Глава 2. Дом — это место, где не хочется быть.

      Я захлопываю дверь, дважды поворачиваю ключ в замочной скважине. Вот я и дома. Мы живём здесь с Верой, моей женой. Притягательная девушка, пробудившая во мне чувства, которые я привык отрицать. Сейчас же она очень далека от меня, моей работы, хотя когда-то у нас были общие проекты, планы. Но, что радует, Вера всегда относится ко всему с пониманием…       Мы познакомились на медицинском форуме. Я часто выезжал с коллегами на такие мероприятия ради разнообразия. И эта командировка не стала для меня сюрпризом. Форум встретил меня гулом: где-то жарко спорили о методах диагностики, где-то смеялись. Вера работала там фотографом. Бегала среди гостей и выступающих, влезала в разговоры с просьбой сделать несколько снимков. Рядом объявляли о смене зала, а из дальнего угла доносился ритмичный щелчок затвора: Вера снова ловила кадр. Вообще она была крайне требовательна и без малейшей тени стеснения. Вилась вокруг моего рабочего коллектива, как назойливая муха. Просила повернуться то так, то эдак, улыбнуться шире — Вера хозяйничала среди гостей. Её тень скользила по стенам в дрожащем свете проектора.       Врачи, медсёстры, даже организаторы — все покорно меняли позы по команде Веры. Я оставался единственным, кто никак не реагировал на неё. Лишь хмуро наблюдал за этим цирком. Наверное, поэтому она обратила на меня внимание. Стала подходить сперва по делу: то ракурс рассмотреть, то попросить встать у плаката. Потом просто так: обменяться мыслями между делом. Я особо не сопротивлялся, но и не поощрял. Тогда Вера пошла другим путём. Она начала засыпать меня вопросами: сперва о работе, потом о медицине, наконец — о жизни. Вокруг нас мельтешили волонтёры в бирюзовых футболках, профессора с важными лицами, представители фармкомпаний с глянцевыми папками. Я отвечал сухо, однозначно, иногда даже резко. Она усмехалась и, кажется, её это забавляло. В какой-то момент я поймал себя на том, что начинаю ждать её, замечать, оценивать. Снова услышал щелчок камеры, уловил запах кофе. Это означало одно — пора уезжать.       Дома всё вернулось на круги своя. Я снова оперировал, работал допоздна. Пришлось признать, что Вера мне понравилась. Это не любовь с первого взгляда, ведь я не терплю хаоса: ни в работе, ни в душе, ни в сердце. Влюблённость всегда мешает. Это лишние помехи и шум. Я начал присматриваться к Вере. После того форума она постоянно увязывалась за нами на разные мероприятия. Специально завязала дружбу с одной из медсестёр, чтобы знать, когда мы в очередной раз отправимся на форум.       Спустя несколько месяцев мы встретились вновь, и тогда я уже не мог не замечать её. Не только из-за того, что она следовала за нами, как хвост, не из-за её улыбки или обаяния, хотя это и было безусловно. Это была всего лишь ещё одна женщина среди многих, но потом всё изменилось. Больше всего меня привлекала её манера держаться, её походка. Она двигалась с уверенностью человека, давно овладевшего языком тела. Когда она стояла рядом, я не мог не заметить, как прямо держится её осанка. Все жесты были точно скоординированы. Это было не какое-то наигранное поведение, а естественная гармония, как у опытного спортсмена. Я начал смотреть на её руки, как она управляется с камерой, как наводит объектив, фокусируется и делает кадр. Её тонкие пальцы ловко бегали по кнопкам, спускали затвор, регулировали вспышку. Она вряд ли задумывалась о всех этих действиях, просто выполняла работу, следуя некоему рефлексу.              Её тело было «правильным». Всё казалось выверенным, как результат многолетней работы над собой. Она не была полной или чрезмерно стройной, но её линии — плавные, сдержанные, сбалансированные — напоминали мне образцовую анатомию, как в учебниках. Я привык оценивать людей через тело, через его симметрию, по тому, как оно устроено и работает. И в её теле я видел всё, что когда-то зарисовывал и выписывал из анатомического пособия. Всё было на своём месте. Идеальное соответствие замыслу природы.       