Глава 2. Неуловимый гений

Феанор превращает вход в лабораторию в минное поле изощренной магии. Невидимые нити из чистой воли, реагирующие на любое волшебное вмешательство. Пыль, зачарованная записывать отпечатки ауры. Зеркала, отражающие истинную суть входящего... в пустоту, когда входит Гарри (маскировка артефактов работает!).     Результат: Утром Феанор находит на столе идеально собранный миниатюрный палантир... с прикрепленной запиской корявом почерком: "Эти нитки классные! Я их собрал в клубок, чтоб котенка поиграть, он доволен. А пыль – хороший абразив для полировки! Спасибки! ХЗ". Феанор чуть не плавит стол от ярости. Феанор решает действовать по-старинке. Он проводит ночь, замаскировавшись под статую грифона в углу лаборатории (его гордость страдает неимоверно, но Цель Оправдывает Средства). Он не моргает, не дышит, сливаясь с тенью. В полночь скрипит дверь... И входит... "Рон Уизли", сонно бормоча: "Гарри сказал, тут спрятал... эээ... забыл что. Ладно, поищу завтра". "Рон" пялится на статую ("странный грифон..."), чешет затылок и уходит. Феанор стоит в оцепенении. Утром на его посту лежит записка: "Чувак, ты там? Я вчера чувствовал, что кто-то глазеет. Не Рон ли опять свои пауков подглядывать приполз? Предупреждал же его! ХЗ". Феанор чуть не разбивает статую кулаком. Феанор создает хитроумный артефакт – "Око Бдительности". Маленькая сфера, парящая под потолком и записывающая все происходящее в лаборатории на кристалл памяти. Он активирует ее и уходит, предвкушая разоблачение.     Результат: Наутро он находит сферу... разобранную на аккуратные детали, с кристаллом памяти, на котором записано 8 часов пустой лаборатории, а потом резко – крупный план рожицы с высунутым языком (явно нарисованной мелом на пергаменте, поднесенном к "оку"). Рядом детали и записка: "Крутая штуковина! Я немного усовершенствовал оптику – теперь она видит инфракрасный спектр! И добавил функцию будильника. Наслаждайся! ХЗ. P.S. Рожица – чтоб не скучно было". Феанор издает звук, похожий на шипение раскаленного металла в воде. Феанор оставляет на самом видном месте чертеж невероятно сложного, но намеренно ущербного артефакта. В нем заложена коварная ошибка, которая должна была либо взорвать незадачливого имитатора, либо заставить его прийти за советом к "Тому, Кто Знает Пламя".     Результат: Утром на месте чертежа лежит... готовый, безупречно работающий артефакт, излучающий мягкий свет. Ошибка исправлена элегантнее, чем задумал сам Феанор. Рядом – записка: "Чертеж классный! Но тут баг был – в контуре стабилизации плазмы. Я поправил, добавив резонансный контур на кварце Амана (ты ж говорил, песок полезный!). Теперь светит ровнее. Держи! ХЗ. P.S. Взрываться оно не должно теперь, я проверил на старом чучеле Снейпа (извини, профессор, склею!)". Феанор впервые в жизни чувствует головокружение от смеси бешенства, восхищения и полного бессилия.    Временные Петли (Микро): Гарри, поняв, что за ним охотятся, создает "Карманный Пылесос Времени" – артефакт, создающий локальную временную аномалию длиной в 5 секунд. Он входит в лабораторию, активирует его до того, как Феанор его заметит (даже если тот уже внутри), делает свое дело и уходит, пока Феанор переживает эти 5 секунд как мгновение ока, видя лишь размытое движение и слыша легкий свист. Утром – записка:    "Чувствовал, ты близко был вчера! Как будто миг какой-то выпал... Может, спал на ходу? ХЗ".    