиком. Девочка медленно повернула голову в сторону и спустя пару мгновений вспомнила серо-розовые стены комнаты, которая являлась прихожей к игре. Вернула голову в предыдущее положение и следом узнала изящную венецианскую люстру. — Маша! — Возглас Софы пронзил воздух, резкий и настоящий, ворвавшись в приглушённый гул помещения. Маша попыталась повернуться на звук, но тело ответило тяжёлой, свинцовой слабостью. — Тихо, тихо, — мягко, но твёрдо прозвучал тот же мужской голос, что она слышала сквозь сон. — Она в порядке. Просто выходит из иммерсивного состояния. Девушка, вы меня слышите? Маша слабо промычала в ответ. — Сколько пальцев я показываю? В поле её нечёткого зрения возникла рука с растопыренными пальцами. Это был мужчина в белом халате, с усталым, но доброжелательным лицом. За его спиной маячили испуганные лица Софы, Андрея и Юры, а чуть поодаль стояла молодая девушка с мрачным видом, стоявшая раннее на ресепшене в черной униформе. — Три… Вроде… — девочка провела рукой по лицу, прищуриваясь от света. Получив одобрительный кивок от мужчины в халате, она осторожно сменила положение, усаживаясь на кушетке. Воспоминания накатывали обрывками. Когда в сознании всплыл образ монстра с ядовито-зелёными глазами в жёлтой куртке, её руки судорожно потянулись к животу, нащупывая под серым свитером только целую, неповреждённую кожу. — Маш, всё хорошо. Ты просто упала, — вмешалась Софа, пытаясь звучать убедительно. — Когда упала?.. — растерянно переспросила Маша. — В той комнате, где мы лампу нашли, — тихо, с трудом подбирая слова, начал Юра. В его голосе сквозила обеспокоенность. — Ты тогда ещё на пол присела из-за колена... Потом встала, сделала шаг и... просто сложилась. Как будто тебя выключили. — Так... Рано?.. — Маша пыталась собрать пазл, но кусочки не сходились. Обморок? От боли в колене? Её тело никогда так не реагировало. А этот сон... Он был слишком ясным, слишком физическим. Она помнила вес меча, входящего в плоть, с болезненной чёткостью, которой не бывает у снов. Её взгляд упал на администратора, молча стоявшего в дверях. Его лицо было каменным, но в глазах читалось нечто большее, чем досада за испорченный квест. Это было... предостережение. Внезапно Маша вспомнила другое — его слова в самом начале: «Если вам станет плохо — физически или морально...». — Что было дальше? — тихо, но уже без растерянности, спросила она, глядя прямо на Юру. — После того, как я упала. — Да ничего не было, — спокойно встрял Андрей, жонглируя взглядом то на Машу, то куда-то вдаль, — Квест в панике остановился, тебя вывели сюда и вызвали скорую. Доктор, внимательно осматривавший её реакцию зрачков, мягко перебил: — Вам обработали колено, сделали успокоительное. Сотрясения, к счастью, нет. Но учитывая силу обморока и... специфику квеста, — его взгляд на секунду скользнул к администратору, — я настоятельно рекомендую вам поехать в больницу. Для осмотра, ЭЭГ. Иногда сильный стресс может давать отсроченные реакции. Маша покачала головой, уже чувствуя, как обычная реальность — скучная, безопасная — смыкается над ней, пытаясь похоронить тот жуткий, кристально ясный сон под слоем рациональных объяснений. — Нет, всё в порядке, — она попыталась встать, и на этот раз ноги её держали, хотя колено ныло. — Я... просто испугалась. Темноты. Я в порядке, правда. Она посмотрела на друзей. Их облегчённые улыбки казались слишком натянутыми. На администратора. Он молчал, но в его молчании была целая проповедь. «Уходи», — казалось, говорили его глаза. «И никогда не возвращайся». — Хорошо, — вздохнул доктор, протягивая ей памятку. — Но если будет головокружение, тошнота, любые навязчивые образы — сразу к врачу. Понятно? Маша промолчала, взяв бумажку. Она сделала вид, будто вдумчиво рассматривает бумажное наставление, но в её застывших, стеклянных глазах читалась отрешенность. Словно сама смерть наблюдает за девочкой и иронично ожидает вопросов. — Маш?... Девочка резко подняла взгляд. Прямо перед ней красовалось тронутые глаза Софы со слегка потекшей тушью. Вновь Маша удивилась, какой ей приходиться видеть свою подругу в неестественном случае. Её беззаботное выражение лица треснуло с грохотом в сознании девочки. Впервые за весь вечер Маше пришлось спросить у самой себя — "Это точно моя подруга? Кто её подменяет, заставляя ломать фирменную безбашенную личность?" — Пошли домой, — тихо ответила она, опустив взгляд на пол, медленно встала и сделала первый шаг к выходу, унося с собой под свитером невидимую, но отчётливую метку — память о стали, вошедшей ей в живот в мире, которого, по словам всех вокруг, не существовало. Группа вышла со старого завода не через парадный вход, а через чёрный ход — узкую калитку в кирпичной стене, которую администратор открыл им с таким видом, будто совершает контрабандную сделку. Вечерний воздух, пахнущий не туманом и пылью, а выхлопами и морозом, ударил в лицо, ощущаясь почти нереальным после квеста. Подростки молча дошли до ближайшего фастфуд-ресторана. Яркий, кричащий интерьер, запах фритюра и гул голосов стали антидотом от давящей тишины подземелий. Ужин прошёл в плотном, почти обжорственном молчании — все ели, кроме Маши, как будто пытались заглушить что-то внутри. Долгие разговоры не клеились, утыкаясь в короткие рассуждения о произошедшем на хоррор-квесте в сочетании о споре “подходит ли клюквенный соус к наггетсам или нет”. Чтобы протянуть время перед неизбежным прощанием, кто-то предложил пройтись. Они оказались в парке у метро — безликом, с голыми деревьями, засыпающими дорожками и жёлтыми фонарями, отбрасывающими длинные тени. Тишина между ними на этот раз была не неловкой, а уставшей и тяжёлой, как после долгой пробежки. Именно в этой тишине, Маша наконец выдохнула. Она говорила негромко, глядя куда-то в сторону тёмных ёлок. — Соф, ты, это…. Прости… Я не хотела тебе праздник