Глава 10: Одно и то же

«Я не могу заставить тебя понять. Я не могу заставить кого-то понять, что происходит внутри меня. Я даже не могу объяснить это себе.» — Франц Кафка, «Превращение»

***

— Ты его снова видела? — спросила Молли на следующий день за чашкой кофе. Увидев непонииающее выражение лица Кэт, она уточнила: — Тот, кто был «на один раз». Кэт немного напряглась, затем нахмурилась и взглянула на свою шею. Вроде бы, в этот раз синяков не осталось. Молли тихо рассмеялась, увидев это движение, и поспешила успокоить её: — Нет, нет, всё в порядке. Никаких следов, просто ты кажешься… счастливой. Кэт это совсем не понравилось. Она не должна была радоваться встречам с Джимом Мориарти и уж точно не должна была выставлять эту радость напоказ. Что её выдало? Она улыбалась сама про себя? Вздыхала себе под нос? Кэт покачала головой и легко сказала: — А разве я не могу быть счастлива, что встречаюсь за кофе со своей подругой? — Молли приподняла бровь, совершенно не веря. Кэт вздохнула. — Ладно, хорошо. Да. Видела. Молли нахмурилась. — А теперь ты кажешься грустной. — Всё сложно, — Кэт снова покачала головой. — Я не хочу об этом говорить. Лучше расскажи мне о трупах.

***

Пустой склад был уже чересчур. Вся эта история в целом была такой, начиная с невзрачной чёрной машины, в которую ей приказали сесть, запутанного маршрута, которым они ехали, и ассистентки в тёмном костюме, которая игнорировала её всю дорогу, уткнувшись в телефон. Не требовалось быть великим детективом, чтобы понять, к кому её везут. Это был не стиль Джима, а значит, чопорно одетый мужчина, прислонившийся к зонту в другом конце зала, мог быть только одним человеком. — Майкрофт Холмс, я полагаю. — Доктор Ватсон, — приветствовал он. Кэт считала Шерлока пижоном, но по сравнению с братом он был просто ничто. — Вы, без сомнения, самый глупый нейрохирург из всех, что мне доводилось встречать. Она не могла на это обижаться, учитывая, что сама себе говорила то же самое. — Я знаю, что веду себя как идиотка, — сказала она. — Хотя не уверена, что от этого легче. — Хуже, — просто сказал он. — Джеймс Мориарти — паук, доктор Ватсон. А Вы — не более чем муха, попавшая в его паутину. — Я вижу, раздражающая снисходительность — семейная черта, — сухо заметила Кэт. — Вы меня похитили только для нотации, или в этом есть какой-то смысл? — Предупреждение, — Майкрофт постучал зонтом о пол. — В настоящее время нет доказательств, связывающих Джеймса Мориарти с какой-либо незаконной деятельностью. Равно как и доказательств, связывающих Вас с какой-либо незаконной деятельностью, — он многозначительно помолчал. Кэт выпрямилась, её глаза расширились. — Пока что, во всяком случае. Вы очень много работали, чтобы занять своё положение, доктор Ватсон. Было бы жаль увидеть, как Вы его теряете. — Я не делала ничего противозаконного, — отрезала Кэт, сдерживая желание сжать руки в кулаки. — Пока что нет, — легко сказал Майкрофт. — Надеюсь, эта тенденция сохранится, но я не буду надеяться на лучшее. В любом случае, мы будем внимательно следить. — Принято к сведению, — ровным тоном она спросила: — Вы уже закончили мне угрожать? — Я ещё даже не начинал угрожать Вам. Майкрофт сделал шаг ближе, хотя между ними всё ещё оставалось приличное расстояние. С его лица спала маска вежливости, и Кэт заметила остроту интеллекта в его глазах. Это было нечто среднее между рентгеновским взглядом Шерлока и хищным взглядом Мориарти — у неё было чувство, что Майкрофт Холмс видит в ней букашку, которую раздавит не задумываясь. — Слушайте внимательно, доктор Ватсон. Меня не волнует, каким рискам Вы