Часть 8. Хаос ночной смены

Призрачный, жуткий образ Золотого Фредди — его пустые, зияющие глазницы, его многоголосый шёпот, его обвинения — всё ещё витал в процессоре Фокси, как навязчивый, невыносимый шум, от которого невозможно избавиться, как заевшая пластинка, воспроизводящая одну и ту же, мучительную мелодию. Он пытался отвлечься, заняться чем-то, переключить внимание, но мысли постоянно возвращались к ней — к Мангл, к той боли в её глазах, к её сломанному голосу. Когда по пиццерии впервые поползли слухи о новом ночном охраннике — обрывки разговоров сотрудников, случайно подслушанные во время дневных смен, записи в журнале дежурств, — Фокси почувствовал смешанные эмоции. С одной стороны, новый охранник означал новую потенциальную угрозу, новый источник опасности, человека, которого нужно было опасаться, избегать. С другой стороны, это означало... отвлечение. Возможность переключиться на что-то, кроме собственных мучительных мыслей и чувства вины. Говорили, что этот охранник был не из робких, не из тех, кто дрожал от страха в своей каморке, запершись на все замки, проверяя камеры дрожащими руками и молясь, чтобы до утра дожить. Нет, этот был другим. Он был из тех, кто искал. Он патрулировал коридоры с мощным, ярким фонарём и чем-то ещё — дубинкой? Электрошокером? — и, по словам дневного персонала, который иногда задерживался допоздна и пересекался с ночным, он чего-то искал. Проверял каждый угол, каждую дверь, словно выслеживал кого-то. Словно знал, что здесь, в этих стенах, после закрытия происходит нечто большее, чем просто тишина и пустота. Как только прозвенел сигнал начала официальной ночной смены (полночь — время, когда, согласно внутренним правилам пиццерии, аниматроники переходили в "свободный режим", когда их системы разблокировались) и по всему зданию прошёл еле слышный, низкочастотный щелчок — звук снятия ограничений, открытия дверей, — Фокси почувствовал знакомый зов, пульсирующий в своих схемах. Это была древняя, заложенная глубоко в его базовой программе команда, мутная и неумолимая, как инстинкт у живого существа: Двигайся. Выйди. Проверь периметр. Ищи. Патрулируй. Он не мог её игнорировать. Не хотел. Ему нужно было движение, действие, что-то, что заставит его тело работать, а разум — отключиться от мыслей. Он резко отбросил тяжёлую бархатную занавеску и выскользнул из своей бухты. Его шаги были быстрыми, целенаправленными, полными подавленной энергии. Бег был его отдушиной, его терапией, единственным временем, когда он чувствовал себя хоть немного живым, хоть немного свободным, а не просто ржавеющим экспонатом, застрявшим в прошлом. В беге он мог забыть. Мог сбежать от самого себя. Он мчался по коридорам, его когти цокали по линолеуму — громко, ритмично, как барабанная дробь. Его системы работали на повышенной мощности, сервоприводы ног двигались с максимальной скоростью. Воздух свистел мимо него. Тени мелькали, сливаясь в единое размытое пятно. В эти моменты он был не сломленным, забытым пиратом. Он был охотником. Хищником. Свободным. В ту же самую ночь, в то же самое время, и Мангл, подчиняясь своим собственным, ещё до конца не понятным ей, недавно активированным ночным командам (её программное обеспечение было новым, свежим, и некоторые функции всё ещё находились в стадии "обучения"), впервые после того кошмарного собрания отважилась оторваться от безопасности своей бухты, от своего убежища. Её движения были не такими стремительными, как у Фокси, не такими уверенными. Они были осторожными, неуверенными, полными страха и сомнений. Её криво собранное техниками тело дребезжало и скрипело при каждом шаге, при каждом движении, издавая целую симфонию нездоровых звуков — лязг разболтанных панелей, скрежет неправильно состыкованных деталей, тихое шипение перегруженных сервоприводов. Это был звук, выдававший её приближение за несколько метров, делавший незаметность невозможной. Она двигалась медленно, прижимаясь к стенам, вздрагивая от каждого шороха, пытаясь адаптироваться к своему новому, искалеченному, уродливому состоянию и к пугающей, непривычной свободе ночи, когда не было ни детей, ни сотрудников, когда она была предоставлена сама себе и могла двигаться, куда хочет. Их пути пересеклись в самом узком, самом тёмном и самом неудобном коридоре всей пиццерии — том самом тесном проходе, ведущем к подсобным помещениям, к складам, к генераторной, где едва могли разойтись два человека, не говоря уже о двух аниматрониках. Здесь не было окон, не было аварийных ламп. Лишь один-единственный, тусклый, мерцающий флуоресцентный светильник под потолком, заливавший всё вокруг мёртвым, зеленоватым, болезненным светом. Фокси, несясь вперёд на своей привычной, высокой скорости, не снижая темпа, полностью