Часть 2

Учитель, кажется, сделал над собой нечеловеческое усилие. Он выпрямился, глубоко вздохнул и начал медленно и чётко, как робот-ассистент, объяснять: —Джокер. Александр Андреевич. Чацкий. Влюблён. В Софью. Павловну. Фамусову. Он хочет. Жениться. На ней. Я кивал с таким видом, будто мне открыли величайшую истину мироздания. В голове щёлкнуло: «Ага! Чацкий! Почему я сказал Чайковский?.. А, точно, дядя вчера смотрел «Лебединое озеро» и плакал в три ручья». — Понял! — торжествующе воскликнул я. — То есть этот... Чацкий... приехал к ним домой и такой: «Вашу дочь замуж за меня, а то я тут балет себе напишу!» Из-за ладоней дяди послышался новый, на этот раз уже хриплый, звук, похожий на предсмертный хрип. Его пальцы сжались так, что костяшки побелели. Учитель безжизненно уставился в стену позади меня. —Нет, — просто сказал он. — Балета не будет. Будет только... монолог. «А судьи кто?» Ты... ты его помнишь? Конечно, я его помнил! Я вчера целых пять минут на него смотрел! Правда, параллельно собирал пазл и доедал торт, но суть-то уловил! — Ага! — обрадовался я. — Там этот... как его... Чацкий, такой, всех раскритиковал! Типа, все вокруг дураки, один он умный! И этот... Муссоров... то есть, Фамусов... он за него свою дочь не хочет отдавать, потому что Чацкий не хочет служить и чины получать! Ну, тупой, блин! Я был очень доволен собой. Вроде бы всё сошлось! Я посмотрел на учителя. Он молча открыл рот, закрыл его, снова открыл, словно рыба на берегу, и медленно повернулся к дяде. Дядя наконец-то убрал руки с лица. Оно у него было серое, с яркими красными пятнами на щеках. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон в скафандре. — Артём Сергеевич... — его голос был тихим и прерывистым. — Может... Может, мы на сегодня закончим? Я... Я, кажется, у меня мигрень начинается. И, наверное, у вас тоже. Учитель просто кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он собрал свои вещи движениями зомби и побрёл к выходу, ни на кого не глядя. А я остался стоять у доски, всё ещё чувствуя себя гением, разгадавшим сложный ребус. Дядя смотрел на меня с таким выражением лица, в котором смешались отчаяние, стыд и какая-то странная, безграничная любовь. — Знаешь, — сказал он наконец, с трудом подбирая слова. — В следующий раз... Давай ты просто скажешь, что не готов. Ладно? Просто скажешь «не готов». И мы все... мы все сохраним немножко рассудка.