Глава 1. Если в теле нет души, то с ним легче работать.

      Я всегда говорил себе это, стоя над очередным донором. Не человеком, а именно донором. Уже не живым. Это просто очередной объект. Так намного проще, ведь так ты забываешь, что он когда-то дышал, как ты, думал, мечтал, работал или учился. У него были планы на будущее, дома его ждали либо родные, либо одиночество. Но буквально недавно он жил. А сейчас это просто бездушное тело, оболочка. Но зато здесь я знаю всё: как выполнить надрез, извлечь орган, как аккуратно зашить, где отщипнуть, как перевязать. Я же хирург. Многие считают это моим призванием, и я с ними даже соглашусь, ведь это действительно моё место. Место, где «смерть» держит за руку «жизнь» и они идут рядом, а вокруг них боль и слабый отблеск надежды. Моя работа — не спасать людей, как многие думают. Я кто-то вроде посредника между умирающим и тем, кто цепляется за жизнь. Единственное, часто думаю, что я не тот доблестный врач в белом халате из рассказов благодарных пациентов, а самый настоящий палач. Понимаете, я не просто хирург, я — трансплантолог[1].       Пересадка органов — это не волшебство и не чудесное излечение. Это игра с кубиками. Я словно возвожу башню. Одно неверное движение и она рухнет. За каждым разрезом скрывается риск. Берёшь чужое сердце, лёгкое, печень и пытаешься пристроить их в тело, которое иногда отказывается принимать их как часть себя. Орган может прижиться, а может и отторгаться. Иногда вместе с ним умирает и тот, для кого он был последней надеждой. В этом и кроется весь ужас профессии. Ты видишь, как хрупка жизнь, как легко её сломать. Для меня это не совсем призвание. Скорее, вынужденный выбор. Ты берёшь на себя чужие страдания, чужие смерти. Приходится быть холодным, иначе сойдёшь с ума.       Чтобы стать хирургом-трансплантологом, я проделал долгий и тяжёлый путь, прошёл огонь, воду и медные трубы. Помню всё: и хорошее, и плохое. В детстве я лишился отца. Его болезнь пришла тихо и незаметно, медленно разъедая его тело изнутри. Я видел, как он умирал; день за днём его лицо становилось бледнее, глаза тускнели. Я сидел у его кровати, держал за руку и боялся потерять последнюю ниточку надежды, последнюю связь с ним. В те часы, когда казалось, что мир рушится, отец рассказывал мне армейские истории, байки про заводские будни. Эти светлые воспоминания стали для меня единственным утешением. Я дал себе обещание: если когда-нибудь смогу, то буду бороться с необратимым, буду отбирать людей у смерти, буду давать ещё один шанс на жизнь.       По этой причине моё поступление в медицинский было предрешено. Помню, будто всё произошло вчера: ветер срывал листья с деревьев, ломал хрупкие ветки, дождь лил как из ведра, даже зонтики не спасали прохожих он тяжёлых и холодных капель. Осень наступила сразу: с первого сентября температура упала с тридцати градусов тепла до восьми. Резкая смена погоды ударила по голове. Она гудела, словно пчёлы в улье. В тот момент «медицинский» звучал как приговор. Я тогда ещё не знал, насколько оказался прав. Сначала были лекции. Скучные и бессмысленные слова, которые мы второпях конспектировали и запихивали в свои ещё юные и доверчивые умы. Первой настоящей встречей с профессией стала анатомичка[2]. Вонючий, тяжёлый воздух, пропитанный формалином. Головы без глаз, туловища, разрезанные вдоль грудной клетки. Преподаватель сказал: — Здесь начинается изучение человека.       Меня рвало. Я просто вставал, уходил в туалет, полоскал рот, возвращался. Никто не замечал или всего на всего делали вид. Мы все тогда делали вид, что справляемся. Это было страшно, но будоражило, потом стало просто противно, а после мы привыкли. На третьей неделе впервые отрезал печень у «образца номер три». Поначалу рука дрожала. А позже мне стало всё равно. Если в теле нет души, то с ним легче работать. Я даже стал записываться с несколькими одногруппниками на препарирования. Например, головы. Мы садились с ребятами за круглый металлический стол, из банки вынимали голову и мы приступали к обучению.       