Гарри использует простые, но эффективные иллюзии и шумовые заклинания. Феанор слышит шаги в дальнем конце коридора, бросается туда – никого. Возвращается – в лаборатории пахнет озоном и свежей пайкой, а на столе новая деталь и записка: "Бегал? Я тут новый паяльник тестировал – тихий, как мышь! ХЗ". Или Феанор видит тень в дверном проеме, хватает ее – а это просто нарисованный углем силуэт на летающем листе бумаги.    Гарри привлекает "других", сам оставаясь в тени. Феанор, затаившись, видит, как "Невилл" заходит в лабораторию и ставит на стол горшок с каким-то странным, мерцающим растением. "Гарри просил... для... эээ... эксперимента с лунным светом?" – бормочет "Невилл" и быстро уходит. Феанор изучает растение – это редчайший "Серебристый Папоротник Валинора", который может расти ТОЛЬКО под светом незапятнанных звезд. Как этот мальчишка-травник?! Записка под горшком: "Спасибо за цветочек, Невил! Коллега, это для тебя – попробуй добавить его споры в сплав для повышения гибкости артефактов. Говорят, работает! ХЗ". Феанор в ярости ("Он посылает мне подарки через посредников?!") и в недоумении ("Откуда этот Лонгботтом взял растение Валинора?!"). Записки "ХЗ" становятся все более дерзкими:     После очередной неудачной засады: "Ты точно взрослый дядька? А то прячешься, как первокурсник от Филча!"     Рядом с идеально исправленным чертежом Феанора: "Лови апгрейд! Тут пару лишних рун было, я убрал. Не благодари!"     В ответ на попытку Феанора оставить сложнейшую загадку: "Задачка – огонь! Отгадал за 10 минут. Ответ – 42. Это всегда 42, чувак. Или 'любовь'. ХЗ. P.S. Шучу. Ответ прилагается." (И прилагается блестящее решение). Хельхейм встретил его не холодом – холод был его дыханием, его плотью. Встретил тишиной. Гул рвущейся реальности, крики братьев, рык порождений Зла – все это осталось за барьером, как шум за толстым стеклом. Здесь воздух (если это был воздух) был кристально прозрачным льдом, в котором плавали искры мертвых звезд. Щиты между мирами, обычно непроницаемые даже для него, здесь истончились. Не ослабли – стали прозрачнее. И сквозь эту прозрачность просачивалось... эхо. Возвращение: Он материализовался не в привычном месте силы, не на троне из черного льда. Он стоял на берегу реки, текущей не водой, а застывшим временем. Под ногами – не камень, а спрессованные тени забытых страхов. Он был цел. Одеяния из чистой Тьмы, лицо – ледяная маска. Но внутри... внутри бушевал не вихрь расчетов, а тихий звон. Как треснувшее стекло. Клинок: Рука инстинктивно сжала эфес. Пустоту. Тот меч – его меч, со звездой Феанора, – был там. В руке того. Куруфина. Некрос ощущал связь тонкой, ледяной нитью. Не контроль. Доступ. Он чувствовал, как клинок отвечает на прикосновение отца, как его собственная, пусть и микроскопическая, часть силы течет по чужим жилам. Куруфин, сломанный, испуганный, держал в руке ключ к бездне – и даже не подозревал, насколько этот ключ поворачивается легко в его руке. Наследие крови? Или просто потому, что клинок помнил: этот эльф – часть того, что когда-то было МОИМ для его хозяина? Это было... неэффективно. Рискованно. Но факт. Хельхеймское Прозрение: Здесь, в колыбели вечного холода, где сама Тьма в его жилах чувствовала себя дома, чувства пробивались сквозь лед. Не бурно. Не яростно. Как талая вода сквозь трещину. Он помнил. Не логику событий. Ощущения. Первые три месяца жизни. Тепло (странное, чуждое, но... не отторгаемое тогда). Запах металла и ладана (мастерская другого). Темноту чулана под лестницей – не как Пустоту, а как ужас, смешанный с обидой. И голос. Голос Куруфина – не язвительный, не холодный, а... растерянный. Говоривший что-то вроде "Тельпе... что с тобой? Почему не смотришь?". Это эхо било по его ледяному сознанию, как