испортить… Подруга взглянула на неё, не сбавляя темп шага. — За то, что не отреагировала на… — Маша пыталась подобрать слова, — Ну, ты понимаешь… И за испорченный квест прости, ты ведь заплатила за него наверняка немало… София молчала первые секунды, перерабатывая её речь, также как и парни, идущие позади. — Ну, за квест всё равно папа платил, ему хоть бы хны… А за первое… — Софа закрепила свой взгляд на подруге до того, как уголки её губ своевольно заострились перед краткой усмешкой, — Да забей, я уже позабывать это успела. Успокоившись словами подруги, Маша резко остановилась посреди аллеи и, запустив руку в свою чёрную сумку, начала что-то искать. Пройдя пару машинальных шагов, остановились и остальные, наблюдая за её сосредоточенными движениями. Из глубины сумки, из-под документов и косметички, она вытащила небольшую, слегка помятую плюшевую игрушку. Это была фигурка черного кота, сшитая из лоскутов тёмной и светлой ткани, с неровными, но старательно вышитыми большими глазами-бусинами. Она замерла, сжимая её в руках, будто набираясь смелости. — Я... я давно его начала делать, — тихо начала Маша, не поднимая глаз, обращаясь больше к игрушке, чем к Софе. — Хотела подарить в конце вечера... как прощальный подарок перед моим уездом. Потому что знала, что сегодня — последний шанс. Но после всей этой... хуйни, — она вздохнула, — стало казаться, что это как-то глупо. Вроде уже повзрослели, а я... плюшевого кота. Она наконец подняла голову и посмотрела прямо на Софу, протягивая игрушку. — Держи. Чтобы помнила, что где-то там, в другом городе, есть ебанашка, которая умеет только кричать в квестах и шить кривые игрушки, но... которая будет тебе рада, подруга. Софа остолбенела, переводя взгляд с игрушки на подругу и обратно. Вместо слов у неё сначала вырвалось тихое, сдавленное хихиканье, а потом она уже выхватывала подарок с искренним восторгом. — Такой прикольный! — Маша, как и Андрей с Юрой, не ожидала такого громкого отклика. «Ахуеть, он такой милый!..» — уже тише пробормотала Софа, разглядывая большие блестящие глаза-бусины. В их отражении мелькнули слова: «...прощальный подарок перед моим уездом». Осознание ударило мгновенно и безжалостно. Весь прошедший праздник, всё это было прощанием. Игрушка в её руках стала его материальным, тёплым и невыносимо грустным доказательством. Софино лицо дрогнуло. Восторг сменился чем-то хрупким и острым. Она даже не сказала ничего — просто резко, почти с размаху, бросилась к Маше, вцепившись в неё так, будто хотела остановить время или вдавить подругу в себя, чтобы та никуда не делась. И тут же, уткнувшись лицом в её плечо, она тихо, сдавленно, беззвучно заплакала. Слёзы были негромкими, но от этого — ещё более настоящими. Это были слёзы по всем тем месяцам врозь, что уже прошли, и по всем тем, что им только предстояли. — Ну вот что ты за тварь?.. — Через сарказм и слабую улыбку говорила Софа, скрывая свои слезы в складках Машиной куртки, — Доводишь бедного ребенка до слез… — Ну а что мне делать? — С легким шоком, переходящим в ответные слезы, спрашивала подруга. — Не уезжать, нахуй… — выдохнула Софа, её голос дрожал от слёз и злости на весь мир. Маша обняла её крепче, чувствуя, как и её собственные глаза наливаются влагой. Она знала, что это не просто слёзы расставания — это слёзы по той простой, понятной жизни, которая рушилась прошлой весной и которая уже никогда не будет прежней. — Я бы осталась, — тихо прошептала Маша ей в ухо. — Честно. Если бы могла. Софа всхлипнула, отстранилась на полшага и грубо вытерла лицо рукавом, оставляя на ткани мокрые полосы. — Пиздишь, как дышишь. Ты бы всё равно рванула в свой Питер. — Она сделала глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. — Ладно… Иди к своей новой жизни. Только… — она сжала в руках плюшевого кота, прижимая его к груди. — Пиши, сволочь. Каждый день. А то приеду и сама найду. — Обещаю, — кивнула Маша, и на её губах дрогнула улыбка. — Могу спамить тебе ежеминутно. Обе девочки переглянулись на парней, стоявших в стороне. —  Ой, а что тебе Андрей подарил? А Юра? — Андрей — огромный букет цветов. Он, дурак, ждал меня прям у дома на холоде, пока я не выйду. — Софа вытащила из кармана телефон с ярым желанием похвастаться подарочным букетом из тридцати трех красных роз. — Ахуеть… — А Юра… Пока не знаю, дома посмотрю, — Софа помахала пакетом, полученным юношей при встрече, — …Он всё так запечатал недурно, что жалко раскрывать. — Софа взвесила пакет в руке, а потом резко ткнула пальцем в сторону Юры. — Кстати, ты. Юра. — Я? — парень поднял брови. — Ага, ты. Ты доведешь Машу до дома? Она тут у нас сегодня хромая и впечатлительная. Чтоб живая-здоровая до квартиры дошла, понял? Юра кивнул, даже не пытаясь возражать под её взглядом. — Мы с этим болваном, — Софа мотнула головой на Андрея, который уже закуривал в стороне, — пойдём ко мне. Ему ещё с днюхой лично поздравлять меня придется, а то розы подсунул и смылся. — Она взяла Андрея под руку и потянула за собой, обернувшись на прощание. — Маш, не забывай! Каждый день! И не дожидаясь ответа, зашагала прочь, оставив Машу и Юру на промёрзшей аллее. — Я так и не понял, он встречаются или нет? — Думаю, теперь нет поводов думать обратное, не кажется? — Иронично спросила Маша, кинув на юношу краткий взгляд. И тут же поймала себя на том, что её собственная жизнь — куда более запутанный клубок, чем романы друзей, оттого и завидно. Мысли, отогнанные во время прощания, начали возвращаться: письмо, пустая квартира, тот сон… От этих размышлений её отвлек ритмичный стук. Они уже спустились, прошли через турникет и ждали поезд. В вагоне метро было непривычно просторно для вечера воскресенья. Маша в молчании устроилась на крайнее сиденье, заткнув уши проводными наушниками и уставившись в мелькающую темноту тоннеля, которая как нельзя лучше отражала её нынешнее