Навсегда запомнил, как сдавал экзамен по анатомии. В аудиторию зашёл преподаватель и предложил нам получить «автомат». Мы, наивные студенты, все дружно подняли руки. Прозвучало первое условие — нужно поработать руками. Рвения у некоторых поубавилось, но более половины ребят, включая меня, были не против. Преподаватель озвучил второе условие — придётся отправиться в морг. Добрая половина нашей группы опустила руки. И третье условие — необходимо расчленить бесхозные трупы и отправить в печь. Я не опустил руку. Осмотревшись по сторонам, увидел, что был не одинок. Андрей — мой товарищ — составил мне компанию.       В морге мы уже бывали, нас этим сложно было удивить. Но работать ручной пилой, оттяпывая куски тела и забрасывая их в печь, — что-то новенькое. Среди трупов в основном были обыкновенные пьяницы. Они умерли в подворотнях, в метро или на помойке. Родных у них не было, и эти бедолаги попадали сюда. Помню, как резал жирного борова. Пила пару раз застревала в его вонючем теле. Хруст костей чувствовался через пилу. Вытекающий жир забрызгал мою одежду. Я не смог её отстирать, пришлось выбросить. Мы с Андреем провели в морге целый день. Но за проделанную работу получили заветный «автомат» за экзамен.       Второй курс прошёл среди полок библиотеки — без теории нет практики. На парах, где умирали от скуки мои одногруппники, я впитывал в себя знания, боясь упустить что-то важное, учил материал с остервенением, как бешеный пёс. Не из-за огромной любви к науке, а из-за страха ошибиться. Патофизиология[3], гистология[4], биохимия[5] — это стало моим хлебом, солью и водой. Однажды ассистентка на гистологии сказала мне: — У тебя глаза, как у мертвяка, совсем бездушные. Ты будто слепец. Ещё и выполняешь всё безэмоционально. Неужели ты даже не боишься? Тебе не становится плохо? У каждого из нас в глазах хоть что-то можно прочитать на этот счёт. В твоих же — пусто. Абсолютно ничего нет. Я ей ничего не ответил, лишь закатил свои, по её словам, «бездушные» глаза.       Третий курс — гнойная хирургия[6]. Мужики без пальцев, женщины с язвами, запах разложения. На перевязке я случайно задел живую ткань. Женщина зашипела от боли, а потом, вдруг, взяла меня за руку и прошептала: — Не бойся, сынок, ты всё сделаешь правильно. У меня дрожали пальцы. Тогда, в первый раз, я ощутил, как волнительно быть тем, кто отвечает за чужую боль.       Когда я учился на четвёртом курсе, мой дедушка серьёзно заболел. Мать рыдала по ночам, думая, что я сплю и не слышу её всхлипов. Тогда серьёзно задумался бросить учёбу. Решил сказать в деканате, что не потяну, устал, не моё это всё. Но профессор Мальцев — сухой, циничный человек — увидел меня после пары возле выхода из института, вытащил сигарету, затянулся и сказал: — Чернов, если ты вылетишь от сюда, то ты исчезнешь, испаришься. Здесь, если уходят, то обратно не возвращаются. Ты проделал долгий путь, а теперь что? Готов сдаться? Если готов, то эта профессия точно не для тебя. Серьёзно подумай об этом на досуге. И я остался. Ночами работал санитаром, днём учился, спал урывками. Привык. Но мой дедушка умер. Я долго размышлял над тем, что он стал платой за моё обучение, что его забрали те, кто дал мне шанс попасть в медицинский. А если бы я ушёл, то он бы выжил. С этими мыслями начался пятый курс обучения.       