подвергаете свою собственную жизнь. Но если из-за Ваших действий или бездействий пострадает мой брат, Вам придётся побеспокоиться не о своей работе, — он выдержал долгую паузу, а затем деликатно спросил: — Я достаточно ясно выразился? Кэт резко кивнула. — Хорошо, — улыбка Майкрофта была абсолютно фальшивой и быстро сменилась выражением, средним между усталостью и смирением. — Тогда в заключение я сделаю предложение, которое считаю себя обязанным сделать, хотя искренне сомневаюсь, что Вы его примете: если Вы одумаетесь и прекратите контакты с Джеймсом Мориарти, Вам будет обеспечена защита. Она в этом сильно сомневалась. Если бы этот человек действительно беспокоился о её благополучии, он провёл бы этот разговор с ней после первого ужина с Мориарти. Вместо этого он установил прослушку в её квартире. Как он и сказал: его не особенно волновал риск для её жизни. — Я ценю Ваше предложение, — сказала она дипломатично. Майкрофт кивнул в знак согласия, ничуть не удивлённый. — Разумеется. Тогда прощайте, доктор Ватсон, — Кэт развернулась, чтобы уйти. Майкрофт подождал, когда она чуть не вышла за дверь, и добавил: — Надеюсь, он того стоит. Кэт сделала вид, что не услышала. Тем вечером Кэт сидела на полу своей квартиры, наполовину пьяная, её тошнило. Она была окружена бумагами. Бесполезная ассистентка вручила их ей, когда машина Майкрофта остановилась у её дома, сунув ей в руки толстую папку. Кэт колебалась, прежде чем взять её. — Что это? Ассистентка более настойчиво вручила ей папку. — Прощальный подарок. Подарок был не очень приятный. Как обнаружила Кэт, это были лишь слегка отредактированные записи обо всём, что британской разведке было известно или что они подозревали о Джеймсе Мориарти. Дела обстояли плохо. Доказательств было немного — в основном, это множество сомнительных связей и слухи без каких-либо подтверждающих улик, но даже так список преступлений был длинным и разнообразным. Убийства, взрывы, кражи, покушения, контрабанда, торговля наркотиками и оружием… на каждое ужасное противозаконное действие, которое только могла придумать Кэт, в деле был какой-то след, намек, что оно ведет к имени Мориарти. Один только список имен людей, в убийстве или устранении которых он подозревался, занимал много страниц. Это было ужасно. От этого тошнило. Но самое худшее, из-за чего она выпила большую часть бутылки вина и жалела себя, было то, что она не могла заставить себя переживать. По-настоящему. Да, Джим совершал ужасные, отвратительные вещи. Он был монстром. Он был опасен. Он был слишком умен, слишком способен, слишком безжалостен, амбициозен и абсолютно аморален, чтобы ему позволили продолжать то, что он делал. Ради блага общества его следовало бы запереть. Она знала все это лучше, чем хотелось бы, и все же искра изумления, любопытства и восторга при одной мысли о нем все не угасала. Это пугало ее больше, чем что-либо в этом деле. То, что она могла прочитать все это и все же чувствовать к нему влечение, то, что она не могла заставить себя по-настоящему возмущаться — во что он ее превращал? Возможно, до встречи с Джимом Мориарти она и не была образцом самоотверженной добродетели, но ей хотелось верить, что она хороший человек. Она была врачом. Она помогала людям. Она не хотела никому причинять вреда, она заботилась о людях, у нее было сочувствие… Могла ли она сказать то же самое теперь? Могла ли она по-прежнему жаждать присутствия Джима, зная все, что он совершил, и при этом все еще называть себя хорошим человеком? Этому должен был прийти конец. Любить монстра — одно дело, но самой стать монстром — нечто совершенно иное.