состояние — движение вперёд в полной неопределённости, лишь изредка прерываемое островками света. В наушниках играл альбом инди-рок группы  “Пасош”, под некоторые песни которой ей было легче всего переживать прошедший день. В мыслях девочка уже укладывалась в купе поезда Москва-Санкт-Петербург и размышляла над новой жизнью в новом доме: перебирала варианты знакомства с будущими одноклассниками десятого класса, представляла себе коридоры незнакомой школы и до боли знакомое чувство, что она здесь — вечная новенькая, та самая с Москвы, которая будет смотреть на всё со стороны, пытаясь найти своё место в уже сложившемся мире. Но самый острый вопрос, который вертелся у неё в голове, был проще и страшнее: «А что, если я и там не приживусь? Что, если это бегство по кругу?» Она машинально перемотала трек, и гитарный рифф пробился сквозь её размышления, пытаясь задавить нарастающую тревогу. «А Женя?» — мысль девочки врезалась, как лезвие. — «Когда я перееду, он отстанет? Или этот черствый взгляд, полный ледяного отвращения, будет ждать меня и среди питерских туманов? Смогу ли я забыть ту свинцовую тяжесть в ноге после его выстрела? Перестану ли я просыпаться в холодном поту, гадая, почему он меня преследует?» Музыка в наушниках билась в такт стуку колёс, но уже не заглушала мыслей, а лишь подчёркивала их хаос. Маша чувствовала, как её захлёстывает — не паника, а тяжёлая апатия. Всё, что ждало впереди: сборы, поезд, чужая школа, эта проклятая квартира в Питере, — навалилось разом, вытеснив даже страх перед Женей. А ещё — мысль, от которой защипало в носу: «Я больше никогда не пройду по своему двору». Вот просто так, выйти вечером, постоять у подъезда, вдохнуть этот дурацкий запах мокрого асфальта. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы эта поездка в московском метро никогда не заканчивалась. Чтобы можно было просто сидеть и смотреть в тёмное окно под барабаны и бас-гитару в ушах, пока мир за его пределами перестанет существовать. Так она думала до того момента, как сидящий рядом Юра слабо не потрепал её руку, привлекая этим к себе внимание. Маша неопределенно скинула с уха наушник. — Может прогуляемся? — предложил Юра, наклонив голову к её уху.

***

Между Машей и Юрой всегда висело невысказанное «что-то». Не дружба, не симпатия — а тихое, общее пространство, в которое редко кто допускался. Это «что-то» жило в молчаливых часах за одной партой, где они, не сговариваясь, отгораживались от всего класса спинами и наклонёнными головами. Оно было в их редких совместных обедах в столовой, похожих не на встречу, а на ритуал: они садились за дальний столик, почти не разговаривали, но и не тяготились тишиной. Одноклассники, наблюдавшие эту немую пару все последние годы, только разводили руками. Мальчишки подтрунивали грубовато и прямо, дескать, «Юра, чё с женой? С Машей поссорились?». Девчонки же обсуждали это с придыханием, строя сложные теории о трагической, невысказанной любви, сами не понимая, в шутку ли это или нет. Но все их догадки разбивались о каменную стену невозмутимости самой пары, которая, казалось, жила в собственном измерении, где слова были лишними, а статусы — ненужными. К концу девятого класса их общее «что-то» не выросло во что-то большее — оно рассыпалось в прах. Совместные ритуалы сошли на нет, словно их и не было. Класс, привыкший строить догадки, мгновенно нашёл объяснение: Юра, конечно же, попытался перевести дружбу в романтическое русло и получил конец всему. История была красивой, с накалом страстей, и её с радостью приняли за чистую монету. Никто не догадывался, что настоящая стена, выросшая между ними, была возведена не из-за неудачного признания, а из-за того, что семейная жизнь Маши втихую рухнула, и теперь ей приходилось выживать в обломках, где не было места даже для тихого понимания с одноклассником. — Почему? — спросила Маша, закутываясь глубже в шарф. — С чего ты вдруг решил меня провожать? Проводить время? — А для этого нужна особая причина? — непринуждённо парировал Юра, но в его голосе проскользнула лёгкая натянутость. — Думаю, да, — с усмешкой сказала девочка, бросив на него быстрый взгляд. — После всего этого... молчания. Юра раздумчиво помычал, глядя куда-то в сторону заснеженной улицы, будто ища ответ среди фонарей. — Может, потому что ты мне нравишься? — выпалил он наконец, но тут же пожалел о этой дурацкой, слишком прямой формулировке. — Брось, — Маша фыркнула, но внутри что-то ёкнуло. — Мы с тобой не та пара, за которую нас принимал весь класс. Симпатична? Возможно. Но почему ты с седьмого класса сидел со мной, а потом... пропал, и до сих пор не пытался хоть как-то это исправить? Я не понимаю... — Я звал тебя гулять ещё в апреле! — вдруг громко возразил Юра, останавливаясь. В его голосе впервые прозвучала не маска спокойствия, а настоящая обида. — Я тебе написал! Ты мне до сих пор не ответила! — А... — Маша замялась, и её собственная защитная усмешка сползла с лица. — Это... не суть важно. — Не суть важно? — Юра рассмеялся коротким, сухим смешком, в котором не было веселья. — Для меня было важно. Я тогда неделю проверял телефон, думал, может, ты не увидела. Потом решил, что ты просто игнорируешь. И вроде как... понял. Маша остановилась. — Я не игнорировала, Юр. Я... тогда просто не могла. Вообще. Ни на что отвечать, ни с кем говорить. — Она говорила тихо, глядя себе под ноги. — У меня дома тогда... всё развалилось. Буквально. Мне было не до прогулок. Наступила пауза. Гул города куда-то отступил. — И почему ты ничего не сказала? — спросил он уже без претензии, скорее с недоумением. — А что сказать? «Здарова, братан. Меня отец отпиздил. Ща по судам  бегаем, чтобы его посадить, а потом сваливаем из города, так что давай как-нибудь в другой раз»? — в её голосе вновь зазвучала знакомая колючая усмешка, но на сей раз направленная на саму себя.        