Глава 2. Засеянное поле.

«Ежели женушка твоя чадо потеряла, не выносив, так нареки ему имя, да схорони по обычаю, со всеми почестями. Иначе восстанет мертвяк сей, и услышишь ты в глухую ночь скрежет когтей по земляному полу, да такой, что в жилах кровь стынет. Не домовой то будет, ласковый, что молочка парного да краюхи хлеба просит. То не духи предков, в стенах сих почивших. То дитя твое, упыреныш ненасытный, кровью мертвой жаждущий, из утробы матери украденный. Берегись пуще огня, соблюди всё, как старики сказывали, а не то встретишься с Игошей в кромешной тьме, да не в избе теплой, а в погребе смрадном, где черви землю точат. И тогда уж не надейся на силу свою, а молись, чтоб милосерднее она оказалась… ибо не осилить тебе тварь сию…»   – Три сребреника?! Да чтоб тебя леший утащил! – Голос мой, кажется, на весь базар разнесся. – Ты совсем страх потерял! Думаешь, я тебе этого вепря за три гроша отдам, а сам наваришься, как на похоронах?! Да чтоб… Чтоб тебя кикимора в болоте задушила!    Старгородский торг гудел, словно пчелиный рой, потревоженный палкой. Крики торговцев, брань покупателей, ржание коней, блеяние овец –  шумно, тесно, аж не протолкнуться, хоть локтями расталкивай, да уши закрывай! Пряники медовые, да такие душистые, что слюнки текут, петушки сахарные, словно солнышко ясное, украшения деревянные, искусной рукой вырезанные, будто лес сам в них ожил, ожерелья из жемчуга речного да ракушек заморских, на солнце переливающиеся всеми цветами радуги, зелья целебные, отвары травяные, от всякой хвори да напасти – глаза разбегаются, всего отведать да руками пощупать хочется.    Любила я Старгород, возле которого охотилась, за самый богатый и яркий торг во всем княжестве Волынском. Чуть не каждый день – ярмарка али праздник какой, веселье да гулянье. Краски тут – как в ночь Купалы у костра, да огнива в глазах пляшут! Так хотелось хоть раз насладится всем этим в полную меру: будь у меня больше злата в карманах, будь я какой-нибудь барыней – то и дело бы гуляла здесь да вещички прикупала.    А сейчас стояла я у мясных рядов, где смрад крови да тухлятины в воздухе висел, да так густо, что аж зубы сводило. Охотники, обвешанные дичью, словно лешие добычей, сбывали свой товар торгашам жадным, кто за сребреники, а кто и менял на кусок сала, да кишки вонючие. У меня-то, слава Богам, с пропитанием и шкурами волчьими нужды нет, а вот звонкой монеты – как всегда, кот наплакал.   – Извини, Зорька, времена нынче лихие, охотников развелось – как волков в голодный год. Не диковинка нынче, добыча то твоя, – Тамир, мясник этот, плечами пожимает, а то сам ухмыляется, словно черт на исповеди.  Деньги, значит, убирает, да с таким видом, словно мне одолжение делает. По коже его загорелой пот струями бежит, словно роса по утренней траве, да он его платком своим цветастым, с узором диковинным, вытирает, будто от наговора какого оберегается. – Сам в убытке. Нынче каждый второй кабана притащил. Не нравится, иди к Семёну, посмотрим, сколько он тебе даст! «Ага, вижу я, как исстрадался ты весь. Одежды то новые прикупил, заморские, да камнями драгоценными обвешался. И супругу твою я видела, словно барыню одетую – похорошела, вся в дорогих мехах, да жемчуге…» – думаю я, кусая себя за язык, дабы не высказаться об этом вслух.    – Да ты с ума сошел! Мы с тобой, Тамир, почитай, вёсен семь уж торгуем!  – Ага, и все семь вёсен ты вечно недовольна! Бери три или ищи другого дурака. – Тамир аж побагровел весь, словно Перун грозовой. Щеки его кровью налились, будто закатное солнце в крови утонуло.    