молот по наковальне, оставляя не боль, а глубокий, немой резонанс. Тьма внутри замерла, наблюдая. Она не видела угрозы в этих вспышках. Всего лишь... статические помехи в системе. Эмоциональный шум от контакта с "активами". Ничего, что могло бы перевесить прагматизм собственничества или холодный интерес к Игре. Кузница: Он двинулся. Не шагал – скользил по замерзшей реке времени, его тень растягивалась и ломалась на призрачных льдинах. Его кузница здесь была не печью, а черной дырой, втягивающей в себя мерцающие осколки реальности, выброшенные из других миров. Место абсолютного нуля и абсолютной концентрации. Нужен был новый клинок. Не просто оружие. Продолжение. Защита. Инструмент Игры. Его инструмент. Тот, что у Куруфина, был... скомпрометирован. Слишком отзывчив на чужую кровь. Слишком напоминал о сбое в программе. Процесс: Он не разводил огонь. Он фокусировал Холод. Абсолютный холод, способный остановить атомы, сжать пространство до точки. Из черной пустоты кузницы он извлек не руду, а фрагмент павшей звезды – вещество, рожденное в коллапсе, несущее в себе память о невероятном давлении и жаре, теперь закованную в вечный лед. Его руки, лишенные перчаток (здесь они не были нужны), двигались с безупречной точностью. Не ковали. Собирали. Ледяные молоты били по сгустку сверхплотной материи не по приказу мышц, а по велению мысли. Форма рождалась сама – длинный, прямой клинок, чуть шире прежнего, с едва заметным изгибом у острия. Гарда – строгая, функциональная, без излишеств. Эфес – обтянутый кожей... нет, тенями существ, осмелившихся когда-то посягнуть на его владения в этом мире. Звезда: И вот он – кульминационный момент. Клинок почти готов. Оставалось одно. Знак. Его знак? Знак Феанора? Знак... принадлежности? Его ледяной палец замер над темной сталью у основания клинка. В памяти всплыл не расчет, не прагматизм. Всплыл взгляд Феанора в лаборатории, когда тот увидел звезду на первом мече. Не ярость. Не гордость. Тяжесть. Бездонная тяжесть понимания. И... взгляд Куруфина в момент перед защитой – не недоумение, а узнавание. Сына. Внука. Своего. Палец коснулся стали. Не магия Тьмы. Воля. Чистая, неистовая воля, рожденная не логикой, а тем самым "МОЕ!", что пробило лед в лаборатории. На темной поверхности клинка, у самого эфеса, проступила линия. Затем еще одна. Восемь лучей. Звезда. Та же звезда Феанора. Но не вытравленная, не нанесенная. Выросшая из самой сердцевины падшей звезды, как кристалл льда на стекле. Она не горела светом. Она поглощала свет вокруг, оставляя лишь контур – абсолютно черный на чуть менее черном фоне клинка. Знак не рода. Знак присвоения. Знак наследия. Знак ключа. Оценка: Новый клинок лежал в его руках. Холоднее пространства вокруг. Тяжелее горы. Острее мысли о предательстве. Он был совершенен. Безупречен. Его. И звезда на нем была не слабостью, не сантиментом. Она была заявлением. Напоминанием самому себе и всем, кто увидит: то, что он защитил, то, что вызвало в нем этот древний рефлекс – это его территория. Его активы. Его проблема. Его кровь. Даже если сама кровь была ледяной. Возвращение: Он поднял голову. Ледяные глаза, отражающие мерцание далеких, мертвых солнц Хельхейма, устремились туда, где тончайшая пленка реальности отделяла этот вечный холод от кипящего хаоса битвы в Хогвартсе. Он чувствовал ярость Феанора, отчаянную решимость Куруфина, управляющего его старым мечом, свирепую сплоченность братьев. Они сражались. Выживали. Охраняли то, что он им оставил. Его расчет был верен. Их ярость была его продолжением. Но теперь его присутствие было необходимо. Игра