В этот раз молчание проступило за Юрой. Оказавшись в неловком положении, потер затылок шеи:        — Настолько всё хуёво?..        — Не радужно, уж точно. В прочем... — Маша вновь замаялась, — Я тебе это не говорил, окей? Мне мама запретила с кем-либо говорить про отца. Юра положил руку на сердце, жестом показав фразу «я — могила в этом вопросе». Маша слабо улыбнулась — первый раз за весь вечер не саркастически, а с искренней благодарностью. — Спасибо, — выдохнула она. — Ладно, забей. Не хочу портить тебе... что это у нас вообще сейчас? Прогулку. Хочешь, пойдём к реке? Там ветрено, зато вид. Она предложила это так естественно, будто они и не прерывались, будто эти полгода молчания просто сжались в одну неловкую паузу. И в этой простоте было какое-то спасение. — Я ведь так и не спросил... Ты как себя чувствуешь? — Юра пошёл вслед за Машей, направлявшейся к набережной. В его голосе не было праздного любопытства, только осторожная забота. — О чём ты? — она намеренно сделала вид, что не понимает. — То, что случилось во время игры. У тебя... часто такое бывает? Маша снова поникла, погружаясь в воспоминания, которые были острее и яснее, чем должно быть у просто упавшего в обморок человека. — Да у тебя, видимо, дар просто так задавать неудобные вопросы... Со мной всё в порядке, но... Она запнулась, подбирая слова. — Юр, тебе когда-нибудь казалось, что реальность бывает двойственной? Как будто ты не знаешь, что правда, а что — просто... очень убедительная ложь? — Не совсем понимаю, к чему ты. — Ты же сказал, что я упала в обморок. — Верно. — А я не падала! — Маша озадаченно, почти отчаянно посмотрела на него. — Я не помню, что мне стало плохо. Помню, как мы вышли на улицу, я подняла руки вот так... — она вновь подняла руки, сложив их в тот самый крест. — ...ушла и потерялась. А потом началось что-то... другое. — Маш, — Юра одновременно твердо и мягко перебил её. — Ты упала. Ты просто сложилась. Мы вынесли тебя. — Он говорил, глядя ей прямо в глаза, не как на больную, а как на человека, которому нужно помочь вернуться на твердую почву. Маша замолчала. Холодный ветер с реки трепал её волосы. Она обняла себя за плечи, чувствуя, как реальность, на которой настаивает Юра, и память её тела вступают в мучительное противоречие. — Тебе снятся кошмары? — спросила она тихо, уже почти шёпотом, после долгой паузы. — Ну... Редко. Очень, — признался Юра, немного смутившись неожиданной смене темы. — А мне часто, — её голос стал безжизненным, монотонным. — Особенно в последнее время. Особенно... после того, как отца посадили. И там, в том, что ты называешь обмороком... — Она обернулась к нему, и в её глазах, отражавших огни набережной, было что-то леденящее. — ...Я увидела один из них наяву. И он был настолько реальным, что я до сих пор чувствую, как болит колено от пули, которой не было, и как холодно было от лезвия, которое меня не касалось. Это признание повисло между ними в морозном воздухе. Юра не знал, что сказать. Он мог бы отшутиться, списать на стресс. Но вид её лица, смесь страха и полной уверенности, не позволял этого сделать. — Лезвие... Слушай, а... это не мог быть тот здоровяк, Билл? У него вроде не было ножа, но в темноте, в панике... Может, воображение забушевало? — Нет, — Маша покачала головой с такой твёрдой уверенностью, что у Юры сомнения отпали. — Это был другой. Я его знаю. По снам. — Уже снившееся?.. — Неуверенно произнес Юра, тут же пожалев о выпендреже. Девочка взглянула на юношу с внезапным интересом, смешанным с облегчением. Он не отмахнулся. Он даже попытался подобрать термин. — Что? — «Уже снившееся», — смущённо перевёл Юра, потирая затылок. — Наткнулся где-то на статью одного издания. Это что-то в роде феномена. — И что за статья? — Уверенно спросила Маша, пытаясь отскочить с темы её кошмара. — Да там… Херня, честно. Обсуждался один сюрреалистичный стиль. Дримкор. На вид полная дрянь… Всё кислотное, цветастое — глаза вырвать охота. Там всё происходящее пытается навеять чувство паники или то же “уже снившееся”. — Юра рассказывал это нехотя, словно чувствовал стыд за то, что пытался увлечься этим, — В общем, да… Не бери в голову. Девочка легко посмеялась, приподняв бровь о познаниях своего друга: — Ничего не хочу иметь общего с дримкором. Но смех её быстро угас, растаял в морозном воздухе вместе с паром от дыхания. Наступила тишина — не неловкая, а какая-то примирительная. Они исчерпали слова. Все попытки объяснить, найти причину или название тому, что с ней происходит, упёрлись в тупик. Осталось только то, что было — ночной город по ту сторону реки и первые снежинки, начинавшие свой неторопливый, хаотичный танец в свете фонарей. Маша и Юра молча стояли на набережной, наблюдая за первыми падающими снежинками. Маша цеплялась взглядом за каждую из них: какая-то была намного больше, чем остальные, какая-то летела с большой скоростью; каждое их падение ощущалось по-разному – одни с совершенной аккуратностью укладывались на щеки, нос и лоб, словно накрывали лицо свежим, прохладным одеялом, другие же стремительно атаковали раскрытые глаза, вызывая слезы от напряжения. Моментами Машу начинала настигать крохотная тоска о том, что скорее всего, такого плавающего по небу снега она долго ещё не увидит — на ум бросались лишь будущая слякоть на тротуарах, подлый гололёд, который будет скрываться за каждым возможным углом, и параноидальные взгляды на крыши, откуда смертельно угрожают сосульки. Она позволила этому молчанию быть. После всей сегодняшней истерики, слов, слёз и признаний, эта тишина с Юрой казалась не провалом, а передышкой. Он просто был рядом. И сейчас этого было достаточно. Девочка закрыла глаза, подставив лицо падающему снегу, пытаясь впитать это ощущение — чистоты, тишины, лёгкости. И в этот миг, когда её внутренний диалог почти стих, сзади раздался чужой, низкий