Реанимация[7]. После долгого теоретического обучения, тренировок на симуляторе нас привели в стационар, в реанимационное отделение больницы. Не всех удаётся спасти. И вот она — первая смерть. Молодая женщина попала в аварию. Мы качали, кололи, ставили дефибриллятор[8] под надзором опытных специалистов. Профессор кричал: «Ещё», а я знал — её уже нет, поздно. Всё закончилось в 12:47. — Кто вёл? — Студент Чернов. Моё имя написано в журнале смерти, в том самом журнале потерь. Я не забыл, хотя должен был. В ту ночь пришло осознание: смерть — это тишина. Она не кричит, не тычет пальцем. Она просто есть. Приходит и забирает. И ты к ней со временем привыкаешь. Если не привыкнешь, то сойдёшь с ума.       Шестой курс уже не был просто обучением. Это была практика в условиях реальной клиники. Мы заходили в палаты, как настоящие врачи. Пациенты смотрели на нас, понимая, что теперь мы отвечаем за них. Некоторые даже благодарили. Я держал руку умирающей бабушки, чувствовал, как уходит её жизнь, ассистировал на операциях, учился не плакать, не реагировать, не говорить лишнего. За это время одни из моих одногруппников женились, другие спились, кто-то даже вылетел из института. А я держался до победного конца.       Учёба оказалась суровой — тут больше и говорить нечего. В день выпуска я пришёл в актовый зал университета. Воздух был вязким от волнения, духоты и свежей полировки пола. Ряды вишнёвых затёртых кресел были заполнены до отказа: выпускники, родные, друзья, преподаватели. На сцене за кафедрой стоял ректор и профессора, по порядку называли фамилии, вручали дипломы, и всё это казалось сюрреалистичным, как будто всё происходило не со мной, а с каким-то посторонним человеком с похожим лицом.       Я сидел, сжав кулаки так сильно, что побелели костяшки. Вокруг меня перешёптывались одногруппники, хихикали, аплодировали, кто-то зевал. Объявляли имена: Рудницкая Анна… Соловьёв Игорь… Приближалась моя очередь. Где-то в первом ряду сидели мама с бабушкой. Обе в чёрном — в трауре, как на похоронах. Я не говорил им, как символично это выглядит, не захотел портить момент. На сцену поднялся заведующий кафедрой хирургии — профессор Мельников, старый, высохший, с лицом, как у ястреба. Он говорил громко, чеканя каждое слово: — Вы теперь не просто молодые специалисты. Вы — те, кому доверят самое ценное. Тела, жизни, страх, надежду, боль и смерть. Не ошибитесь в момент, когда на ошибку нет права. Не убегайте, когда становится страшно. И никогда не предавайте ни себя, ни профессию.       Я слушал и чувствовал, как под кожей начинает шевелиться что-то холодное. Не вдохновение, не гордость, а ответственность, свалившаяся на мои плечи. Груз, от которого нельзя отречься. Потом слово взяла старшая по курсу, наша староста. Говорила красиво — про дружбу, поддержку, бессонные ночи и будущее. Всё это пролетело мимо. Я думал о том, что завтра я уже не буду студентом. Что больше не будет симуляторов, макетов, учебных операций. Только настоящая кровь, живые люди с реальными судьбами. И чья-то последняя вера в лучшее. — Алексей Чернов, — прозвучало, наконец. Я встал. Медленно пошёл к сцене, чувствуя, как за спиной остаётся старая жизнь. Ректор пожал руку, вручил диплом. Я посмотрел на диплом. Имя, фамилия. Аккуратно ущипнул себя за руку — всё по-настоящему. Чернов — простая фамилия. Но каждый, кто слышал её в университет, рано или поздно говорил: — Слушай, тебе надо быть хирургом. Знаешь, такое чувство, что смерть у тебя в крови. Такая мутная, чёрная, как твоя фамилия. Я только кивал. Пусть думают, что хотят. И вот — клятва врача. Я поднял правую руку и начал: — Я, Алексей Чернов, получая высокое звание врача и приступая к профессиональной деятельности, торжественно клянусь честно исполнять свой врачебный долг… Слова вылетали одно за другим, словно кто-то их вложил в меня заранее, задолго до этого дня. Я не чувствовал себя героем, не чувствовал себя даже врачом. Я просто повторял, потому что другого пути уже не было. Это был мой договор с жизнью. И со смертью тоже.       