***

На ее кухонной столешнице стояла черная подарочная коробка. Сначала Кэт уставилась на нее, не понимая, потому что ее точно там не было, когда она уходила утром, и она никому не давала ключей от квартиры. Она окинула взглядом комнату, которая была пуста, затем быстро проверила тесную гардеробную и ванную, но в квартире никого не было. У нее был непрошеный гость, но он уже ушел, и у него хватило совести запереть дверь за собой. Она с подозрением повернулась к коробке. Само вторжение беспокоило ее меньше всего. Нет, больше всего ее волновало то, что коробка стояла именно на том месте, где она оставила папку с документами от Майкрофта Холмса прошлой ночью. И теперь, присмотревшись, она увидела, что папка все еще лежала там, где она ее оставила. Джим поставил коробку прямо на нее. Он знал, что она это прочитала. Кэт теперь с большим опасением смотрела на коробку. Джим, в конце концов, взорвал по меньшей мере одного человека. Наверное, не стоит доверять каким-то подозрительным посылкам, которые он оставляет в ее квартире. Она медленно приблизилась, задаваясь вопросом, не услышит ли она тиканье. Она была уверена, что в большинстве бомб нет тикающих аналоговых будильников, как в мультфильмах, но она также была почти уверена, что создание такой штуки могло бы понравиться ужасному чувству юмора Джима. Она не услышала тиканья. Однако она заметила кремовую карточку, лежащую сверху, на которой было просто написано: «8 вечера». — Королева драмы, — пробормотала она. Она сняла крышку с коробки, не в силах побороть любопытство, и подняла бровь. Ткань цвета крови. Она вытащила ее, наблюдая, как платье разворачивается. На ощупь оно было таким же гладким, почти водянистым, как галстук Джима. Шелк, вероятно, но более высокого качества, чем любой шелк, который она когда-либо чувствовала. У него был высокий воротник и длинная юбка с разрезом с одной стороны, предназначенным не столько для демонстрации кожи, сколько для свободы движений. Она хорошо узнала стиль — оно было идеально для танго. Это было платье для танцев. Кэт провела рукой по ткани, хмурясь. Джим знал, что она прочитала досье. Неужели он действительно ожидал, что она наденет это, пойдет с ним танцевать, как ни в чем не бывало? Или он ожидал, что она положит конец, скажет ему уйти? Платье было ожиданием или вызовом? Вызов, решила она. Должно быть. Конечно, сказать ему уйти после прочтения содержимого той папки было бы очевидным, предсказуемым, заурядным поступком. Он, вероятно, не ожидал, что она его наденет. Черт, он, возможно, даже не ожидал, что она откроет коробку. Может, он ожидал, что она вызовет саперов или Майкрофта Холмса. Он, вероятно, ожидал, что она спрячется или убежит. Он ожидал, что она прогонит его, положит конец их игре вглядывания в бездну. Оглядываясь назад, она поняла, что он, вероятно, все это время сдерживался. У него были скрытые мотивы, в конце концов — его маленькая игра с ней была лишь малой частью его гораздо более масштабной игры с Шерлоком и его братом. Чтобы продлить их взаимодействие, он, вероятно, старался сдерживать свою манию, свою яростную жестокость. Ведь он не хотел спугнуть ее слишком рано. Он не применял насилия. Он уважал ее границы и отступал, когда чувствовал, что заходит слишком далеко. Конечно, он мог следовать за ней и появляться без приглашения в ее квартире, но до сегодняшнего вечера он никогда в нее не вламывался. По крайней мере, она этого не замечала. Но теперь притворству был конец. Теперь, когда Майкрофт Холмс показал ей, кто он такой, с кем она общалась, Джим, похоже, не чувствовал необходимости смягчать удары. Он мог вломиться в ее квартиру и оставить неприлично дорогое платье в подарочной коробке поверх папки, распирающей от его грехов. Платье было вызовом. Она что, сробеет? Неужели она действительно собирается поступить скучно, заурядно? Конечно, да. Это уже было решено, и никакой вызов со стороны Джима не мог поколебать ее уверенность в этом. Теперь она была уверена, что ее не переубедить прекратить отношения. Именно поэтому в итоге она надела платье. Потому что всему должен был наступить конец. Так должно было быть. Но, имея выбор между бегством и прятаньем или последней встречей с ним, у нее не было вопросов, что она выберет. Она не спеша