голос, ровный и без интонации, будто читающий вслух: — Потрясающий вид, не так ли? Маша машинально кивнула, со всё ещё прикрытыми глазами, и лишь потом обратила внимание, когда в ответ раздался настороженный голос Юры: — Неплохой, да... — неуверенно подтвердил парень, повернувшись в противоположную от Маши сторону. Она резко обернулась. Сердце Маши ёкнуло, когда поняла, что к ним кто-то подошел так тихо, что она не услышала шагов по хрустящему снегу. Рядом с Юрой стоял высокий мужчина лет сорока в мешковатом черном пуховике. Через всю левую щеку сверкал бледно-розовый шрам, а глаза были прищурены с показным, неестественным спокойствием, будто он разглядывал не пейзаж, а их самих. — Замечаю из года в год, — продолжил мужчина, не отрывая взгляда от тёмной воды, — что вместе с первым снегом в город всегда приходит... одна и та же история. Стара, как мир. О смерти. — Он медленно повернул голову к Маше, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по её лицу. — Вы, молодёжь, наверное, сказки про это не читаете. А зря. В них вся правда. Маша инстинктивно отступила на полшага, нащупывая спиной перила набережной. Юра напрягся, его плечо непроизвольно выдвинулось вперёд, заслоняя её. — Какие... сказки? — выдавил Юра, и его голос прозвучал неестественно громко в наступившей тишине. Мужчина усмехнулся одним уголком рта, где шрам слегка подрагивал: — Да самые простые. Про зиму. И про тех, кого она приводит с собой в оттепель... — Он сделал паузу, наслаждаясь их напряжением, и его голос стал тише, обращаясь уже не к ним двоим, а куда-то в пространство между ними. — Как говаривали мои старые друзья: «Раз уж началась зима — жди подлинного смертника. Того... что с крестом во лбу». Слова вонзились в Машу, как ледяная игла. Время споткнулось. Звон в ушах заглушил шум города. Сердце загналось, бешено стуча в рёбра, пытаясь вырваться. Перед глазами, поверх реального пейзажа, вспыхнуло иное: туманная улица квеста, скрип верёвки, жёлтая куртка и лицо, на котором чёрным, чётким клеймом горел тот самый крест. — Как вы... сказали? — её собственный голос прозвучал чужим, тонким, вытянутым из самой глубины испуга. Мужчина медленно, будто разбирая механизм, перевёл взгляд с Юры на неё. Его прищуренные глаза раскрылись чуть шире, в них промелькнул неподдельный, почти научный интерес. — «С крестом во лбу», — повторил он чётко, растягивая слова, наблюдая за каждой её мышцей, за каждым изменением в глазах. Маша почувствовала, как кровь отливает от лица. Она прочистила горло, но голос всё равно сел. — Крест... — прошептала она. — Случайно не... не в жёлтой куртке? На лице мужчины не дрогнул ни один мускул, только взгляд стал острее, цепче. — Жёлтой? — он покачал головой, делая вид, что вспоминает. — Нет. Последнего, которого я видел... он предпочитал белый плащ. Однако эти знаки сами выдают всех за одного. Юра, всё это время молча наблюдавший, сдвинулся, окончательно вставая между незнакомцем и Машей. Но мужчина, словно не замечая его, сделал плавный шаг в сторону, обходя парня. Он сократил дистанцию, и теперь между его лицом и бледным лицом Маши был всего метр ледяного воздуха. — А ты, — тихо спросил он, — Не встречала других? С таким... отличительным знаком? Маша подняла глаза и встретилась с его взглядом. И в эту долю секунды, в отблеске далёкого фонаря, радужка его глаз вспыхнула не естественным цветом, а ядовито-ярким, нечеловеческим зелёным светом. — Он являлся мне во снах... — Сдавленно проговорила девочка, уставившись на зеленую радужку в глазах незнакомца. — Удивительно... — С легкой радостью в глазах сказал мужчина. — С крестом во лбу? Ты уверена? — Он носил маску. Тогда он медленно рассмеялся. Это был тихий, сдавленный звук, вырывавшийся из самой глубины горла — хриплый, безрадостный смех облегчения охотника, наконец-то нашедшего верный след. — Маска!.. — повторил он сквозь смех, и слово это прозвучало как драгоценность, которую он долго искал и наконец держит в руках. — Боже, скажи, что ты не шутишь. Значит он... — Я не понимаю... — пробормотала Маша, и её собственный голос показался ей слабым и бесконечно далёким. — Расскажи. Расскажи мне всё, что ты о нём знаешь, — его голос утратил остатки притворного спокойствия и стал низким, властным, почти гипнотизирующим. Он сделал ещё полшага вперёд, и пространство между ними исчезло. Всё случилось в мгновение: прежде чем Маша успела отпрянуть, его рука стремительно метнулась вперёд и сжала её запястье. Хватка была нечеловечески сильной, ледяной. Маша ахнула от неожиданности и боли. Холод от его прикосновения пронзил её насквозь, вызвав взрыв мурашек по всему телу. Что-то резко защемило в её груди, по спине прошел липкий, панический жар. В его глазах, пристально впившихся в неё, радужка снова вспыхнула тем самым зелёным цветом, но теперь свет был направленным, пронзительным, как луч прожектора, выхватывающий жертву в кромешной тьме. — Отстань! — не крик, а хриплый, животный вопль вырвался из её сжатого горла. Она дернулась всем телом, пытаясь вырвать руку, но хватка была как из стали. И тогда между ними возник Юра. Молча, почти механически, он ухватил незнакомца не за руку, а за плечо — крепко, уверенно — и оттолкнул его на шаг назад, разрывая тот неестественный круг близости, что сомкнулся вокруг Маши. — Эй, — голос Юры прозвучал ровно, без крика, но с непривычной для него твёрдостью. — Вы в людном месте. Сами не боитесь? Незнакомец отпустил Машино запястье. Он не вздрогнул, не рассердился. Напротив, его лицо вдруг приняло выражение искреннего, почти комичного смущения. Он даже приподнял обе руки ладонями наружу — жест полной безобидности. — Ох, простите, простите великодушно! — затараторил он, и в его голосе снова появились те же показные нотки, что были вначале. — Совсем забылся! Старая привычка — когда волнуюсь, так и тянет за руку