После церемонии я с семьёй вышел из зала. Мы толком не обнимались и даже не фотографировались, как это делали мои одногруппники. Мама прижалась к моему правому плечу, бабушка — к левому. И потом, молча, они ушли. Я проводил их взглядом, сел на лестнице у входа и достал сигарету. Закурил, впервые за несколько месяцев. Мне не было ни радостно, ни страшно. Было просто тихо. Сегодня я стал врачом, но настоящим врачом я стану позже. Тогда, когда впервые отниму у смерти кого-то, кого она уже почти забрала. Впереди меня ждала ординатура[9], всё только начиналось.       Меня определили к профессору Борису Аркадьевичу Левину. Легенда кафедры, хотя он и не работал в нашем ВУЗе, его лишь приглашали читать лекции и рассказывать нам о реальных случаях, с примерами, в красках. Он умел взбудоражить нас. Пожалуй, это тот человек, чьи истории я слушал с упоением. Это хирург, чьи руки называли «тоньше скальпеля», и чьи глаза не показывали ни жалости, ни усталости. Только сосредоточенность. С первого дня он меня предупредил: — Я не учу. Я делаю, а ты смотришь, потом пробуешь. Один раз: либо понял, либо катись. Я кивнул. Не потому, что согласен. Потому что знал: другого пути просто нет. Первую неделю я только мыл, чистил инструменты, носил карты, записывал показания и стоял у стенки в операционной, как мебель. Иногда он кидал взгляд в мою сторону: — Чернов, запоминай. В следующий раз — ты.              И вот «следующий раз» настал. Мужчина, сорок два года. Цирроз печени[10]. Острое ухудшение. Необходима срочная пересадка, донор найден. Окно — восемь часов. На столе уже лежало его тело. Голова повёрнута вбок, веки опущены. Его жена рыдала где-то в коридоре. Профессор бросил взгляд на меня через маску: — Чернов, скальпель. Веди осторожно. Если порвёшь воротную вену[11], выносить его тело будешь ты. Руки вспотели под перчатками. Наблюдать со стороны, работать на манекене, на трупе или симуляторе — это одно, а работа на живом человеке всегда ощущается иначе. Тело пациента — это не анатомический атлас. Это кожа. Это плоть. Я сделал осторожно разрез, как будто резал свою собственную грудь. Профессор следил, не комментировал. Только тихо сказал: — Глубже. Не мажь. Это тебе не бумага. Операция длилась почти шесть часов. Левин действовал, как дирижёр: слаженно, чётко, точно. Указывал, подсказывал, иногда отстранял. Когда я проник в печень, весь мир стянулся в этот горячий, тёмно-красный орган. Меня уже не волновало, сколько времени прошло. Только бы не дрожать. В момент, когда мы сшивали сосуды, Левин отодвинулся: — Чернов, заверши. Я замер, сглотнул стоявший в горле ком и сшил. Как учил, как читал, как не раз уже делал. Когда сняли перчатки, я стоял, будто после урагана. Всё тело звенело. К этим ощущением трудно привыкнуть. Пожалуй, именно это мне давалось сложнее всего. — Ну что, хирург, — сказал Левин, подходя. — Первый шаг сделан. Дальше ты сам. Через два дня пациента перевели в реанимацию. Я заходил к нему почти каждый час. Следил за показателями, смотрел на мониторы, слушал, как пищат приборы. Он был между двумя мирами. На третьи сутки наконец открыл глаза. — Вы… вы меня вытащили? — прошептал пациент. Я не знал, что сказать. Просто слегка улыбнулся. Он протянул руку, и я впервые пожал руку человеку, которому продлил жизнь. Крепко, уверенно, по-настоящему. Но это было далеко не радостно. Это было тяжело, но правильно. Позже я стоял в курилке, руки тряслись, голова гудела. — Как он? — спросил голос за спиной. Это был Левин. — Жив. Сознание ясное. Биохимия в норме. — А ты? Я не сразу понял вопрос. Потом ответил: — Тоже жив. Он кивнул, едва заметно улыбнулся. — Вот и хорошо, но не привыкай. Следующий может и не встать. Он ушёл. Я остался, глядя в серое небо над больницей. Уже не студент, уже не просто наблюдатель. Теперь я — хирург. Теперь я тот, кто стоит за спиной смерти и дёргает её за рукав. Но позже я заглянул ей в лицо.       