Глава 3. Ящер

Когда-то мой дед, а ему его дед рассказывали, что весь наш род всегда находится подле нас самих. Они следят за нами, радуются вместе с нами, грустят, а главное – всю жизнь находятся вблизи, чтобы в трудные моменты показать правильный путь. Но помни, помощь предков не дается даром. Каждый наш поступок, каждая наша мысль отражается на них. Чти их память, следуй их заветам, и они укажут тебе верный путь. Забудь о них – и заблудишься во тьме.

 

  Топот сапог стражников, словно барабанная дробь, преследовал меня даже тогда, когда я уже вырвалась за городскую черту. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки рёбер, а в горле стоял вкус железа — страх или усталость, я уже не различала. Ноги сами понесли меня прочь от каменных стен, к знакомым тропам, где воздух пах не жареным мясом и потом толпы. Здесь воздух был совсем другим: пахло домами деревянными, дымом от печей, свежестью речной воды и дальней грозой. Только здесь, на окраине, я позволила себе остановиться, оперевшись о берёзу. Крики торжища остались далеко позади, но в ушах ещё звенело: “Ведьма!”   Взгляд мой упал на гурьбу детишек, играющих прямо у дороги. Они весело гоняли тряпичный мяч, не обращая никакого внимания на мои оборванные одежды и испуганный вид. У одного была разодрана коленка, у другого – чумазое от грязи лицо, а третий смотрел на мир взрослыми, не по годам серьезными глазами. На мгновение я даже забыла о преследователях и завистливо подумала об их беззаботности. Словно не ведали они, что мир полон лиха да горя, словно не чувствовали надвигающейся тьмы. Но долго любоваться мне не дали. – Эй, тетка! Ты чего тут стоишь? – окликнул меня самый смелый из мальчишек, семи вёсен от роду. Подошел ко мне, разглядывая большими, невинными глазами. Одет он был в рубаху холщовую да штаны простые, залатанные не раз, а на шее – ладанка с ликом святого.  – Да так… – пробормотала я, отводя взгляд. – Просто… заблудилась. – Заблудилась? А ты откуда? Мы тебя тут раньше не видели, – не унимался мальчик. – Ты не из наших краев, видать. Ой, а серп то какой у тебя… Я такой у папеньки видел, когда он на поле работать идёт. Ты тоже с полей? Нужно уходить. Чувствую, как по спине ползут мурашки, предчувствие недоброе. – Не важно, – ответила я, стараясь говорить как можно спокойнее. – Спасибо, что помог. Я пойду. Да хранит вас Велес! И, не дожидаясь ответа, я быстро зашагала прочь, в сторону леса, видневшегося на горизонте.  “Пусть думают, что я просто странница, – твердила я себе. – Главное, чтобы они не сообщили обо мне стражникам”. Проходя мимо покосившихся изб, от которых несло гнилью и сыростью, я услышала приглушенные голоса. Две старухи, сморщенные как печеные яблоки, сидели на лавочке у ворот, словно две вороны на кладбище, и шептались, злобно поглядывая на меня. У одной был выбит глаз, у другой – бородавка на носу, размером с вишню. Одеты в рваные платки, руки скрюченные – словно корни старого дерева. – ...ой, совсем страх потеряли! – бормотала беззубая старуха, ковыряя кривой палкой грязь между камнями. – В Верескове-то, слышь, опять люди пропадают. Третью неделю, как Митьку-дровосека нашли у болота – весь синий, а в груди дыра, будто зверье разодрало. И не он один! – Молчи уж, – кряхтя, перебила вторая, крестясь. – А то накличешь эту нечисть сюда. Говорят, оно по ночам ходит, из тумана выходит…   Их слова, словно ледяной ветер из могилы, обдали меня. В груди похолодело, а сердце сжалось от страха. Кто-то смотрит. Чувствую кожей – сверлят взглядом, будто хищник добычу высматривает. Ускорила шаг, стараясь не думать о том, что услышала, заглушить зловещие слова. Лес, казалось, манил меня своей прохладой и тишиной, обещая убежище от чужих глаз.   