схватиться. Никакого дурного умысла! Он говорил это, глядя то на Юру, то на Машу, но его взгляд, уже лишённый зелёного свечения, всё равно скользил по ней с тем же жадным интересом. Извинение звучало как насмешка, за которой пряталось что-то чёрное и липкое. Маша не слушала. Дыхание перехватывало. Единственной ясной мыслью было — уйти. Сейчас. Она, не глядя, нащупала руку Юры и сжала её так, будто это был якорь в бушующем море. Потом потянула — не рванула, а именно потянула, с немой, отчаянной силой. — Извините, я ошиблась! — Бросила она в пространство, уже разворачиваясь, и повела Юру прочь, не оглядываясь, ускоряя шаг с каждым мгновением. Они понеслись в сторону тёмного переулка, спотыкаясь о снежные наносы, оставляя за спиной набережную, огни и неподвижную, тёмную фигуру с двумя угасающими зелёными точками в глазах. Они шли быстро, почти бежали, не оглядываясь, пока за спиной не остались огни набережной и густой морозный воздух не сменился спёртым теплом жилого квартала. Маша дышала рвано, цепляясь за руку Юры так, будто от этого зависела её жизнь. — Может, скажешь, что происходит? — нервно проговаривал Юра, пытаясь твердо следовать за подругой. — Прошу, давай не сейчас! Она тянула его до самого её подъезда — уродливого панельного здания, светящегося жёлтыми квадратами окон. Только здесь, под слабым светом козырька, она остановилась, наконец выпустив его руку. Её пальцы дрожали. — Всё, — выдохнула она, упираясь спиной в холодную стену. — Я дома. Юра стоял перед ней, растерянный, с лицом, на котором смешались вопросы, тревога и обида, что его снова отстранили в самый главный момент. — Маш... Этот тип... Это про того, из кошмара? «Крест во лбу»? Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Кивнула и посмотрела на него — по-настоящему посмотрела. На его помятое от ветра лицо, на снежинки, тающие в его тёмных волосах. На того самого человека, который только что был готов принять её странности, а теперь стоял в полной растерянности перед новой, пугающей загадкой. — Спасибо, — прошептала она. — За... за сегодня. За всё. — Да ладно, — он отвёл взгляд, смущённо потер ладонью шею. — Я же ничего не... — Ты был рядом, — перебила она. — Этого... этого было достаточно. Даже больше, чем достаточно. Пауза повисла между ними, густая и прощальная. Из подъезда вышел сосед с собакой, бросил на них неодобрительный взгляд и поплёлся к сугробу. — Значит... это всё? — тихо спросил Юра. — Завтра поезд? — Завтра поезд. Даже сегодня, почти в полночь. — подтвердила Маша, и её голос дрогнул. Она сделала шаг вперёд, порывисто, и обняла его. Быстро, крепко, так что он на мгновение застыл, прежде чем осторожно обнять её в ответ. — Не забывай меня, ладно? — Бред. С твоими-то кошмарами? Она отстранилась, на её глазах блестели не то слёзы, не то отражение фонаря. Улыбнулась криво. — Пиши. Обещаешь? — Рефлекторно предложила девочка. — Обещаю, — кивнул он, и в его глазах уже не было растерянности, только твёрдая решимость. — И ты... держись там. Она ещё секунду постояла, как будто пытаясь запечатлеть этот образ — его здесь, на фоне её старого дома, в падающем снегу. Потом развернулась, ткнула код в домофон и, не оглядываясь, скрылась за тяжелой дверью. Юра ещё долго стоял под снегом, глядя на тот этаж, где через несколько минут зажегся свет. Он чувствовал на ладони остаточное тепло её пальцев и холодный ужас в груди от её последнего, полного ужаса взгляда на набережной. Что-то начиналось. Или подходило к концу. А, может, и то, и другое одновременно. Он повернулся и пошёл прочь, оставляя на снегу единственную цепочку следов, которая медленно, но верно заметалась падающими хлопьями.

***

Гудки в трубке слились с тиканьем старых часов в прихожей. Маша опустила телефон, и тишина квартиры обрушилась на неё со всей своей физической тяжестью. «Да, мам... Всё понравилось... Да, всё собрала...» — эхом отдавались её собственные, ровные, как по линейке, фразы в голове. Она сказала всё, что нужно. Ни слова о письме. Ни звука о незнакомце. Ни намёка на кошмар, который преследовал её сегодня дважды — в тёмных коридорах квеста и на светлой, заснеженной набережной. Она стояла посреди гулкой пустоты родной, но уже чужой гостиной, и тело её наконец-то начало отдавать дань пережитому дню: ноги дрожали от усталости и адреналина, колено ныло. «Буду через десять минут», — сказала мама, перед тем как закончить разговор. Десять минут. Ещё долгих десять минут терпеть это чувство. Эту растерянность. Полная, оглушающая потеря себя, потеря реальности, потеря покоя. Потеря всей прошлой жизни, которая теперь умещалась в чемоданы у входной двери и в одну-единственную детскую комнату, уже почти пустую. Девочка ходила по опустошённой квартире, будто в первый раз явилась сюда, но уже после смерти её души. Не осталось ничего знакомого: ни тяжёлых мягких кресел, в которых засыпал отец, ни маминых картин с яркими цветами, ни даже запаха — только пыль, холодный воздух из приоткрытой форточки и запах старой краски на голых стенах. Всё лишилось краски. Абсолютно всё.        