Пациентка поступила с острой почечной недостаточностью, вызванной наследственным заболеванием. Уже несколько лет держалась на диализе[12], но почки сдавали. Донор нашёлся случайно: женщина погибла в автокатастрофе, органы были ещё пригодны для пересадки. Врачи долго не верили, что совпадение по тканям возможно. Но всё сложилось удачно.       Её звали Оля. Ничем не примечательное имя. На консультации она улыбалась и шутила: — Вы только не уроните там ничего, доктор, ножницы не оставьте. А то мне и без чужих деталей и предметов тяжело живётся. Я усмехнулся. — Мы тут не в автосервисе. — Ну вот, а мама говорила, что будет весело… У неё были большие карие глаза и короткие тёмные волосы. Она из тех людей, кого не хочется терять. Молодая, добрая, влюблённая. Её муж всё время был рядом: приносил еду, гладил по руке, подбадривал, шутил. Она просила дать ей возможность забеременеть. Она хотела жить, и это было видно. Но операция шла тяжело. Почка приживалась хуже, чем ожидалось. Были осложнения: кровотечение, спазм сосудов, отёк. Мы боролись. Я стоял за столом, и руки болели от напряжения. Левин молчал, хмурился, а потом резко сказал: — Чернов. Лигатура[13]. Быстрее. Кровь уходит. Я всё сделал так, как раньше делал десятки раз. Но сейчас что-то пошло не по плану. Ушло время, ушла кровь, и вместе с ней ушла она. В 4:17 утра мониторы стали ровными. Прямые линии — смерть. Я стоял у стола и не мог оторвать глаз от её лица. Рядом кто-то отключал оборудование. Кто-то шептал: «Соболезную». А я думал о том, как она смеялась, как говорила, что назовёт сына в честь врача, который спасёт ей жизнь. Я не спас. И имени у ребёнка не будет. Когда мы вышли из операционной, я сорвал с себя маску, швырнул в мусор. Стоял в пустом коридоре, и не мог двинуться с места. — Не переживёшь — не сможешь и не будешь работать, — сказал Левин, подходя сзади. — Но если не переживёшь, то это доказывает то, что ты человек. А значит, у тебя есть выбор. — А если выбора нет? — спросил я, не поворачиваясь. Он молчал. Муж Оли сидел в холле, держа в руках пластиковый стаканчик с давно остывшим кофе. — Знаете… Я не мог придумать, что мне сказать и как сказать. Он посмотрел на меня и ответил: — Спасибо, что пытались. Он благодарил меня. Меня. Того, кто не спас её. В этой профессии иногда благодарят даже за проигрыш, даже за смерть, потому что мы хотя бы пытались. С той ночи я стал другим: молчаливым, сухим, замкнутым. С тех пор больше не называл пациентов по имени. Только по номеру истории болезни. Так было проще, так было безопаснее. Но иногда, когда в коридоре слышу знакомый смех, я всё ещё думаю о ней, о той, чью жизнь я не спас, об Оле, которая хотела назвать ребёнка моим именем.       Прошло два месяца после её смерти. Я собрано и спокойно вернулся в работу. Больше не смотрел в глаза пациентам, не интересовался, как их зовут. Левин это заметил. Он ждал, не подталкивал и не торопил. Однажды вечером, когда мы вдвоём сидели в ординаторской, он налил себе чаю — как всегда без сахара — и вдруг сказал: — Я тоже потерял первую на втором году. Девочка. Знаешь, а ей было всего семь лет. Лимфома[14]. Трансплантация костного мозга. Всё вроде шло хорошо, а потом отказ. Я поднял взгляд. Он почти никогда не рассказывал о себе. — Я думал, уйду. — Почему остались? — спросил я. Он пожал плечами. — Потому что умереть за операционным столом — всё же лучше, чем смотреть в глаза отцу, который просит: «Спасите». Потому что дальше мне стало понятно: мы не боги. Мы ремесленники. Хорошие — когда молчим и делаем. Плохие — когда начинаем чувствовать слишком много. Я больше ничего не чувствую с тех пор, когда потерял жену. Мой сын обвинил во всём меня, мол, не спас, хотя врач, все дела… И исчез с радаров. Мы больше не общаемся, не видимся. Я слушал его внимательно, впитывая нутром холод. Он говорил просто, без пафоса. Как будто объяснял, как штопать заплатки на одежду. — В общем, хватит обо мне. Ты, Чернов, теперь один из нас. Не человек, а инструмент. Понял? Я кивнул. Но он вдруг добавил, глядя в стену: — …И всё же, если полностью перестанешь чувствовать, уходи сам. Раньше, чем начнёшь калечить.              