Иногда, наблюдая, как она беседует, едва касаясь плеча собеседника, я отмечал её контроль над телом — ни одной неестественной позы. Прямая спина — без скованности, плечи расслаблены, но не опущены. Каждая мышца двигалась чётко.       Позже моё внимание переключилось на лицо. Как врач, привыкший искать баланс, я не мог не восхититься его гармонией. Черты были изящно очерчены. Её скулы — слегка выраженные, но не резкие — не привлекали внимания, но создавали ощущение целостности. Не было ни лишнего грамма, ни лишнего миллиметра.       Подбородок поражал своей соразмерностью. Не мясистый и не заострённый. Он завершал линию лица с безупречной точностью. Говорят, подбородок отражает характер человека: квадратный — воля, твёрдость; заострённый — утончённость. Её подбородок говорил лишь об одном: о совершенстве формы.       Нос был ровным, с едва заметным изгибом. Ни горбинки, ни курносости — только чистая геометрия. Никаких перегибов, никаких странных углов. Он не привлекал внимания, но если бы его не было, это лицо потеряло бы баланс и я, в отличие от окружающих, вряд ли обратил бы на Веру внимание. Но нос был на месте, и я не мог отвести от него взгляда.       Губы — неброские, чуть суховатые — напоминали отполированный временем камень: без складок и напряжения. В них не было ничего примечательного, и мне это нравилось. В этой сдержанной простоте таилась особая притягательность. Они не требовали внимания, но удерживали его.       Однако больше всего меня завораживали её глаза. Не крупные, не выразительные, но обладающие странной силой. Я не верю «в зеркало души», но всегда ценил симметрию — и здесь она достигала математической точности. Это глаза, не смотревшие на тебя с чрезмерным интересом или настойчивостью. В невозмутимом взгляде Веры сквозила твёрдая уверенность: она в курсе всего происходящего и наверняка знает, что делает. У меня перехватило дыхание, когда её взгляд на мгновение задержался на мне. Не из-за тепла или интереса, напротив, из-за холодной расчётливости, с которой он скользнул по моему лицу. Я ощутил, как участился пульс, словно организм пытался угнаться за этим мгновением, зафиксировать его в памяти.       В её облике было что-то от хирургической точности, которая мне была знакома. Каждая черта, каждая родинка, каждая линия подчинялись единому замыслу: ни намёка на избыточность. Я пытался найти изъян, но её лицо сопротивлялось анализу. Ни асимметрии, ни следа усталости. Это раздражало. Почему природа не оставила ни одной оплошности, за которую можно было бы зацепиться? Может, именно в этой безукоризненности и кроется изъян — в её абсолютной…правильности?       Странно, но я искал её взгляд среди всех остальных. Постепенно осознал: в этой гармонии я видел то, что ценил не как внешнюю красоту, а как принцип — тот самый порядок, который важен в работе. Её облик воплощал ясность формы: ни лишнего движения, ни случайного штриха. И я не мог не любоваться этим.       Вера написала мне через неделю. Без лишних приветствий, просто и по факту: [16:08] Вера фотограф У меня выставка намечается. Адрес пришлю следующим сообщением. Приезжай.       И я поехал. Галерея оказалась небольшой. Пространство было белым, светлым, нейтральным. На стенах размещены чёрно-белые снимки. На них изображены разные тела. Не обнажённые в пошлом смысле. Обнажённые анатомически. На одной фотографии увидел ровный позвоночник. На другой — широкие лопатки, будто крылья огромной птицы. На следующей — острые ключицы и тонкую кожу, словно натянутую на очень худое тело, как костюм из латекса. Я сразу признал авторство Веры. В каждом снимке была пронзительная точность. Вера ходила недалеко от своей выставки, вдоль стены, как будто ждала именно меня. Я остановился неподалёку и наблюдал. Лёгкая улыбка в сторону посетителей, сдержанные объятия со знакомыми, плавные жесты рук — она знала, как держать себя. Складывалось ощущение, что все движения Вера просчитывала заранее. Но они не были заученными. Эта девушка не просто «красивая». Она собранная, цельная. Я направился к ней уверенным шагом. — Ты не задумывался, что нам стоит попробовать что-то вместе? — спросила она, когда я подошёл. — В каком смысле? — Ну, ты знаешь, как устроен организм, тело, я всё чётко подмечаю и фиксирую. Можно это соединить и устроить какой-нибудь проект. Ты мне нужен как человек, который не боится смотреть и исправлять. И, самое главное, — не лжёт. Я согласился. У нас действительно получилось бы. Мы оба были перфекционистами[1] в своих сферах. Это означало: либо идеально, либо никак. По этой причине проект обещал стать успешным.       