Она поймала себя на мысли, что отчаянно хочет, чтобы время остановилось. Прямо сейчас. Чтобы этот вечер длился вечно. Чтобы завтра не наступило. Пожалуйста, пусть что-нибудь случится. Пусть поезд сломается. Пусть мама передумает. Пусть хоть что-то оставит её здесь. Девочка прикоснулась ладонью к стене в коридоре — там, где раньше висело зеркало в резной раме, осталось лишь бледное пятно воспоминаний о другом отражении. Её собственное отражение теперь было размытым, не за что зацепиться взгляду. Без рамок, без фона, без прошлого. Она была призраком в призрачном доме. Тишина здесь была иной, не такой, как с Юрой. Эта — выжженная. Она впитывала в себя каждый шорох её шагов, каждый прерывистый вдох, и возвращала их обратно эхом, умноженным в пустоте. Казалось, вот-вот из соседней комнаты, из той самой, родительской, донесётся голос. Папин смех. Мамин спор. Но нет. Только эта гулкая немота, давящая на барабанные перепонки и сжимающая виски стальными обручами. В прихожей громко прозвучал музыкальный писк домофона. Маша будто проснулась. Её резко выдернули из липкого кокона собственных мыслей и выбросили обратно в реальность. Сердце ёкнуло, сделав один тяжёлый, болезненный перекат в груди. Она замерла, прислушиваясь, не осознавая сразу, что это звук снаружи, а не внутри неё. Писк повторился. — Ну... не такие уж и долгие десять минут. — Пробубнила Маша, твердо направившись в прихожую. Оказавшись у входной двери, девочка медленно, почти нехотя, взяла в руку холодную пластиковую трубку домофона. В трубке что-то щёлкнуло, послышался лёгкий шум — точно такой, как всегда, когда кто-то подходит к подъезду и готовится заговорить. Маша инстинктивно напряглась, ожидая услышать мамин голос. — Не выходи из дома. Не открывай дверь, если хочешь, чтобы ты и твоя мама осталась в живых. Слова впечатались прямо в мозг. Маша дернулась, и трубка выскользнула из её пальцев, ударившись о пол с глухим пластиковым треском. — Я вижу тебя. Отойди от двери. Сейчас. — Вновь пронесся незнакомый голос с трубки домофона Девочка судорожно сделала шаг назад, инстинктивно задержав дыхания в горле. Её растерянный взгляд был твердо направлен на трубку домофона, издававшую тихий белый шум. Слова исчезли, образовав паузу тишины в едких механических помехах. Вскоре из динамика послышался легкий щелчок, означавший конец связи с дверной панелью в подъезде. — Так... — Захваченный воздух бушевал в горле, пытаясь выйти наружу. Маша сделала глуботчайший вдох, давая мыслям сделать объективный вывод произошедшему.  Руки девочки судорожно нащупывали телефон в карманах утепленных джинс. Но нашли лишь старый проездной билет и пачку от жвачки. Маша стремительно прошла обратно в детскую, на подоконнике которой в прошлый раз оставляла мобильный. Неожиданно для себя она заметила, как ладони начали дрожать. Мыслями она лихорадочно пыталась их успокоить, в голове проговаривая: "Это чья-то шутка. Пранк. Галлюны в конце концов. На квесте были же галлюны, почему бы им сейчас им не разыграться?" Из верхнего динамика телефона послышались гудки. Девочка поднесла его к уху, параллельно разглядывая вид из окна. — Маш! Ну мне долго тебя ждать ещё? — Послышался мамин голос, испорченный слабой связью. — Мам! Всё нормально?! — Громко спросила Маша, поднеся костяшки сжатых в кулак пальцев к губам. — Нормально..? — В тоне матери послышалась доля подозрения. — Ты мне дверь откроешь? На улице не двадцать градусов. — Да-да. — Маша снова подбежала к входной двери, но резко остановилась на том же расстоянии, на котором услышала щелчок в динамике трубки домофона. — Мам, ты же сейчас одна?... Рядом... — Одна..? — Так же недоуменно проговаривал женский голос. — Маша, что происходит? Нам через полчаса надо уже на вокзал ехать. Из дверного телефона снова зазвучала серия музыкальных писков. — Да. Всё. Сейчас открою. Девочка замерла, палец завис в сантиметре от кнопки с пиктограммой открытого замка. Гул в ушах нарастал, смешиваясь с белым шумом из трубки. "Это чья-то шутка. Галлюны. Всё нормально". Она нажала, но тишины больше не стало. Её разорвал звук. Сначала — из динамика домофона у двери. Резкий, пронзительный, искаженный металлическим эхом. Женский крик. Не просто испуганный вскрик, а полный, животный ужас, оборвавшийся на самой высокой ноте, словно у человека внезапно и грубо вырвали воздух из легких. За ним, ровно в ту же долю секунды, как страшное эхо — из телефона, который Маша всё ещё прижимала к уху. Тот же крик, но чище, ближе, страшнее в своей узнаваемости. Это был голос её матери. Настоящий. — МАМ! — Внезапно выкрикнула девочка, резко прижавшись к входной двери. Пальцы правой руки панически раскручивали ручку замка. Прозвучал щелчок. Первый. Второй. Но стоило прозвучал третьему последнему щелчку, как все лампы в квартире одним мигом громко лопнули, погрузив её в полную темноту. Маша рванула дверь на себя. Она не поддалась. Не сдвинулась ни на миллиметр. Она была заблокирована. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. В горле стоял ком паники. Она прислонилась лбом к холодному дереву, обеими руками отчаянно толкая его вперёд, в немом, безумном усилии. И тогда из тьмы за её спиной возникло движение. Сначала это было чувство, леденящее ощущение присутствия, заставившее волосы на затылке встать дыбом. Она замерла. Чёрные, неестественно длинные и гибкие щупальца, больше похожие на сгустки жидкой тени, чем на что-то материальное, молниеносно вырвались из темноты коридора. Они обвили её — одно вокруг талии, другое выше локтей, сжимая с нечеловеческой, холодной силой. Воздух вырвался из её лёгких с хрипом. Прежде чем она успела вскрикнуть, её оторвали от двери и с безжалостной силой швырнули назад, в глубь прихожей. Она пролетела по воздуху, ударившись спиной о край дверного косяка своей комнаты, и рухнула на пол, заваленный холодными осколками стекла. Боль пронзила спину и плечо, но её затмил всепоглощающий, парализующий ужас. В квартире, погруженной во мрак, возникла гробовая тишина. Всё в мире будто остановилось. Погибло. Маша с первобытном ужасом в глазах ощутила, что никакие "щупальца из тьмы" её не держать. Но она не хотела вставать, понимая, что боится что-либо делать.  