Через неделю была ночная операция. Молодой парень, ножевое ранение в живот, кровь хлестала как вода из отломанной трубы. Левин вёл, но уже не так быстро. Вдруг замедлился, на секунду потерял ориентацию, его веки медленно опускались. — Борис Аркадьевич? — шепнул я. Он очнулся. Улыбнулся криво. — Бывает. Не спал двое суток. Но я видел, что он устал не от бессонницы. Он уставал от лет, от боли, от невидимых следов, которые оставил на нём каждый пациент. На утро он сам заговорил: — Чернов, я ухожу. — В отпуск? — В никуда. Но только после завершения твоей специализации[15]. Только тогда я буду спокоен. Я ничего не ответил. — Слишком долго живу на этой границе между жизнью и смертью, — сказал он. — Понимаешь, рано или поздно перестаёшь видеть, на какой стороне стоишь.       Моя специализация началась сразу после ординатуры, как будто я переходил в новый мир. Здесь уже не хватало только знаний из учебников, здесь требовался тонкий расчёт, ледяное спокойствие и невероятная ответственность. Первый день я запомню навсегда. Вроде особо ничего не изменилось, но я чувствовал, что это финал. Левин направил меня в трансплантологический центр[16]. Врачи ходили быстро и чётко, каждое движение было продумано. — Чернов, — сказал мой наставник, профессор Гласов, — тут нам не до ошибок. Один неверный шаг — и жизни больше нет. Я это понимал и без его слов, ошибок в нашей профессии в принципе нельзя допускать. В кабинете доноров пахло антисептиком и тревогой. Видеть человека, который отдаёт часть себя ради другого — это не каждому дано. Я помню, как впервые помогал извлекать почку. Сердце билось так громко, что заглушало в операционной писк приборов, стоящих вокруг, но голос внутри твердил: «Сосредоточься, не ошибись». Потом началась борьба с иммунитетом пациента — невидимый враг, который пытается уничтожить новый орган.       Это были бессонные ночи, когда я читал статьи, разговаривал с фармацевтами[17], искал идеальную дозировку препаратов. Каждая операция была экзаменом по выживанию. Я видел радость в глазах тех, кому подарили вторую жизнь, и отчаяние, когда тело отказывалось принять чужеродное. Иногда я сидел в пустой операционной, чувствуя, как усталость и горечь оседают в мышцах и костях. Но потом приходил звонок — пациент, который пережил ночь, и я понимал, что всё это не напрасно. В трансплантологии я нашёл своё призвание. Здесь я не просто хирург — я посредник между жизнью и смертью. И каждый день напоминает мне, что спасение — это не только техника, не только знания, не только теория и практика, но и вера.       Левин, как и говорил, ушёл. Он передал мне часть пациентов. На прощание пожал руку и спросил: — Ты боишься смерти? — Боюсь, пока что…. — Бойся себя, когда перестанешь её бояться. Потом я ещё долго не видел его. Поговаривали, что он уехал в деревню. Кого-то учит, кого-то лечит. Возможно, себя. А я остался. Уже не как ученик, а как наследник. В операционной больше не было чужих голосов, только мой. Но в шёпоте скальпеля звучал Левин.       И теперь каждый раз, когда я беру в руки инструмент, я знаю: ошибка стоит жизни. Иногда я задаю себе вопрос: не слишком ли высокая цена, которую мы платим? Не слишком ли часто смерть приходит вместе с новой жизнью?       