Глава 13. Сложный разговор

Дорога до лаборатории действительно была пустынной. Камни Хогвартса, обычно живые и шепчущие, словно затаили дыхание. Тени не шевелились. Даже Пивз, вечно орущий проказник, не матерился в соседнем коридоре. Было ощущение, что самая ткань реальности отошла в сторону, пропуская эту странную процессию: Некрос шел впереди. Не с прежней ледяной незыблемостью, а с... обреченной решимостью. Его плечи были напряжены, спина прямой, но каждый шаг давался с усилием, будто он тащил невидимые гири. Сила Тьмы была сжата до предела, но не для атаки – для сдерживания внутреннего урагана страха и стыда. Он шел на казнь. Казнь своей Игры, своего единственного света. Ради них. Ради этой проклятой крови, которая звенела в жилах громче зова Пустоты. Келебримбор поддерживал отца. Его лицо было каменной маской аналитической ясности, но глаза горели. Горели гневом за отца, шоком от открытия, тревогой за будущее и... странным уважением к безумной отваге брата. Идти к Феанору с такой правдой? Это требовало иной, нечеловеческой силы. Он чувствовал дрожь Куруфина и готовился быть щитом.   Куруфин едва передвигал ноги. Физически он был цел, но его душа была разорвана в клочья. Ужас перед Феанором смешивался с остаточной болью от мучений сына-чудовища и... невероятной, жгучей жалостью. Он смотрел на спину Некроса – на спину Тельперинкуара – и видел не властелина тьмы, а израненного мальчика. Мальчика, которого он не смог защитить тогда, у Гелион. Мальчика, которого сломали другие, а потом сломали снова... и который теперь сам ломал, не зная иного пути. Эта жалость была страшнее любого страха. Они подошли к потайному входу в лабораторию. Некрос не стал использовать сложные ключи или магию. Он просто прикоснулся ладонью к камню. Камень растворился беззвучно, пропуская волну теплого воздуха, пахнущего озоном, металлом и... спорами о чем-то великом. Феанор стоял спиной к входу, склонившись над сияющим кристаллом, в котором сплетались золотые и серебряные молнии – результат его последней совместной работы с "ХЗ". Он что-то бормотал себе под нос, жестикулируя изящным гравировочным стилусом. – ...и если сместить фазу здесь, то резонанс должен... – Он обернулся на шорох, раздраженно нахмурившись. – ХЗ, ты опять забыл свой... – Фраза замерла на его губах. Он увидел не ХЗ. Он увидел Куруфина. Бледного, дрожащего, с глазами полными животного страха и чего-то еще... чего-то, что заставило сердце Феанора сжаться вопреки воле. Сын выглядел так, будто его вытащили из самого сердца Ангбанда после столетий пыток. Он увидел Келебримбора, напряженного, как тетива лука, с глазами, в которых горел знакомый огонь... но направленный не на работу, а на него, Феанора, с немой просьбой о... понимании? О пощаде? И он увидел... его. Незнакомого эльда с чертами Дома Феанора, но с глазами Пустоты. Того, кого он знал как ХЗ, своего единственного достойного соперника и... тайного собеседника. Но теперь на лице "ХЗ" не было ни насмешки, ни азарта. Была смертельная серьезность и... страх. Настоящий, человеческий страх, который Феанор видел лишь у сломленных врагов. Но не у него. Тишина. Она была густой, тяжелой, звенящей. Даже искры в кристалле замерли. Феанор медленно выпрямился. Его гордое лицо стало непроницаемой маской. Пламя в глазах не погасло – оно сфокусировалось, стало холодным и опасным, как лезвие ножа. – Объяснитесь, – его голос был тихим, но резал воздух, как удар хлыста. Взгляд скользнул по Куруфину. – Что с ним? – Потом перешел на Некроса. – И кто этот, кто осмелился войти сюда, в мое святилище, без приглашения? – Он явно узнал Некроса, но требовал формального представления. Требовал правды, которая висела в воздухе, как запах грозы. Некрос сделал шаг вперед. Это стоило ему невероятных усилий. Казалось, само пространство давило на него. – Я... – его голос сорвался. Он сглотнул, заставил себя выпрямиться, встретив взгляд Феанора. Тот самый взгляд, который был для него светом и вызовом. Теперь он был судьей. – Я – причина. Причина его состояния. – Он кивнул на Куруфина. Феанор не дрогнул, но пламя в его глазах вспыхнуло ярче и холоднее. – Продолжай, – было единственным, что он сказал. Тихий приказ, несущий обещание