собиралась. Приняла душ, побрилась, потратила больше времени, чем обычно, на укладку своих непослушных локонов. Она даже впервые за месяцы откопала свою косметичку, нанеся ровно столько средств, чтобы выглядеть достаточно ухоженной для этого платья. А платье… Оно было, несомненно, потрясающим. Оно облегало ее во всех нужных местах, каким-то образом делая ее выше, стройнее и гораздо привлекательнее, чем это казалось возможным. Но цвет был кричащим, кроваво-красным, и то, как линия горловины лежала у основания ее шеи, почти создавало впечатление, что ей перерезали горло. Это было платье, которое привлекало внимание, которое заставляло людей смотреть на Кэт так, как она обычно очень старалась избегать. Она предпочитала темные цвета. Она предпочитала мягкие брюки, теплые свитеры и прочные практичные ботинки. Когда она одевалась нарядно, она носила темно-синий, серый, темно-голубой и никогда — такие откровенные фасоны. Джим, конечно, знал все это, но все же подарил ей это платье, в котором она не могла спрятаться. Она не забыла тот первый ужин, как он сказал ей, что выбрал тот конкретный ресторан, чтобы его увидели. Она задавалась вопросом, не то же ли самое и здесь, и если да, то чье внимание должно было привлечь это платье. Шерлока? Майкрофта? Обоих? Она полагала, что в конце концов это не имело значения. Результат будет один и тот же. Когда время приближалось к восьми часам, Кэт закрепила волосы, стремясь к более изящной прическе, чем ее обычный утилитарный пучок. У основания шеи, якобы чтобы мелкие выбившиеся пряди не мешали, она закрепила небольшую заколку, которую купила неделями ранее, после первой настоящей встречи с Джимом вне больницы, и носила с тех пор каждый день. Шерлок говорил, что ей нужно начать «принимать меры предосторожности». Кэт не знала, что именно он имел в виду. Перцовый баллончик был запрещен в Лондоне, как и ножи с лезвием длиннее трех дюймов. Вместо этого она купила две вещи: маленькую персональную тревогу на брелоке, которая издавала оглушительный звук, если выдернуть чеку, и заколку для волос, которую она сейчас надела. Она продавалась как тактическая заколка и имела острое жало, зазубренный край и даже крошечную отвертку. В качестве оружия она была не очень эффективна, но уколоть кого-нибудь ею могло хотя бы дать ей элемент неожиданности, а если бы ее похитили, как намекал Шерлок, она была почти уверена, что сможет использовать ее, чтобы перерезать стяжки. Это было пустяком, но ношение ее с собой заставляло ее чувствовать себя немного менее беспомощной. Поправляя её, она надеялась, что не будет вынуждена ее использовать. Потому что такая возможность была, подумала она. Джим вел себя мило, но Кэт собиралась положить конец их маленькой игре. Он говорил, что не будет угрожать ей, шантажировать ее, но она знала, что лучше не принимать его слова на веру. Джим был изменчив. Он нарушит собственные правила, если это будет ему выгодно. — Великолепно. Кэт вздрогнула, резко обернувшись, и увидела Джима, небрежно прислонившегося к дверному косяку ванной, засунув руки в карманы. Его глаза обшаривали ее, на губах играла одобрительная усмешка. Кэт уставилась на него. Она не слышала, как он вошел, и, что более важно, дверь была заперта. Гениальный преступник или нет, она была уверена, что услышала бы что-то, если бы он взламывал замок. — Как ты… — она остановилась, осененная догадкой. — У тебя есть ключ от моей квартиры? — Очевидно, — он вытащил его из внутреннего кармана пиджака, подбросил игриво в воздухе, поймал и сунул обратно. — Взламывать замок каждый раз было бы утомительно. — Но как… — Кэт остановила себя и покачала головой. — Нет, неважно. Я не хочу знать. Он что-то пробормотал, довольный. — Готова? — Дай мне только туфли надеть. В клубе, когда они прибыли, уже было довольно оживленно. Энергично играла живая группа, и пространство удачно сочетало хорошо освещенный танцпол и более тускло освещенный бар. Джим повел ее прямо на паркет и начал вести ее в абсолютно безупречном вальсе — не один из тех танцев, которым она его учила. — Ты тренировался. — Не особо, — легко ответил он. — Я посмотрел несколько видео на YouTube. — Кэт попыталась представить это и не смогла подавить улыбку. Джим поймал ее и слишком легко спросил: — Что-то