Мы начали встречаться всё чаще, в рабочем контексте: обсуждения, идеи, зарисовки. Чем чаще я видел её, тем яснее понимал, что она такая же, как я. В её работе было что-то, что мне нравилось — она никогда не пыталась вывести что-то на первый план. Всё было по делу и без лишнего шума. Иногда я ловил себя на мысли, что мне было приятно работать с ней не потому, что она умела выслушать и предложить идеи, а потому что её подход был таким же строгим и точным, как и мой.       Я помню тот момент, когда начал влюбляться в неё. Мы были у меня в кабинете. Вера что-то рассказывала про новую выставку, и я вдруг осознал: хочу, чтобы эта девушка была рядом не как коллега. Но не сказал ей этого, потому что не мог. Теперь я не просто видел в её лице и теле «правильность», а ощущал влечение. Желание быть с человеком, который будет моим зеркалом, моим продолжением. В её стремлении к точности невольно узнавал себя. И вот только тогда, признав это, я понял, что это уже не профессиональный интерес. Обычный человек, наверное, сделал бы какой-то жест, какую-то попытку подойти ближе, пофлиртовать. Но я продолжал с ней работать, как всегда, не показывая своей заинтересованности. Позже, когда мы завершили наш совместный проект, увидел, как она смотрела на меня, как бы оценивая. Я прочёл в её взгляде то, что она не произнесла вслух.       Вечером Вера явилась ко мне домой без предупреждения. — У тебя был тяжёлый день, — сказала она и просто вошла так, будто всегда здесь жила.       Даже не стал спрашивать, откуда она знает мой адрес. Вера знала многое. Видела по походке, по осанке, по тени под глазами. Словами она почти не пользовалась — только тогда, когда это было необходимо. Сейчас это было не нужно. Я закрыл дверь. Она сняла пальто, сапоги и теперь стояла в тишине, будто впитывала пространство. Ничего не рассматривала, не трогала. Просто присутствовала, без лишних телодвижений. Она подошла ко мне и взяла за руку. Не как женщина, как человек, которому не нужно ничего объяснять. Кожа у неё была холодной — не от погоды на улице, а от внутреннего волнения. Я провёл её в комнату. Свет не включал. Да и она не просила. Вера раздевалась без пафоса, не так, как в пошлых видео, а небрежно, обыкновенно. Спокойно расстегнула платье, выскользнула из него, и шёлк с лёгким шелестом осел у её ног. Сняла нижнее бельё и чулки. Никаких игр, только действие. Когда она коснулась меня, я впервые за долгое время почувствовал не возбуждение, а ощущение предела. Как будто то, что я сдерживал годами, подошло к краю. Не сгорело, не вспыхнуло, а замерло. Комнату наполняли негромкие стоны, полные желания. Её тело двигалось ритмично, она не притворялась, была натуральной и честной. Не стремилась подчиниться или доминировать. Она просто ловила момент. И этого мне было достаточно.       Когда всё закончилось, Вера не ушла, а легла возле меня, не прижимаясь, не обнимая, но оставаясь рядом. Я глядел в потолок и считал удары её сердца.       