требовала Мастера. Ледяная маска на его лице оставалась непроницаемой. Но под ней, в глубине, где Тьма все еще лениво наблюдала за "шумом", что-то шевельнулось. Не страх. Не нежность. Нетерпение. Прагматичное, хищное нетерпение вернуться к своему хаосу, к своим раздражающим, но неприкосновенным активам. Новый клинок, отмеченный черной звездой, исчез в небытии между его волей и реальностью, всегда готовый материализоваться. Некрос сделал шаг вперед. Не в пространстве. Через барьер. Сквозь тонкую пленку реальности, которая дрожала от отголосков битвы. Пора возвращаться. Лаборатория стала полем невидимой битвы. Они работают в одном пространстве, дыша одним воздухом, используют одни и те же инструменты (которые после Гарри всегда идеально чистые и настроенные, что бесит Феанора еще больше), но их пути словно разведены невидимой стеной времени и мастерства.   Феанор приходит после уроков, измотанный глупостью окружающих. Гарри приходит позже, когда уверен, что Феанор уже ушел или еще не пришел, используя свои хитрости для обхода засад.   На столе – постоянный диалог через творения и записки. Рядом с гениальным двигателем Феанора – скромный, но невероятно эффективный самонаполняющаяся фляга "ХЗ". Рядом с изысканным пергаментом Феанора – записка "ХЗ" на обороте этикетки от "Тыквенного сока", испещренная каракулями и гениальными формулами.   Феанор начинает находить... подарки. Небольшие, полезные артефакты, явно сделанные "ХЗ": самонаводящаяся отвертка, вечно острая паяльная игла, кружка, которая сама поддерживает идеальную температуру чая. Каждый подарок – одновременно знак уважения и укол: "Я знаю, что тебе нужно, и могу это сделать, а ты меня поймать не можешь". Феанор оказался на грани. Его гордость ранена. Его любопытство разожжено докрасна. Его ярость от невозможности контролировать ситуацию кипит. Он: Одержим: Думает только о поимке "ХЗ". Даже сыновья замечают его рассеянность и странную привычку исчезать по ночам.    Забросил Гордость: Готов на любые, даже унизительные методы (маскировка под грифона!).    Восхищен (про себя): Каждое новое творение "ХЗ", каждая ускользнувшая ловушка только подогревают его интерес. Этот "идиот" - единственный, кто за столетия заставил его чувствовать вызов.    Параноик: Начинает подозревать ВСЕХ. Может, это Дамблдор издевается? Или этот странный Хагрид? Или... один из его собственных сыновей решил пошутить? (Он даже устроил им внезапный допрос о "песне пламени в сплавах", вызвав всеобщее недоумение). А Гарри? Ему весело. Впервые в жизни он может свободно творить, общаться с кем-то, кто понимает его уровень (пусть и анонимно), и при этом играть в захватывающую игру. Его "идиотская" маска в светлое время суток становится еще непроницаемее. Он смотрит на Феанора в Большом Зале, этого надменного, величественного эльфа, и едва сдерживает смех, зная, что именно он доводит его до белого каления по ночам. "ХЗ" – его тайное альтер-эго, его свобода, и он не собирается ее терять. Охота Феанора только подстегивает его изобретательность.    Лаборатория стала ареной самого изощренного и личного противостояния в жизни Феанора. Он воюет с тенью, с гением, который смеется над ним из темноты, оставляя блестящие артефакты и насмешливые записки. А "ХЗ", он же Гарри Поттер, внук этого самого Феанора, наслаждается каждой минутой этой безумной игры, совершенствуя свое мастерство и проверяя границы возможного, прямо под носом у величайшего из эльдар. И ни один из них не подозревает истинную причину этой странной, почти мистической связи и взаимного притяжения-отталкивания.