Глава 8. "Сломай наглеца"

Лаборатория сияла. Не в буквальном смысле (хотя искрящиеся артефакты Феанора и холодное мерцание творений Некроса вносили свою лепту), а атмосферой. Воздух вибрировал от интеллектуального напряжения, острой шутки, только что брошенной Феанором, и ледяного, но от этого не менее едкого ответа Некроса. Они паяли что-то совместно – сложный конвертер эфирных частот, спор шёл о резонансной частоте 11-й гармоники. На столе стояли две чашки чая (Некрос терпеть не мог английскую заварку, но пил из уважения к ритуалу; Феанор – из любопытства к земным травам). Было... тепло. Не физически, а тем редким теплом взаимопонимания на уровне недосягаемых высот разума. Тьма наблюдала. Она не была  отдельной сущностью, но и не самой основой Некроса, его дыханием, тенью его мыслей. Она была стихией, связанной со своим хозяином, верная до конца. Она всегда была рядом. И она чувствовала. Чувствовала чистую, почти детскую радость хозяина от этой игры, от этого вызова, от этого... признания. Феанор перестал быть мишенью, развлечением или угрозой. Он стал ценностью. Единственной, кто стоил внимания пробудившегося абсолюта. И эта ценность стала неприкосновенной. Холод, витавший в лаборатории раньше, исчез. Воздух был чистым, без вибраций инопространственной энергии. Артефакты Некроса больше не несли отпечатка Пустоты – только безупречную, холодную логику и гениальность, понятную Феанору. Даже тени стали обычными тенями.   Тьма сжалась внутри Некроса до точки сингулярности, став абсолютно необнаружимой даже для чуткого пламени Феанора. Ни малейшего намека на ту мощь, что грозила уничтожить мир. Только интеллект. Только мастерство. Только игра.   Но энергия Тьмы никуда не делась. Ей нужен был выход. Фокус ее холодной, безжалостной ярости сместился. Резко и окончательно. На Куруфина.   Он нарушил священное пространство. Его вторжение в лабораторию было осквернением единственного места, где Некрос чувствовал себя живым, а не богом или монстром.    Он испортил настроение хозяину. Тот момент страха Феанора, его настороженность после ловушки – это была крошечная трещина в их идеальной дуэли. Непростительное преступление.    Он продолжал совать нос. Его подозрительные взгляды, его шепоты с братьями, его попытки выследить отца – все это было назойливым жужжанием мухи, мешающей великой симфонии.    Он был горд. Самоуверен. Считал себя умным. Для Тьмы, видевшей его истинный масштаб (пылинка), это было верхом наглости. Он мешал. И за это его нужно было сломать. Не убить. Не запугать до безумия. Сломать. Лишить этой глупой гордости, этой иллюзии значимости. Превратить в шепчущую тень, которая боится собственных мыслей. Она прильнула к хозяину, прося дозволения убрать помеху. В ответ она услышала лишь два слова: "сломай наглеца". И Тьма была счастлива исполнить приказ.    Тьма не действовала в открытую. Она использовала мир Хогвартса как свое орудие, искажая реальность точечно, незаметно, только для Куруфина. Некрос знал об этом, но не вмешивался. Пока Тьма не угрожала Феанору, она могла... развлекаться. Это было мелко, почти пошло, но... забавно. Как наблюдать за кошкой, играющей с мышью перед тем, как съесть.    Куруфин ловил свое отражение в витринах, в полированных доспехах, даже в ложке. И оно... искажалось. На миг он видел себя старым, дряхлым, с потухшим взглядом. Или – жалким, дрожащим ребенком. Или – трусливо озирающимся ничтожеством. Отражение шептало беззвучные слова: "Ничтожество... Выскочка... Тень отца... Никчемный... Сломленный...".;Физического вреда – ноль. Но с каждым разом его уверенность давала трещину.    В редкие моменты одиночества, особенно ночью, его начинали окружать шепоты. Негромкие, сливающиеся с шорохом листвы или скрипом камней. Они повторяли его самые потаенные страхи, самые унизительные мысли, которые он сам себе боялся признать. О том, что он вечно второй. Что его гений – лишь бледная копия отцовского. Что братья презирают его манипуляции. Что его сын... Келебримбор... давно превзошел его. Шепоты звучали его собственным голосом.   