смешное? — Немного, — сказала Кэт. Глаза Джима сузились, и она продолжила: — Я просто представила, как ты сидишь где-нибудь в комнате, наполовину смотришь видео с бальными танцами, пока организуешь операцию по контрабанде оружия или что-то в этом роде, — вот. Она вроде как затронула эту тему. — Или что-то в этом роде, — повторил Джим. Он с интересом разглядывал ее. — Что ты думаешь о чтиве Большого Брата Холмса? Кэт сохранила спокойный и дипломатичный тон. — Думаю, тебе не помешало бы менее разрушительное хобби. Это заработало ей довольно насмешливую улыбку. — Да ну? Например? — Танцы, как вариант, — легко предложила Кэт. — Хотя ты, кажется, освоил их за неделю, так что это вряд ли удержит твое внимание. Тебе скучно? — Нет, — сказал он, — продолжай. — Шахматы? — Кэт скривилась и тут же покачала головой. — Нет, неважно. Ты сам практически компьютер, там не будет никакого вызова. — Джим, к счастью, не обиделся на сравнение с компьютером. Он все еще слушал ее с видом развлеченного терпения. — Ты не думал заняться ракетостроением? Это сочетает две вещи, которые тебе нравятся — математику и взрывы. Джим поднял брови. — Ты хочешь поставить меня во главе еще большего количества взрывчатки? — Верно. Наверное, не лучшая идея, — Кэт задумчиво промычала, пытаясь придумать более безобидные занятия. — Спорт? Там, кажется, полно статистики. Или музыкальная композиция, возможно. Ты мог бы стать новым Томом Лерером. Как ты дружишь с фортепиано? Джим проигнорировал вопрос. — Я не был уверен, что увижу тебя сегодня вечером, — сказал он, пристально изучая ее лицо. — Я думал, ты, наконец, скажешь мне уйти. Кэт печально вздохнула. Она бы хотела потанцевать еще немного, поговорить подольше, прежде чем они перейдут к этой части вечера. — Я тоже. Джим с любопытством наклонил голову. — Почему же ты тогда еще этого не сделала? — Потому что я глупая, — затем тихо: — Потому что я хотела увидеть тебя в последний раз. Левая рука Джима дернулась в ее руке, затем сжалась. Его выражение лица помрачнело, и когда он заговорил, слова были тихими и издевательскими. — Осторожнее, доктор Ватсон. Вы начинаете говорить так, будто влюбились. Кэт нахмурилась, но согласилась: — Что ж, либо это так, либо я сумасшедшая, — Джим резко взглянул на нее. Она продолжила, игнорируя его выражение — было что-то освобождающее в том, чтобы признаться в своих чувствах вслух. — Не то чтобы эти вещи были взаимоисключающими. Некоторые источники утверждают, что они — одно и то же. Я все больше склоняюсь к согласию. — Посмотри на меня, — приказал он. Кэт повиновалась, встретив его взгляд. Она наблюдала, как недоверие сменялось сложной смесью разочарования и смирения. Скривив губой, он сказал: — Ты серьезно. — Да. Брезгливость не оскорбила ее, в частности. Она ожидала этого. В конце концов, влюбиться — очень заурядный поступок. И это тоже было освобождением, потому что в этом признании не было никаких ставок, никакой надежды, которую можно было бы разрушить. Он никогда не ответит ей взаимностью. Он был не способен на это. — Скажи это. Кэт моргнула, затем нахмурила брови. — Что я люблю тебя? Или что я не хочу тебя больше видеть? Звуча как ребенок, которому отказали в сладости, он сказал: — Если бы ты действительно любила меня, ты бы не хотела, чтобы я ушел. Улыбка Кэт была язвительной. — Откуда тебе знать? Это дало ей презрительный взгляд. — Мне не обязательно чувствовать это, чтобы понимать, как это работает. Кэт покачала головой, устремив взгляд за его плечо, наблюдая за другими танцорами. — Ты не понимаешь. Я не говорю тебе уйти, несмотря на то, что люблю тебя. Я говорю тебе уйти, потому что люблю тебя, — краем глаза она видела, как сжимается челюсть Джима. Она объяснила: — Я говорю тебе уйти, потому что я прочитала все то досье ужасных вещей, и это никак не изменило моих чувств к тебе. А должно было, Джим. Очень должно было. Чтиво мистера Холмса не заставило меня бояться тебя. Оно заставило меня бояться себя. — Не могу поверить. Ты произносишь мне речь «дело не в тебе, а во мне», — в его голосе звучало совершенное омерзение. — Полагаю, что да, — иронично согласилась Кэт. — Извини, что наскучила тебе. Джим долго молчал, но это было тягостное молчание. Зная, что это последние мгновения их последнего танца, она повернулась