Следом пошли слезы. Она не понимала, что происходит и лишь пыталась уловить в кромешной темноте какие-то силуэту. То ли врагов, то ли маньяка, то ли дьявола, сошедшего из глубин преисподней. В неясности ей послышалось чье-то непрерывное дыхание. Не её собственное, сбившееся и прерывистое. А чужое. Один низкий, хриплый, глубокий выдох. Он длился неестественно долго, казался бесконечным, как шипение газа, выходящего из древнего баллона. И в тот же миг, в такт этому выдоху, тьма на уровне пола начала меняться. Сначала это был едва уловимый световой шлейф, слабое свечение, как у гниющего дерева в глухом лесу. Потом оно набрало густоту. Из-под дверей комнат, из-под плинтусов, из самой сердцевины темноты поползла дымка. Ядовито-зелёная, как светящаяся плесень или застоявшаяся болотная вода, отражающая лунный свет. Он был низким, этот туман, поднимаясь не выше тридцати сантиметров от пола. Он не рассеивался, а стелился плотным, тяжёлым покрывалом, медленно заполняя пространство, огибая осколки стекла. Его свечение было тусклым, но в абсолютной темноте оно казалось ослепительным. Оно освещало низ комнаты жутковатым, неземным светом, отбрасывая на стены искажённые, пляшущие тени, а всё выше пояса оставалось погруженным в непроглядную черноту. Глаза девочки не отрывались от одного бессмысленного направление — вперед. До того момент, как в этом клубу темно-зеленого тумана в центре прихожей не завибрировал телефон. Маша кинула взгляд на островок, осветленный экраном мобильного, и тихо засмеялась. Маниакально. Потеряв смысл во всем на земле. "Кто это пишет?" — Пронеслось в её разбитой голове. — "Кто хочет получить мой ответ?" И тогда экран погас. А через секунду — вспыхнул снова. Но теперь не просто подсветкой. На нём горел чужой номер, а под ним — новое сообщение. Оно было слишком далеко, чтобы прочесть, но его появление было чётким, преднамеренным сигналом. Пауза. Вибрация. Экран погас. И снова вспыхнул. Пауза. Темнота. Вспышка. Телефон вибрировал. Заиграл музыкальный рингтон, давая знать, что кто-то звонит. В зелёном тумане, чуть левее светящегося островка, что-то пошевелилось. Плавно, почти лениво. Затем из пелены вытянулась тёмная, неопределённой формы конечность — сгусток самой темноты, обретший временную плотность. Она скользнула по полу, обхватила светящийся телефон и медленно подняла его, будто любуясь своей добычей. Экран, повернутый к темноте, осветил то, что держало его. Свет упал на голову силуэта, и выхватил из мрака человеческое лицо. То самое. Со шрамом на щеке. С прищуренными глазами. С тем же показным, ледяным спокойствием, что было на набережной. Незнакомец. Он не смотрел на Машу. Его взгляд был прикован к экрану. Он медленно, с театральной вдумчивостью, стал листать уведомления одним пальцем той же тёмной конечности. Свет скользил по его лицу, подсвечивая шрам и высвечивая в глазах зелёное свечение, теперь не вспышкой, а ровным, внутренним светом, как у глубоководного существа. — Ты кто?.. — С дрожью во всем теле тихо спросила Маша. Глаза незнакомца резко окинули сидячую на полу девочку. — У тебя весьма заботливая подруга. Не хочешь ей ответить? — Мягко проговаривал тот же мужской голос, что и у набережной. Незнакомец аккуратно протянул телефон девочке, делая вид, будто не хочет создавать ей неудобства. — КТО ТЫ ТАКОЙ?! — Крикнула Маша, резко ударив протянутую руку и отбив телефон в сторону. — Такой же человек, как и ты. Когда-то я тоже жил в этом городе.. — ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С МАМОЙ?! — Девочка в судороге попыталась встать на ноги и ринуться на незнакомца. — Я ненавижу когда меня НЕ СЛУШАЮТ! — С нарастающей злостью в тоне незнакомец откинул девочку обратно на пол. Маша упала и почувствовала, как её что-то обвивает. Спустя пару мгновений она ощущает, что полностью парализована, словно привязана к стене. Мужчина, успокоившись, сделал глубокий вдох. Образовав паузу в несколько секунд, он вновь взглянул на девочку. — А некоторые говорят, что судьбы не существует... — Проговаривал незнакомец. — Один шанс из миллионов, чтобы встретить именно тебя... — Почему именно я?! — Выкрикнула вопрос в сторону светящихся зеленых глаз, пытаясь пошевелиться. В моменте она понимает, что задает этот вопрос за сегодня не в первый раз. — Ты знаешь о человеке с крестом во лбу. Говори. — Да не знаю я, кто он! Он мне снился несколько раз, носит серую кофту, шарф, джинсы и желтую куртку! В сумке носит маску и пистолет! В последних снах он орудовал огромным волнистым мечом! ЕГО ЗОВУТ ЖЕНЯ — ЭТО ВСЁ ЧТО Я ЗНАЮ! — Ты сказала волнистым мечом? Какая прелесть.. Его в наследство из руки в руки передают что ли? — Я откуда знаю?! Я с ним не знакома, я с ним ни разу не виделась! Незнакомец медленно, почти бесшумно выдохнул струю холодного воздуха, от которой задрожали ресницы Маши. Затем он наклонился. Его фигура, искажённая тенью и зелёным туманом, подалась вперёд, заполняя собой всё пространство, всё сознание. Два его зелёных светила, мерцающих вместо глаз, приблизились. Непривычно, пугающе близко. Их ядовитое сияние било прямо в лицо девочки, заставляя её щуриться, выжигая сетчатку. Он остановился в пару сантиметра от неё. Его дыхание, холодное и влажное, коснулось её щеки. И тогда он заговорил совсем тихо, складывая слова в фразу, которая прозвучала не голосом, а прямо у неё в сознании: — Ты оказала нам неимоверную помощь, милая Мария Вишневская... Мне сложно подобрать слова благодарности тебе. Но этого недостаточно. Исполни же нам последнюю услугу, и твоя душа освободится. Кислотно-зелёные светила отплыли назад, растворившись в темноте, оставив после себя лишь тлеющие шлейфы на сетчатке Маши. Но на их месте, из самой гущи черноты, начал вытягиваться новый силуэт. Сперва это был лишь клубок сгустившейся мглы, но он быстро обретал форму — длинную, сужающуюся к концу, неестественно острую, словно гигантский шип или клинок, выкованный из самой ночи. Это острие замерло на мгновение, направленное прямо в пространство между глаз девочки. Маша не почувствовала разрыва плоти, но её сознание пронзила острая, ослепляющая боль. Невыносимое давление внутри черепа, будто стальной прут медленно, с леденящим скрежетом, вонзили прямо в мозг. — ...Зима наступила, и ты отведешь меня к человеку с крестом во лбу. К Жене.