Я научился быть холодным снаружи, чтобы не сломаться, но внутри меня живёт этот постоянный внутренний диалог — борьба между надеждой и отчаянием. Хирург-трансплантолог — это не просто профессия. Это жизнь на грани двух миров, где смешиваются боль и надежда, мрак и свет. И я выбрал этот путь, потому что верю: даже в самой глубокой тьме есть свет, который стоит оберегать.       Белый свет ламп давит на глаза, помещение пахнет формалином и дешёвыми дезинфекторами, от которых першит в горле. Кожу протирают спиртом, делают разрез — ничего особенного. С утра это уже третий. Девушка восемнадцати лет, открытая черепно-мозговая травма. Сознания не было, зато были согласия. Документы в порядке, внутренности в отличном состоянии.       Иногда мне снится, как я вырезаю сердце и оно начинает биться у меня в руках. Мокрое, живое, капли крови стекают к локтям, пропитывая халат, и капают на пол, но мне всё равно. Я его кладу в контейнер, закрываю крышку, щёлк — и снова тишина. Пульса больше нет. Я всегда просыпаюсь в этот момент.       У меня нет фобий. И я больше не боюсь смерти. Мне не страшно, что сердце, которое я достал, будет биться в другом человеке. Страшно другое — то, как быстро к этому привыкаешь. Теперь я боюсь себя.       Да, я занимаюсь трансплантацией. Вернее, занимался. Сейчас — всё не так, я другой. И если бы тогда, в операционной, кто-то сказал мне, что я сам стану источником, поставщиком, координатором, я бы засмеялся вслух. Скальпель бы дрогнул в руке. Но тогда я ещё был чист. [1] Медицинский специалист, который занимается пересадкой органов, тканей от донора (человек, отдающий органы) к реципиенту (человеку, которому пересаживается орган). [2] Отдельное место, где проходят занятия по анатомии. [3] Это наука, изучающая жизнедеятельность больного организма. Она исследует общие закономерности возникновения, развития и завершения болезней, патологических процессов, состояний, реакций, а также изменение функций больного организма. [4] Это раздел биологии и медицины, который изучает строение тканей организма на микроскопическом уровне. [5] Это наука о химическом составе живых клеток и организмов, а также о химических процессах, которые лежат в основе их жизнедеятельности. [6] Это специализированная область медицины, которая занимается лечением острых и хронических инфекционных заболеваний мягких тканей и костей, сопровождающихся развитием гнойного процесса или некроза (гибели) тканей. [7] Совокупность мероприятий по оживлению организма, находящегося в состоянии клинической смерти, восстановление резко нарушенных или утраченных жизненно важных функций системы. [8] Это медицинское устройство, которое предназначено для восстановления нормального сердечного ритма. [9] Это форма последипломного образования для врачей, окончивших медицинский вуз. Она предназначена для получения углублённых знаний и практических навыков в выбранной медицинской специальности. [10] Когда здоровые клетки печени постепенно замещаются рубцовой тканью, из-за чего орган не может нормально функционировать. [11] Венозный ствол, который собирает кровь от всех непарных органов брюшной полости [12] Это процедура, которая помогает очистить кровь от ненужных продуктов жизнедеятельности, когда почки не могут выполнять свою функцию. [13] Нить, используемая при перевязке кровеносных сосудов, а также сам процесс перевязки этими нитями. [14] Это группа онкологических заболеваний, при которой клетки иммунной системы лимфоциты мутируют и становятся злокачественными. [15] Это направление медицинской практики, которое специализируется на определённой группе пациентов, заболевании, методике или философии. [16] Медицинское учреждение, которое специализируется на трансплантации органов и тканей, разработке и создании искусственных и биоискусственных органов и систем. [17] Это специалист по лекарственным препаратам.