Чую, базар весь затих да на нас уставился, словно на медвежью потеху – купцы лавки побросали, бабы с лукошками замерли, ребята, пряники облизывая, рты разинули, да еще и боярыни нарядные стайками собрались, перешептываются, глаз не сводят. Стыдно, конечно, да что поделать? Сколько сил да крови с этими вепрями пролила: из ямы ледяной несколько часов вытаскивала, спину сорвала – не для того, чтоб за гроши медные их отдать! – Да я этим вепрем месяц сыта буду, шкуру на тулуп теплый пущу, а на твои сребреники и на три дня харчей не выкуплю! Разве что краюху черствую, да луковицу гнилую! – От ярости аж челюсти свело, словно у волчицы перед броском, пальцы зачесались, так и хотелось в глотку ему впиться. Но держусь из последних сил.  – Не обессудь, милая. Надо было зверя добывать пожирнее, да шкуру драгоценную. Соболя, к примеру, или куницу чернобурую, – Тамир рожу скривил, аж выворачивает наизнанку, щеки отвислые трясутся, а глазенки бегают, словно крысы в норе. Плешь его на солнце блестит, как медный пятак начищенный. А рубаха на брюхе необъятном на ниточке держится. Вот-вот лопнет, да пуговицы по базару разлетятся. Злоба душу жжет, огнем опаляет. Так бы и перемахнула через прилавок, да в морду ему сальную плюнула, чтоб не смел так ухмыляться. Да нельзя. Нельзя слабость показать, нельзя ему знать, как деньги мне эти позарез нужны. Лишь стиснула кулаки, чтоб дрожь не выдать.   «Ага, – думаю, – шиш тебе, а не вепря! У него таких охотниц, как я, как комаров в болоте, на каждую твою усмешку найдется с десяток желающих дичь принести. Без моей дичины он не обеднеет. А вот мне без его денег – петля, голодная зима и пустые карманы… А зима уж скоро…»   Злюсь, аж искры из глаз сыплются, да землю каменную взглядом сверлю, словно ведьма, наводящая порчу. Несправедливо! Столько годков с ним вожусь, дичь ему, как на блюдечке, подношу, самую свежую, самую лучшую, а он со мной, как с последней нищенкой, да еще и насмехается. Как будто и не было ничего. Как будто не делили мы с ним хлеб и соль в трудные времена. Как будто не я помогала ему вначале его пути, мясо искала кому сбыть подороже, да доставала всегда самые сочные тушки точно в срок. Будто не я помогала прокормить его семью, когда у них самих не было и гроша. А теперь…  Теперь он всё в прах развеял.  Видно, Старград, словно омут тихий, кого захватит – век не отпустит. Своими обычаями лихими всех меняет, перекраивает на свой лад. Недаром его градом Солнца кличут, да золотыми куполами славят. Да только солнышко то – дорогое, ох дорогое! Налоги тут такие, что впору волком взвыть! С каждого купца княжеские молодчики по трети от выручки дерут, да все в казну несут, будто дань поганую. А князь наш, дай Боги ему здоровья, только на Старград злато и льет, чтоб тот сиял, словно жар-птица, да на сыновей своих ненаглядных, чтоб те в шелках ходили.   «И вот из-за налогов этих все купцы и ожаднели до ужаса! За каждую монету грызутся, сидят на своем злате не выданном, как жабы довольные. А мы голодаем…»   Плечи болели от тяжести. Я так устала от этого всего: от охоты, от выродков лесных, ещё и в лесу изморозь неясная… Голова кружилась. От жары всё тело было покрылось противным липким потом. Тамир уже переключил внимание на очередного покупателя, даже не смотря в мою сторону. “Погань торговская! Ты этим делом заниматься начал благодаря мне!” – Я хотела развернуться и плюнуть эти слова в лицо Тамиру, но внимание привлекло другое, отчего в груди разлился жар, а кончики пальцев нестерпимо зачесались.  Меня привлек звук золотых монет, стучащих друг о друга в толстом кошельке у прохожего. Дорогие украшения из изумруда, покрывавшие шею богато одетой дворянки. Привлек соболиный мех, украшавший чей-то тулуп. Каждый раз, когда с дичью были проблемы и мне мало платили: то недостаточно свежая, то повреждённое охотой мясо, у меня сам собой просыпался другой способ добычи монет. И сейчас я очень хочу к нему прибегнуть глядя на богачей вокруг в расписных кафтанах.  