к нему, запоминая все в этот момент. Тепло и силу его рук. Запах его одеколона. Насыщенный оттенок коричневого в его глазах под огнями танцпола, морщинку озабоченности между бровями, напряженную линию его челюсти. Она слушала его дыхание и песню, которую играла группа, их последнюю общую песню. La Javanaise. Уместно. — У тебя все еще остался один вопрос, — наконец сказал Джим, когда песня закончилась, и они замедлили шаг у края танцпола. — Один честный ответ. Кэт покачала головой. Для этого было уже слишком поздно. Она отошла от него, вышла из его объятий. — Уходи, Джим. Он стоял там долгие секунды, совершенно неподвижный, его лицо было абсолютно бесстрастным. Наконец он моргнул, всего один раз, и затем медленно кивнул. Самому себе, подумала Кэт, потому что казалось, что он смотрит скорее сквозь нее, чем на нее. Он засунул руки в карманы и повернулся прочь без единого слова, растворившись в толпе, словно его никогда и не было. Кэт смотрела ему вслед с мучительной болью в груди. Она слегка потерла грудь, хмурясь. Это было глупо. Разбитое сердце должно было быть метафорой, но это… это на самом деле причиняло боль. Звук, вырвавшийся из ее горла, был смехом, но горьким, резким и без тени юмора. В глазах закололо, и она с трудом втянула в себя прерывистый вздох. Резко развернувшись от танцпола, она забрала свою куртку и сумку из гардероба. Она отказывалась устраивать истерику посреди танцевального клуба, отказывалась от того, чтобы сочувствующие женщины предлагали ей салфетки и спрашивали, не поссорилась ли она с парнем. Едва оказавшись на свежем воздухе, она рывком открыла сумочку, достала сигарету и зажгла ее дрожащими руками, надеясь, что никотин поможет ей собраться достаточно, чтобы не разрываться на жалкие слезы на тротуаре. Послышались шаги. Кэт пристально смотрела на свою сигарету, надеясь, что кто бы это ни был, он просто проходит мимо, потому что если кто-то попросит прикурить или, не дай бог, спросит, все ли с ней в порядке, она рассыплется. Шаги, конечно же, остановились перед ней. Кэт узнала подол пальто и с покорным вздохом подняла взгляд. — Шерлок, — устало признала она. Она почувствовала, как одна предательская слеза скатилась по щеке, и раздраженно шмыгнула носом. — Вот, — Шерлок протянул ей руку, выглядя довольно неловко. Кэт взяла предложенный носовой платок и промокла глаза. — Спасибо, — Кэт жестом показала рукой с сигаретой и иронично сказала: — Я бы предложила тебе одну, но твой брат очень ясно дал понять, что со мной будет, если я хоть как-то поспособствую твоей ранней смерти. Шерлок скривился при упоминании Майкрофта, и Кэт тихо фыркнула, слегка всхлипывая, но искренне. С любопытством она спросила: — Как у тебя обычно проходит Рождество? — Ужасно, — сказал Шерлок. — А у тебя? — О, так же, — сказала она, думая о своем брате. — Но мой брат милый. Он покупает мне забавные кружки с зомби, — ее улыбка померкла. Было ошибкой наливать Джиму чай в ту кружку. Она больше никогда не сможет смотреть на нее, не думая о нем. Шерлок отметил перемену в ее выражении лица с отстраненным интересом ученого. — Могу задать вопрос? Кэт затянулась сигаретой. — Можешь. — Почему он тебе не безразличен? Кэт вздохнула. Хороший вопрос. Она и сама хотела бы знать ответ. — У меня нет для тебя логического объяснения. — Люди редко его имеют. Кэт пожала плечами. — Я никогда не бываю такой, — пробормотала она, горько улыбаясь и повторяя слова Молли о Шерлоке. — Ты был прав, знаешь ли, в ту ночь у меня в квартире — мне плевать на романтику, так всегда было в школе. Я просто думала, что не способна на это, и, честно говоря, была благодарна за отсутствие отвлекающих факторов. Влюбляться в кого-то всегда выглядело болезненным и грязным. Больше хлопот, чем того стоит, — это, по крайней мере, Шерлок, как она была уверена, мог понять. Она тяжело вздохнула, выпуская дым, и просто сказала: — Я была права. К этому моменту ее слезы уже высохли. Кэт подняла влажный платок и сухо спросила: — Я могу его постирать и вернуть тебе, или ты хотел изучить испарение человеческих слез или что-то в этом роде? Шерлок задумчиво помолчал, на самом деле, кажется, рассматривая это предложение. Кэт тихо рассмеялась и покачала головой, засовывая платок в свою сумочку. — Спокойной ночи, Шерлок.