Деревья, словно великаны, стояли на страже, укрывая меня от чужих глаз. Их корявые стволы, будто руки скрюченные, тянулись к небу, а корни глубоко уходили в землю, словно удерживая мир от распада. Солнце едва пробивалось сквозь густые ветви, создавая причудливые тени на земле, похожие на танцующих призраков. Чем дальше я уходила вглубь леса, тем становилось тише и темнее. Запах хвои и сырой земли проникал в легкие, напоминая о вечном круговороте жизни и смерти. Звериные тропы петляли меж деревьев, словно нити судьбы, ведя меня к моей цели. Я шла, стараясь не сломать ни одной ветки, не спугнуть ни одного лесного обитателя. Знала, что в лесу нужно быть осторожной и уважать его законы, ведь здесь я – гостья, а не хозяйка. Наконец, сквозь деревья промелькнул просвет. Я вышла на небольшую поляну, в центре которой стоял старый, покосившийся дом. Этот дом был моим убежищем, тайной, которую я никому не доверю. Нашла я его давным-давно, когда совсем еще девчонкой была. Сначала только иногда ночевала здесь, от людей пряталась, да от лихолетья всякого. А потом приметила, что кроме меня в этих стенах никого и не бывает. Даже домовой покинул место это, без хозяев хороших. Так и присвоила себе. С тех пор место это стал моим домом. Он был обвешан шкурами зверей, которые я добыла сама, и пучками сухой травы, собранной на болотах, словно старым тряпьем, защищающим от злых духов. Вокруг дома были воткнуты колья, на которых красовались черепа животных, выбеленные солнцем и ветром, словно безмолвные стражи. Крыша прогнила, и сквозь дыры виднелось серое небо. Стены потрескались, и ветер гулял по дому, словно неприкаянная душа. Окна зияли черными дырами, словно глазницы мертвеца, заглядывающего в мою душу. Внутри пахло плесенью, землей и сухими травами – запахом смерти и забвения. Здесь я буду в безопасности. Здесь я смогу спрятаться от всего мира.   Прежде чем войти внутрь, я подошла к самодельной мойке, устроенной под старым дубом. Это было простое корыто, выдолбленное из грубого бревна, с приставленной к нему шаткой скамеечкой. Осторожно поливая на себя воду из ковша, я смыла с кожи запах рынка, пота и страха. Вода была обжигающе холодной, словно сам Чернобог коснулся меня своими ледяными пальцами. Кожа покрылась мурашками, а зубы начали стучать. Но эта свежесть приносила облегчение, смывая не только грязь, но и липкий страх, что сковал меня на торжище, словно цепями. Смывала запах охоты, смывала злость, что бурлила во мне, когда я кинула кабана в Тамира. Вспомнились мне и кабаны, что гоняла я в лесу рано утром. Тогда лес был щедрым да приветливым, а теперь… словно ядовитый гриб, что красотой манит, а смерть таит.   – Словно зверь загнанный. Все бегу да бегу. Когда же это кончится? – прошептала я, вглядываясь в свое отражение в мутной воде. Бледное лицо, глаза, полные тревоги и усталости.    В голове всплыли лица: злобное лицо Тамира, искаженное гневом; испуганные глаза горожан, что шарахались от меня, словно от чумы; загадочный взгляд молодца, спасшего меня, мелькнувший, словно призрак. А ведь сколько раз я давала себе слово, что оставлю эту жизнь. Буду жить спокойно, тихо, как все нормальные люди. Тогда ведь с Калманом из-за этого и разошлись: он хотел тишины, а я… Я лишь хочу узнать, за что всё это мне. За что Боги прогневались на меня ещё с рождения.   Обойдя дом с задней стороны, я достала из-под навеса, прикрытого берестой, связку дров, приготовленных еще с осени. Береста давно потрескалась, но хоть немного укрывала дерево от сырости. Нужно было согреть воды с сосновыми шишками – так советовали старые охотники, если вдруг зазнобит. – Да уж… Ни кабана, ни денег… Чтоб этому Тамиру пусто было! И Ярову этому, что ворвался в спор – хоть бы подавился этими сребрениками! И кабанам этим, чем же они не угодили этому толстяку? И лес… – бормотала я, складывая дрова в кучу. Вспомнила я, как брела по льду, в той, заледеневшей части леса. Следы кровавые, что вели неведомо куда, пугали до дрожи. Неужто и там, где ждала спасения, подстерегает погибель? Неужто то – знаки Белой Смерти? Может быть, леший балуется? В детстве я часто говорила о смерти. Собирала вокруг себя ребят на полянке у реки Ладоньки и рассказывала о том, что ждет нас после, о мире, где живут души умерших. Откуда я это знала? Не знаю. Просто видела. Во сне, в тихих шепотах леса, в отражении луны в ночной воде.   – Там нет боли, нет страха, только вечный покой, – говорила я, глядя в их испуганные глаза. Мы сидели, плели венки из полевых цветов и представляли будто бы, хороним кого-то. Но им было страшно. Они отшатывались от меня, словно от прокаженной, словно от меня несло могильным холодом. – Ты странная, Зоряна! – кричал кто-то, шмыгая носом. – Не говори так! – возражал другой, прячась за спину друга. – Это осквернение Богов! – кричали они, и убегали, прячась за спины матерей, как цыплята под крыло наседки. А я оставалась одна, с непонятным чувством вины и одиночества, с венком в руках, словно с проклятием. Я не понимала, почему мои слова пугают их. Ведь я просто хотела рассказать им о том, что видела сама.   