Утром проснулся раньше. Вера лежала на боку, поджав колени, волосы упали на лицо. Она спала спокойно, беззвучно. Я смотрел на неё, как на уравнение с множеством неизвестных, которое нельзя решить обыкновенным, простым способом, а приходится ломать голову. Через несколько минут она открыла глаза. — Сколько времени? — спросила сонно. — Без пятнадцати семь. — Ты всегда так рано встаёшь? — Почти всегда. На мгновение мы замолчали. — Ты жалеешь? — спросила она, не глядя на меня. — Нет. А ты? — Нет. Просто ты казался тем, кто держит дистанцию и никогда не подпустит так близко. — Это правда. Но с тобой не получилось. Она села, закутавшись в одеяло. На ключице остался красноватый след от укуса. Я не стал извиняться. — Мы всё изменили, — сказала она, — теперь ничего не будет прежним. — В каком смысле? — Мы пересекли границу между работой и чем-то личным. — Я знаю. — И что теперь? — Жить в новом изменённом мире, — ответил я. — Если мир не рухнет от этого, значит всё мы сделали правильно. Сейчас нам остаётся только наблюдать. Она посмотрела на меня впервые за утро, нахмурив брови. — Ты странный, Лёш. Но я это уже знала, когда шла сюда. — Я не обещаю быть простым. — Я и не хотела «простого». Просто не исчезай. Её голос звучал не как просьба, а как условие. Я не ответил, только уверенно дотронулся до её запястья. Она не отстранилась.       Чуть позже мы сидели на кухне. Вера, укутавшись в мой вязаный свитер и поджав к груди ноги, устроилась на стуле в углу комнаты и пила зелёный чай. Я сел за стол напротив неё, заварил чёрный кофе. Было тихо, как будто город ещё не проснулся. Вера без особого интереса листала ленту в телефоне и зачитывала мне новости. — Ты бы хотела пойти со мной в галерею? — спросил я, почти между делом. Она подняла взгляд: — Сейчас? — Не обязательно. Можно после работы, вечером. — Какая галерея? — В центре. Там висит Верещагин. — «Апофеоз войны»? — Да. Хочу тебе показать эту картину. — Думаешь, я не видела? — Думаю, ты не видела её так, как вижу я. Она чуть приподняла бровь. — Это приглашение? — Это точка зрения. Она допила свой чай и чуть улыбнулась: — Хорошо. Покажи мне.       После работы мы поехали в галерею. Вечер был тяжёлым, насыщенным, но теперь привычный распорядок имел финал, которого я ждал весь день. Мы почти не разговаривали в дороге. Радио тихо бормотало невнятные слова диктора на фоне. Вера сидела на пассажирском сиденье, листая фотографии, выбирая, что выложить в социальную сеть. Я краем глаза заметил: некоторые кадры были с наших прошлых выездов. Салон машины наполнял запах её духов — что-то древесное, сдержанное, как она сама. За окном мелькали огни, отражаясь в мокром асфальте. Вера провела пальцем по экрану, приближая снимок: на нём был я, в профиль, сосредоточенный, в тот момент, когда что-то объяснял коллегам у анатомического стола. Она не спросила, помню ли я тот день. Но я помнил. Помню, как Вера стояла в дверях, не решаясь переступить порог, и как её объектив следил за мной, пытаясь поймать взгляд.       Когда мы вошли в зал галереи, стало тише, чем обычно бывает в музейных пространствах. Белые стены, приглушённый свет, ровные шаги охранника где-то в углу. Я провёл её мимо нескольких полотен. Она шла рядом, бросая взгляд на картины на стенах. Мы остановились перед «Апофеозом войны». Я чуть повернулся к ней, но не смотрел в глаза, только на тень от её ресниц на щеке: — Вот. Это она. Вера молчала, всматриваясь полотно. Я знал, что она ничего не скажет сразу. Это был бы не её стиль. Да и не мой. Мы оба умели ждать, всматриваться, вчитываться в смысл. Через минуту она произнесла: — Ты не задумывался, что нам стоит попробовать сделать вместе не только проект? Я повернул голову. В её взгляде была спокойная, точная, почти врачебная уверенность. Это был не вопрос. Она поставила мне диагноз. — Да, — ответил я. Иногда нужно позволить себе быть там, где ты должен быть. Её губы дрогнули в полуулыбке. Она будто проверяла, насколько это серьёзно. — Не боишься? — спросила. — А ты? — Всегда боюсь, — призналась она, не отводя взгляда. — Особенно когда что-то может оказаться настоящим. Между нами повисла пауза. Люди вокруг плыли по залу, не нарушая нашей тишины. Мы стояли перед картиной, казалось, что Вера и я здесь единственные живые. — Я не умею делать «всё и сразу», — сказал я. — Мне нужно время, чтобы понять, как это работает, нужно изучить, измерить. — Я не прошу всего и сразу, — она опустила взгляд на свои руки. — Только чтобы ты не сбежал, если вдруг станет по-настоящему. — Я не из тех, кто сбегает. Я из тех, кто сначала просчитывает риски. — Знаю, но решила уточнить. Она подошла ближе. Не прикасаясь, просто приблизилась, достаточно, чтобы я почувствовал запах её кожи, тот самый, ставший для меня родным. — Мы оба работаем с телом, — тихо сказала она. — Только ты — изнутри, я — снаружи. — А что, если теперь придётся разбираться с душой? Она чуть наклонила голову. — Тогда делим ответственность пополам, доктор. Это уже командная работа.       