расплаты. – Он... мешал. Нашей Игре. Нашим ночам здесь. Он лез, строил козни, пытался выследить... меня. – Некрос говорил с трудом, каждое слово было гвоздем в крышку гроба его мечты. – Я... я не мог допустить, чтобы он разрушил это. Единственное, что... – Он запнулся, не решаясь сказать "что имело значение". – Я использовал силу. Ту, что во мне. Чтобы... утихомирить его. Сломать его сопротивление. Сделать его... незаметным. – Признание жгло ему губы. Он видел, как рука Феанора, лежавшая на столе, сжалась в кулак так, что костяшки побелели. – Ты... сломал... моего сына? – Голос Феанора был шепотом, но от него задрожали склянки на полках. – Ты, кого я считал... – Он не договорил. "Равным"? "Единственным интересным существом за эпохи"? Эти слова теперь казались ножом в спину. – Да, – выдохнул Некрос. Его собственная Тьма замерла, чувствуя нарастающую бурю в Феаноре. – Но это не все. – Он сделал глубокий вдох, собираясь с силами для последнего, самого страшного удара правды. – Я сделал это, потому что он... мой отец. Тишина взорвалась. – ЧТО?! – Громовой рев Феанора сотряс стены лаборатории. Магические приборы завизжали в диссонансе. Кристалл на столе дал трещину. Он шагнул вперед, его фигура казалась вдвое больше, наполненной слепой, карающей яростью. Его взгляд метнулся от бледного, еще больше сжавшегося Куруфина к Некросу. – Ты осмеливаешься?! Лгать?! КОЗНИТЬ?! Играть в ГЛАЗА МНЕ, ФЕАНОРУ?! – Он был готов растерзать его голыми руками. – Он говорит правду, дед! – Голос Келебримбора прозвучал, как удар гонга, резко, властно, врезаясь в ярость Феанора. Он шагнул между Некросом и надвигающейся бурей, его собственный огонь встретил дедовский. – Посмотри на него! Посмотри на меня! На отца! Кровь! Его кровь – наша кровь! Он – Тельперинкуар! Твой внук! Сын Куруфина! Тот, кого мы считали мертвым! Феанор замер, как гора, обрушенная лавиной. Его ярость не утихла, но она столкнулась с шоком такой силы, что даже его несгибаемый разум на миг затрещал по швам. Его пламенный взгляд скользнул по лицу Некроса, вглядываясь, ища. Искал черты сына (Куруфина? Келебримбора?)... и нашел. Нашел под слоями власти, холода и боли. Нашел семейное сходство, которое нельзя подделать. – Тельперин... – имя сорвалось с его губ впервые за тысячелетия. Шепотом. Полным невероятной боли и... признания. Его взгляд упал на Куруфина. – И ты... ты знал? – Голос был хриплым. Куруфин, дрожа, кивнул, не в силах говорить. Слезы текли по его щекам беззвучно. Феанор отшатнулся, будто от удара. Он оперся о стол, его взгляд бегал от сломленного сына к внуку-чудовищу, потом к Келебримбору, искавшему в его глазах не ярость, а понимание. Лаборатория, его убежище, его храм разума, превратилась в арену величайшей личной трагедии. Его сын сломлен. Его потерянный внук вернулся... этим. И он... он считал его равным? Дружески язвил? Делился секретами души? С тем, кто сломал его кровь? Буря эмоций бушевала на его лице: ярость, предательство, боль, шок, невероятная жалость и... страшный, всепоглощающий стыд. Стыд за то, что не узнал свою кровь. За то, что его Игра, его отдушина, оказалась построена на костях его же семьи. Некрос стоял, ожидая удара. Ожидая проклятия, огня, уничтожения. Он видел все эти эмоции на лице Феанора и знал – он все потерял. Игру. Признание. Единственный свет. Все. Феанор поднял голову. Его глаза, полные слез гнева и горя, уперлись прямо в Некроса. Не во внука. Не в ХЗ. В Тельперинкуара. И когда он заговорил, его голос был разбитым, но страшно четким: – Ты... – он сделал паузу, переводя дух, – ...ты сломал моего сына. Ты принес боль в мой дом. Ты... – Голос дрогнул, – ...ты – моя кровь. Мой внук. И ты... – Он закрыл глаза на мгновение, а когда открыл, в них была бездонная, древняя печаль и что-то еще... принятие доли? – ...ты нуждаешься в помощи. Больше, чем он. – Он кивнул на Куруфина. Трудный разговор только начался. Буря не миновала, она лишь сменила направление. Теперь она бушевала внутри каждого из них. Лаборатория больше не была убежищем. Она стала исповедальней, где предстояло выплакать вековую боль, попытаться понять непостижимое и, возможно, найти путь сквозь тьму – не к прежней Игре, но к чему-то новому, страшному и неизбежному. Семье.