А ещё при взгляде на них, внутри заклокотала злоба и ненависть ко всем. Ко всем, кто не делая и в половину того, что я, живет лучше лишь потому, что им повезло. Повезло родится чистыми от божьей кары. Повезло, что от них не отреклись родичи.  Долго я уговаривала себя не буянить, но больше терпеть такое отношение не могла.  “Ну, ежели всё равно грядет Белая смерть… Терять то мне больше нечего!” – подумала про себя, прежде чем отпустила веревки от санок с вепрем. – Знаешь что, Тамир! – Воскликнула я, повернувшись к купцу. Тот ещё не договорил с покупателем и вопросительно посмотрел на меня. Да еще с таким взглядом, будто я нечисть треклятая, от которой разит мертвечиной. – Иди ка ты к Лешему со своими тремя серебряными, я не для того ловила эту громадную тушу! Не для того я руки испоганила, роя ловушку для него. И не для того мозоли кровавые заработала, таща его к тебе с первыми лучами! К лешему тебя и твою лавку!  Взглядом заметила, как вокруг нас люди столпились пуще прежнего. Все переговаривались шепотом, обсуждая происходящее. Тут и там были слышны охи и ахи, но мне было уже все равно. – Что это за наглость, так разговаривать с теми, кто вам платит, а!? – Возмутился почему-то покупатель, вместо торговца. Мужчина был одет в дорогой кафтан, расшитый золотыми нитями. Но Тамир тоже негодовал –  его бычья шея начала краснеть и пухнуть от обилия вен. – Яров, не обращай внимания на эту бродяжку, ходит тут постоянно мне что-то втиснуть пытается. То белку протухшую, то собаку бродячую, теперь кабана где-то нашла. Украла, небось, у кого-нибудь! – Тогда тем более не понимаю, как ты позволяешь этой попрошайке вообще с собой не то, что в таком тоне, а вообще разговаривать! – Когда мужчина в кафтане развернулся, я увидела у него на груди рубин размером с перепелиное яйцо на золотой цепи. – Я бы на твоём месте позвал стражников, чтобы отогнать от своего прилавка эту разносчицу блох. Кстати, а они ведь и неподалеку тут. Гляди! Яров указал рукой в сторону толпы. Я тоже взглянула туда. К ярмарочной желтизне добавились и блеск топоров с красными одеждами. Видимо, наша перепалка привела внимание не только случайных прохожих, но и стражи княжеской. А, пусть! Пусть увидят и передадут всё Святославу Волынскому. Может, хоть так найдется управа на этих обнаглевших купцов. Но все-таки, не хотелось бы попасться им. Ведь иначе в темницу угожу, да выбраться уже оттуда не получится. – Ну знаешь, Яров, в наше непростое время нужно помогать и такому отребью, как она. – Тамир улыбнулся так широко, что стоило удивляться, как у него не свело от этого челюсть.  Чем больше я слушала их диалог, тем больше удивлялась двуличности Тамира, о которой и не подозревала.  – Отребье значит? – Я сжала кулаки настолько сильно, что будь я без перчаток, так и сломала бы себе обледеневшие пальцы! Медленно приближалась к Тамиру, словно волчица, которая напасть, на что тот лишь усмехнулся. – ты… Ты хуже тварей, что из тумана выходят! Ведь благодаря мне и моей охоте этим промыслом занялся! Я помогала тебе столько лет! – Тамир, она кажется белены объелась! Ты смотри какая, а! Благодаря ей твоя лавка открылась! – Яров рассмеялся так громко, вытирая ненастоящие слезы. А потом он раздвинул руки широко-широко. – Эй, люди добрые, вы слышали!? Наш Тамир, который занимается мясным сбытом уже больше десяти лет, обязан по гроб этой блохастой бродяге за её заслуги и… – Он презрительно плюнул в кабана, которого я держала на санках. – И её бесценной дичи. Люди, стоящие чуть поодаль и слышащие перепалку с самого начала, громко загоготали, показывая пальцем то на меня, то на Тамира. Я услышала откуда-то посвистывания со словами: – Так их, этих бездомных!  – Почему вообще стража допускает их на этот рынок, а? Ещё заразят нас непонятно чем. – Так это ещё что! Ты того и гляди, чтобы из твоих вещичек ничего не пропало, глаза то хитрющие у них! Смешки и издевки посыпались на меня со всех сторон. Я снова почувствовала себя той маленькой девочкой, в чью сторону тыкали факелами с криками: порченная, порченная, порченная! Я закрыла глаза, чтобы спрятать ото всех непрошенные слезы. Только не сейчас, только не при всех! Скоро я сбегу, спрячусь где-нибудь и там смогу дать волю чувствам. Тогда смогу дать съедающей печали и одиночеству продолжать разрушать меня сильнее и сильнее, но не сейчас. – Именно благодаря мне этот человек продает вам мясо. – Я широко улыбнулась, несмотря на подступающие к глазам слезы. После этого указала пальцем на Тамира. – И кстати, ты им разве не говорил, что никогда и никому не продаешь свежее мясо, а в первую очередь забираешь себе, а? Если вдруг кто-то находил в твоём мясе личинки, то ты, Тамир, обвинял покупателей, а не свою жадность! – Л-л-личинки? – Запинаясь, проговорил кто-то из толпы. – Так вот как ты поступаешь со своими постоянными покупателями! – Мало разводить здесь блох, ты ещё и брехать на меня будешь!? Да я твою дичь больше и в жизни видеть не хочу, как и тебя саму, отщепенка! Недаром тебя из Ладожки то выгнали, лишь бы ребенка на костре не жечь, а!? Что, сказать то нечего на это, ведьма? А ну проваливай отсюда, покуда стражники тебя на костер не пустили! – Тамир быстро встал, раздираемый гневом. Это было как раз то, что нужно.   «Он рассказал… Всем рассказал, что меня изгнали, несмотря на обещание не говорить… Ну и погань же ты, Тамир… Надеюсь, что утопцы схватят тебя где-нибудь у реки, да не спасешься ты больше… Не сделаешь вдоха ты не единого…» Я встала, словно собираясь танцевать и грациозно поклонилась, припав к земле. После чего резко подняла кабана с саней, кинув его с размаху в мясную лавку и стоящего там Тамира.  На рынке начался полный переполох. Люди кричали и бежали, кто куда. Стража, до этого молчаливо стоявшая, направила на меня топоры и клинки. Тамир пытался подняться из-под тяжелой туши кабана, но его поверх завалило и остальными деликатесами. И почти все люди до единого показывали на меня пальцами, шепча: – Она… Она… Кабана как пушинку швырнула! Это ж нечистая сила!  – Перун, помоги нам… Она ведьма… Я сразу чуяла это! Взгляд у нее недобрый был! – Да бросьте, просто злющая баба… – А я слышал про Ладожку… Её ж оттуда из-за порчи выгнали! Скот у людей дох, словно мухи! – Да заткнись ты, Гаврила, ты сам вчера моего гуся украл! – Мы, три мужика, не могли поднять такую тушу, а она его, так ещё и бросила на такое расстояние! Это ведьма! Слуга Чернобогова!   Словно стрела, пущенная из лука, понеслась я по торжищу кипящему. Сердце в груди стучало, словно бубен шаманский, вот-вот выскочит наружу. В спину мне летели вопли да проклятья, гналась за мной толпа обезумевшая, словно черти из пекла. Блестели на солнце секиры, звенела сталь. Стражники, псы княжеские, за мной по пятам гнались.  – Ведьма! Ведьма! Ведьма! – Огнем её, огнем! Дабы очистительное пламя пожрало скверну!  – На костер её, на костер! Дабы Перуну жертву принести! Страх, словно змея ледяная, горло мне сдавил, дышать не давал. Знала я, что коли в руки им сдамся, то ждет меня участь лютая… “Сожгут живьем, как ведьму старую! Стоит споткнуться – и поминай как звали, останется от меня лишь горстка пепла да кости обугленные…” Резко я за угол свернула, да ноги сами понесли, будто бес вселился. Знаю, что укрыться мне надо, в нору забиться, да передышку себе дать. Да только в граде сем людно, да тесно, где от погони спрятаться? Неслась я по рынку, словно лист сорванный, ветром гонимый. Крик людской за мной по пятам гнался, грозя пожрать меня в ярости своей. Сердце в груди билось отчаянно, и каждый вздох давался, словно последняя капля живой воды в жажду. Коли схватят, знала я, пощады не будет. В отчаянии глазами шарила, будто утопающий за соломинку хватается, ища хоть искру сочувствия, да видела лишь ненависть да злобу. И вдруг узрела я молодца, что в окружении стражи стоял. Кудри у него, будто лен, светлые, по плечам рассыпаны, и глаза зелёные, аль лес весенний, да так и влекут к себе. Красавец, глаз не оторвать, и хоть помри сейчас и не страшно вовсе. Кафтан на нем красный, расписной, золотом шитый, будто огнем горит. Знамения дивные на кафтане том вышиты, солярные знаки древние, да птицы невиданные.   И тут, будто Велес шутку сыграл, толпа меня настигла. Руки грязные потянулись ко мне грозя утащить на костер проклятущий. Завопила я от страха, как раненый зверь. И вдруг почувствовала сильный рывок. Чьи-то руки вцепились в меня, и я рванулась прочь, ожидая удара. Но вместо цепи на запястье – теплая хватка, тащащая меня сквозь толпу. Очнувшись, увидела я перед собой того молодца с глазами зелеными. Он смотрел на меня так, будто я диковинная зверушка. Его лицо было напряжено, а в глазах – решимость. – Пропустите! – словно сталь звякнул голос его, да так, что стража, словно трава под ветром, расступилась.  Я продолжала вырываться, да так отчаянно, словно на смерть шла. – Не дергайся, дура! – Прошипел над ухом мужской голос. – Аль на костёр хочешь? Он протащил меня сквозь толпу, словно ладью сквозь бурные волны. Люди вопили, тянули ко мне руки, но стража стояла стеной, словно верные псы, защищая своего господина. Молодец двигался уверенно и быстро. Привел меня в проход темный, меж домов, где сыростью да землей тянуло. Толкнул меня вперед, шепнув на ухо: – Уходи, пока не опомнились. Беги же, ну! Голова кругом шла, будто во сне всё происходило. Лишь успела на него того взглянуть, а в глазах у парня огонь какой-то неземной горит, словно знает он про меня то, чего я и сама не ведаю. – Спасибо… – выдохнула я, и, юркнув в темноту, почувствовала, как холод сырой земли коснулся моей спины. Облегчение волной окатило, будто после долгой болезни. Вырвалась! Снова на свободе, а остальное – дело наживное. В переулке царила густая тьма, лишь слабый луч света проникал откуда-то сверху, рисуя причудливые тени на стенах. Я прижалась спиной к холодной стене, пытаясь отдышаться и унять дрожь в коленях.  Благодарность… была ли она искренней? Скорее, смесь осторожности и облегчения. Кто он такой, этот парень, что так смело за меня вступился?  Княжеский ли сын, дворян или просто блаженный – какая теперь разница? Главное, что я жива.  Вдруг пальцы мои невольно сжались, и я почувствовала что-то гладкое и холодное в руке. Медальон! Неужели я успела его стащить? Хитрая улыбка тронула мои губы.  – Не пропадать же добру… Пригодится. Осторожно спрятав медальон в карман, я огляделась по сторонам, стараясь разглядеть хоть что-то в темноте. Пора двигаться дальше. Знает ли молодец тот, что сотворил? Кого он спас? Слыхал ли, как меня торговцы да все остальные кличали? И какую цену мне придётся заплатить за его помощь? Я украдкой обернулась. А он стоял там, словно истукан, да улыбался загадочно. Глянул на толпу, что еще бурлила неподалеку, да и молвил властно: – Разойтись! Здесь не на что смотреть. И людь тот, словно завороженный, давай расходиться, словно ветром сдуло. А молодец тот остался стоять, словно князь, что владения свои озирает. Что у него на уме? И чего ради он меня спас? То лишь Макоши  известно…