Эти сны часто посещали меня. О мире, где живут души тех, кто ушел от нас, о Нави, где правит Велес.   Больше всего пугалась мать. Сначала она пыталась меня переубедить, молилась ночами Перуну, чтобы изгнать из меня нечистую силу. Может быть, испугалась, что я умру раньше времени. Потом начала ругать, запрещать говорить о смерти, грозилась отвести к знахарю. Но я не могла молчать. Я видела слишком много. Я знала то, что не знали другие. И это знание делало меня чужой. Бабки на улице шептались, сторонились меня, крестились, когда я проходила мимо, словно отгоняя нечисть. Дети не хотели играть со мной в салочки или горелки. Они боялись моей странности, моей одержимости смертью… Говорили, что я накликаю беду. Вскоре, меня оставили в покое. Я привыкла к одиночеству. Но внутри, в самой глубине души, жила тоска по пониманию, по обычной, человеческой близости, по теплу чужой руки.   Однажды, заблудившись в лесу, в самой его чаще, где даже солнце не могло пробиться сквозь густые ветви, я увидела их. Прозрачные тени, скользящие меж деревьев, говорящие без слов. Они были похожи на духов умерших предков, на лесных нимф, на отголоски древних богов. Их тихая красота заворожила меня, да и страх был не тот, как от людей, какой-то… притягательный. И ещё я видела его. Того, в чьих глазах умирали звезды. Кто ступал, оставляя за собой лишь тень.   Оставив все мысли позади, я принялась за дело. Взяла небольшой котелок, закопченный от костра, набрала в нем воды из ручья, бегущего неподалеку, словно серебряная змея. Потом разложила костер, подложив бересту под сухие ветки. Огонь вспыхнул быстро, жадно пожирая топливо, словно голодный зверь. Пока вода грелась, я достала из мешочка, спрятанного под крыльцом, горсть сушеных сосновых шишек. Я наблюдала за тем, как вода в котелке постепенно нагревается, пузырьки воздуха поднимаются к поверхности, словно души, стремящиеся в небеса.    Мысли о том, что ждет меня впереди, уносились с паром от варева с шишками, смешиваясь с запахом хвои и смолы. Вспомнились слова старух, сплетни о Верескове. Вспомнились детские страхи, вид кровавых следов на снегу. Вспомнились порождения Чернобога, что выползают из тьмы, чтобы сеять хаос и разрушение.    Дым от костра поднимался в небо, унося с собой мои тревоги и сомнения. Слова старух о Верескове застряли в голове, как заноза.  «Чудище какое-то завелось, людей убивает». Если там правда орудуют твари из Нави – значит, князь снова назначил награду за их головы. А мне эти сребреники нужнее, чем кому-либо. Но было в этом и другое: если я всё таки изловлю тварь эту мертвецкую… Если же не ускользнет она от меня… Я сжала кулаки. Завтра отправлюсь в Вересково. Если мне суждено сгореть – так пусть это будет в бою, а не на костре под крики толпы.   Порылась в кармане, ища огниво, но пальцы наткнулись на что-то гладкое и холодное. Золотая цепочка с монетой, украшенной гербом сокола, – та самая, что сорвалась с шеи молодца, когда он тащил меня из толпы. На обороте – чуть потёртая надпись: “Солнце всех опалит”. Страннаые слова для княжеского герба. Присмотрелась: сокол на аверсе был не просто птицей, а существом с расправленными крыльями, словно падающим с раскалённого неба. Словно жар-птица, погибшаяот собственной силы. “Как я” – мелькнула мысль. Я ведь тоже сгораю – от гнева, от страха, от этой бесконечной погони. Но если солнце опаляет всех без разбора… Может и мне есть место среди “всех”? Не знаю, почему я не выбросила медальон. Может, потому, что это единственная вещь за долгие годы, попавшая ко мне не через кровь или обман. А может, из-за его глаз – зелёных, как поля в травень, – которые смотрели на меня без страха или омерзения.  – Спасибо, – прошептала я, на миг представив, как отдаю ему цепочку. Я надела её, спрятав под рубаху.  Холодный металл коснулся кожи, и по спине пробежали мурашки. Пусть будет талисманом. Или обещанием, что когда-нибудь я встречу того, кто не отвернётся.