Незначительные, но досадные. Забывал ключевую формулу на уроке древних рун (который вел Феанор, что было особенно унизительно). Его изящный плащ цеплялся за все углы и рвался в самых нелепых местах. Его любимое перо ломалось, едва он касался им пергамента. Каждый раз – крошечный укол по самооценке, подкрепляемый чувством, что мир специально играет против него.    Тьма мастерски играла на его паранойе. Он "случайно" слышал обрывки разговоров братьев, где его имя звучало в уничижительном контексте (иллюзия). Находил "потерянные" записки, где Маэдрос якобы советовался с Феанором о том, как "ограничить влияние Куруфина" (подделка тончайшая). Его уверенность в семье, и так шаткая, начала рушиться. Куруфин не знал, с чем столкнулся Он не понимал. Он чувствовал давление. Чувствовал, что сходит с ума. Но связать это с тем леденящим ужасом в лаборатории он не мог. Тот ужас был мимолетным, а это... это было постоянным, изматывающим. Он видел врага в братьях, в случайностях, в самом замке. В Феаноре? Может быть. Но отец... отец выглядел счастливым. Оживленным. Его горел ярче, чем когда-либо после Исхода. Это бесило Куруфина еще больше.   Самоуверенность сменилась нервозностью. Его движения стали резче, взгляд – бегающим. Он вздрагивал от теней, от неожиданных звуков.   Язвительность стала злобой. Его колкости в адрес братьев потеряли изысканность, превратившись в грубые выпады. Он отталкивал даже тех, кто раньше его терпел (Карантир).   Гений помутнел. Его собственные проекты (он пытался что-то создавать, чтобы доказать себе и всем, что он чего-то стоит) шли с трудом. Мысли путались. Вдохновение иссякло. Он видел насмешку в глазах Маэдроса (на самом деле – озабоченность) и Маглора (жалость?). Почти Сломан Однажды ночью, блуждая по коридорам, пытаясь убежать от шепотов, Куруфин наткнулся на большое зеркало. Зеркало Еиналеж? Нет, просто старое волшебное зеркало в заброшенной классной комнате. Он посмотрел в него. И увидел не себя. Он увидел жалкое, сгорбленное существо с потухшими глазами, в грязной, изорванной одежде. Существо, которое дрожало. В глазах этого существа не было ни капли гордости, ума или воли. Только абсолютный, животный страх и пустота.тИ это существо было им. – Нет... – Вырвалось хрипло. – Это не я! Это не я! Отражение лишь жалобно заскулило, прикрывая лицо руками. Куруфин в ужасе отпрянул, споткнулся и упал на спину. Он лежал на холодном камне, глядя в темный потолок, и чувствовал, как последние остатки его гордости, его самоуверенности, его веры в собственный гений рассыпаются в прах. Его сотрясали сухие, беззвучные рыдания. Он был сломлен. Не силой, не угрозами, а точечной, неумолимой демонстрацией его собственной, доведенной до абсолюта ничтожности. Тьма добилась своего. В лаборатории: Некрос вдруг усмехнулся, откладывая паяльник. Феанор поднял вопрошающий взгляд. – Что? – Ничего, – Некрос отпил глоток чая, его бездонные глаза светились холодным удовлетворением. – Просто... одна назойливая проблема решилась сама собой. Окончательно и бесповоротно. Теперь нас точно ничто не побеспокоит. Феанор нахмурился, почувствовав ледяной отголосок чего-то в словах Некроса. Но увидев его спокойное, почти довольное лицо, махнул рукой. Если Некрос говорит, что проблема решена... значит, решена. Он вернулся к спору о гармониках. Лаборатория снова наполнилась гулом творчества и тихим перезвоном инструментов. Тьма внутри Некроса успокоилась. Цель достигнута. Хищная муха перестала жужжать. Хозяин счастлив и спокоен со своим драгоценным Пламенем. Игра гениев могла продолжаться вечно, в идеально защищенном от внешних помех пространстве. А сломленный Куруфин? Он был теперь просто призраком, бродящим по коридорам, шепчущим что-то себе под нос и пугающимся собственного отражения. Никчемный мусор на обочине великой игры, о котором даже Тьма забыла в ту же секунду, как он перестал быть помехой.