Я серьёзно посмотрел на неё, без улыбки, но с чем-то похожим на согласие, ведь мы только что подписали договор, не юридический, не бумажный — другой. Заключённый на дыхании и взгляде. Мы не обсуждали пышную свадьбу. Всё произошло спокойно, как и должно было, как и могло быть только у нас.       Вечером она позвала к себе, мы сидели на кухне. Вера варила кофе в старой турке, с облупившейся ручкой, разлила его по маленьким фарфоровым чашечкам. — Если бы ты ушёл завтра, — вдруг сказала она, — я бы не хотела остаться просто той, кто «жила с хирургом». Я повернул голову. — А кем ты хочешь быть? Она поставила чашку на стол. — Я хочу быть кем-то вроде соавтора. Не гостем в твоей жизни, а её частью. Говоря на твоём языке: в теле артерии, нервы, сухожилия — всё связано. А я хочу быть связана с тобой. Я кивнул. И только спустя минуту произнёс: — Давай поженимся. Она не удивилась, заглянула мне прямо в глаза и уверенно ответила: — Давай.       Церемония была простой, можно сказать, стерильной. Мы выбрали зал без лепнины, без цветов, без глупых лент. Просто свет, бетон и стекло. Она вошла в зал не под марш Мендельсона, а под приглушённые звуки живого, слегка расстроенного фортепиано, уместного в этот день.       Я стоял и ждал, без волнения, лишь с внутренним знанием: теперь нас двое. И это не любовь в розовых красках. Это сдержанная клятва. — Алексей, — сказала она, подходя ближе, — ты всё ещё хочешь разделить ответственность? — До последнего вдоха, — ответил я.       Свет проникал сквозь огромные окна, рассеянный и мягкий, как взгляд Веры, которую я видел сейчас почти в профиль. Её платье было изысканно лаконичным: гладкая матовая ткань, без единой лишней складки, без рюш и кружев, форма, очерченная чётко. В её позе была естественная сила, спокойствие, которое я сам хотел бы носить каждый день.       Гости — всего несколько человек — стояли немного поодаль. Здесь не было суеты, не было громких разговоров. Вся атмосфера напоминала кадр чёрно-белой фотографии: холодная, но наполненная жизнью.       Подошёл регистратор, точнее человек, который говорил сдержанно, метко, не теряя времени на лишние слова и рассуждения. Он назвал нас «женихом» и «невестой», коротко заметив, что мы нашли друг друга в бескрайнем пространстве мира. Когда он предложил обменяться кольцами, я замер, губы тронула едва заметная улыбка. Посмотрев на Веру, увидел полные нежности глаза. Достал из шкатулки кольцо. Оно было простым: гладкий серебристый обруч, без вставок, без камней. Надев его на палец Веры, я почувствовал, что завершил небольшой круг — начало и конец, жизнь и работа, логика и эмоции сошлись в этой точке. Она тепло улыбнулась мне. Мы дали друг другу обещания: уважать, любить, вместе искать баланс в хаосе до конца своих дней.       Когда церемония закончилась, нас ждал банкет. Обычный зал, столы — без скатертей, без украшений. Красное и белое вино, простая еда, но совершенна по вкусу, не вычурные десерты. Я поймал взгляд Веры — в нём было что-то необъяснимое и вместе с тем ясное: понимание, что наша свадьба — не просто формальность. Это начало нашей общей жизни. За столом Вера сказала: — Теперь ты мой пациент. Я лишь усмехнулся. После банкета мы вышли из ресторана на улицу. Прошёл дождик: асфальт поблёскивал. Вера шла позади меня, но я чувствовал её присутствие так же ясно, как чувствую свои руки, как чувствую скальпель — свой незаменимый инструмент. Даже когда он лежит на столе, я ощущаю его рядом с собой. — Замёрзла? — спросил я, хотя знал, что нет. — Нет. — Она посмотрела на меня. — А ты? — Тоже нет. Мы шли молча. Иногда молчание — это тоже форма любви. Особенно когда тебе не нужно объяснять, почему ты выбрал именно её. На перекрёстке она неуверенно взяла меня за рукав, как будто спрашивая разрешения. Я не просто позволил, а отдался этому жесту целиком. Когда мы подошли к дому, Вера остановилась на мгновение, как фотограф, решающий стоит снимать или нет. Она открыла дверь. В подъезде эхом отзывался стук её каблуков. Квартира встретила нас привычной полутемнотой. Запах книг, холодный металл выключателей. Наш дом. Вера прошла вперёд, в комнату, а я остался в коридоре и просто стоял.       …И сейчас я также стою в этом коридоре. Ключи всё ещё в руке, пальцы не разжимаются. Я будто проваливаюсь внутрь себя, теряя опору. Тишина. Мягкий свет из кухни, запах свежего, терпкого кофе. Щёлкает керамическая чашка о блюдце. Слышен ровный шум кипящей воды. Я стою, прижавшись плечом к косяку, и не двигаюсь. В голове её голос, воспоминания: первая встреча, свадебный день. И потом — реальность. Не такая уж и мягкая и не особо тёплая.       В коридоре не включаю свет. В темноте я знаю каждый выступ на стене, каждую щербинку в паркете. Можно идти с закрытыми глазами. Иногда я так и поступаю. Просто чтобы проверить себя или ради забавы. Шаг. Вот справа мой кабинет. Шаг. Ещё шаг. Скрип досок. Шаг. Прямо — дверь в спальню. Слева — кухня. Так, надо выдохнуть перед тем, как зайти. Сейчас будет неловкая пауза, попытка её взгляда выудить из меня что-то человеческое. А я снова буду пуст и немногословен. Выдыхаю, отпускаю рабочий день. Прохожу на кухню. — Ты поужинал? — спрашивает она, не оборачиваясь. Голос спокойный, тихий, на автомате. — Да, в ординаторской, — лгу. Я не ел с утра — и не хотел. Даже запах кофе, который раньше будил во мне что-то похожее на аппетит, теперь кажется приторным и навязчивым. Вера сидит у окна, с чашкой в ладонях, смотрит в никуда. Я прохожу мимо, беру стакан, наливаю воду из графина, делаю глоток, хотя жажды нет, просто надо занять руки. В такие моменты молчание сворачивает внутренности. — Я думала, мы сегодня вместе… — начинает она. — Прости, пересадка рано утром, хочу выспаться. — Я смотрю на неё, такая уставшая: глаза воспалённые, губы сухие. Куда исчезла та женщина, которую я вроде бы знал? Раньше я замечал такие детали с заботой, надеясь «починить», исправить эти недостатки. Теперь же стало всё равно. Это уже не равнодушие: это профессионализм. — Завтра принесу тебе еды тогда и по делам надо забежать, — отвечает она. — Короче говоря, не хочу сидеть дома одна, буду ждать тебя в больнице. Да и дел накопилось, надо бы заняться отчётами…       Но я уже не слушаю, что она говорит. Просто киваю и ухожу в спальню. Нет, не в нашу. Последние дни сплю на раскладушке в кабинете. На ней же когда-то дремал в ординаторской между сменами. Удобство не важно. Важно, чтобы никто не лез. Ложусь, смотрю в потолок. Он потрескался, люстра покрылась пылью, в углу блестит паутина, на ней паук заматывает в свои сети несчастную муху. На дом нет времени: родные стены не защищают. Дом — это место, где не хочется быть. Стоит снова перебраться в кабинет, как раньше. Там я не допускаю беспорядка — сам лично убираюсь. Может больница теперь мой настоящий дом? И вот, когда засыпаю, вижу наболевшее, терзающее меня…       ..Жёлтая операционная. Пахнет жжёным мясом, раскалённым металлом. Скальпель выскальзывает, со звоном бьётся об пол. А потом снова в руке, будто прирос. На столе — мальчик лет шести. Живой. Его глаза открыты. Он шепчет: — Я не давал согласия. Хочу ответить, но голос куда-то исчез. Молча делаю разрез. Мальчик не кричит и продолжает смотреть на меня. Вырезаю из его тела всё, что есть. Его глаза всё ещё открыты. — Я не давал согласия. Потом всё заливает свет. Я просыпаюсь. Всегда в один тот же момент. Пот холодит спину, ладони липкие. Провожу рукой по лицу, будто стирая последние отголоски сна, но тот свет всё еще плавает перед глазами. [1] Перфекционизм в психологии — черта личности, которая характеризуется установлением завышенных стандартов по отношению к самому себе и окружающим, стремлением к совершенству. Это стойкое убеждение, что идеал может и должен быть достигнут, несмотря на обстоятельства.