погружённый в процесс бега, в ощущение движения, выскочил из-за крутого поворота коридора — и едва, в самый последний момент, на расстоянии каких-то сантиметров, не врезался в неё в неё лбом, всем своим массивным, тяжёлым корпусом. Он резко, судорожно затормозил, его системы взвыли от перегрузки. Его когти, все четыре на каждой ноге, впились в потёртый линолеум пола с пронзительным, душераздирающим скрежетом — звуком, похожим на крик, — оставляя за собой длинные, глубокие царапины, борозды в покрытии. Он остановился буквально в нескольких сантиметрах от неё, так близко, что почувствовал тепло, исходящее от её перегретого корпуса, услышал учащённое гудение её систем охлаждения. Мангл, застигнутая врасплох этим внезапным появлением огромной, тёмной фигуры из-за угла, испуганная до смерти, инстинктивно отшатнулась назад, пытаясь увернуться, отпрыгнуть. Но её неуклюжее, криво собранное тело не подчинилось командам так быстро, как требовалось. Она потеряла равновесие. Её ноги, с плохо откалиброванными сервоприводами, подкосились. Она с громким, металлическим грохотом, с лязгом и звоном, шлёпнулась на пол, на спину. Её искорёженный хвост-эндоскелет, тот самый, что болтался мёртвым грузом, при падении ударился об пол с особенно громким, гулким звуком — бдзынь! — и загремел, задребезжал по линолеуму, словно связка ключей, уроненная с высоты. На мгновение, на долю секунды, в узком, тесном коридоре, залитом мёртвым зеленоватым светом, повисла абсолютная, напряжённая тишина. Они застыли — Фокси стоя, в позе резкого торможения, его грудь вздымалась от тяжёлого, учащённого механического дыхания (имитация дыхания, конечно, охлаждение перегретых систем); Мангл лежа на полу, её конечности были раскинуты в разные стороны, голова слегка приподнята, глаза широко распахнуты от шока. Их взгляды встретились — его единственный жёлтый, горящий в темноте глаз и её два больших, испуганных, ярко-голубых светодиода. Нарушаемая лишь их тяжёлым, неровным дыханием (гудением систем) и отдалённым, тревожным гулом генератора в подвале, тишина была оглушительной, давящей. И тогда, внезапно, как прорвавшаяся плотина, весь страх, всё напряжение, вся фрустрация последних дней вырвались наружу одновременно у них обоих. Не в форме насилия, не в форме драки. В форме слов. Гневных, обвиняющих, отчаянных слов. «Ты чуть не выдала наше местоположение охраннику! — прошипел Фокси первым, его голос был низким, гневным, но в нём слышалась не только злость, но и что-то ещё — страх, беспокойство. Он указал крюком в сторону главного зала, откуда могли донестись звуки. — Он мог услышать этот грохот! Твой лязг! Ты гремишь, как целый оркестр! Если он придёт сюда, если увидит нас... Ты понимаешь, что будет?!» Но он не протянул руку, не попытался помочь ей подняться. Просто стоял, возвышаясь над ней, обвиняя. Мангл, всё ещё лежавшая на полу, но уже пытавшаяся подняться, с трудом опираясь на кривую руку, которая скрипела и сопротивлялась, тут же, не рараздумывая, парировала. Её голос, искажённый помехами и статикой, звенел от возмущения, от обиды, от накопившейся боли. «М-меня?! — она почти выкрикнула, её динамики задребезжали от перегрузки. — Это ты мчишься, как б-бешеный бык в посудной лавке! Как слон в магазине фарфора! Я слышала твой топот за три коридора! Ты носишься так, словно здесь твоя личная гоночная трасса! А я просто... просто пыталась идти! Тихо идти!» «Это называется бег, девчонка! — рыкнул он в ответ, его гнев нарастал, подогреваемый её словами, её справедливым обвинением, которое он не хотел признавать. — Быстрое перемещение! Эффективное перемещение! Может, тебе стоит попробовать освоить этот навык, а не ползать тут, как рак-отшельник с переломанными клешнями! Может, стоит научиться двигаться нормально, а не как груда металлолома на колёсиках!» «Мои приводы не откалиброваны, как надо! — выкрикнула она, и в её голосе послышались нотки отчаяния, слёзы (если бы аниматроники могли плакать). Она наконец-то смогла подняться на ноги, пошатываясь, хватаясь за стену для поддержки. — Они не откалиброваны благодаря твоим замечательным друзьям-ремонтникам! Тем самым техникам, которые собрали меня, как пьяный механик собирает машину из остатков запчастей! Я едва могу ходить, а ты ожидаешь, что я буду п-порхать, как балерина?! Летать?!» «Тогда сиди в своей конуре и не высовывайся! — его слова были жестокими, резкими, как удар хлыста. Он сделал шаг к ней, нависая, используя своё преимущество в размере, пытаясь запугать. — Сиди там, где тебе место! Мы не играем здесь в салочки! Это не детская площадка! Один неверный шаг, один громкий звук, одна ошибка — и нас всех пустят на запчасти! Разберут! Спишут! Ты понимаешь риск, который ты создаёшь своим присутствием здесь?!» «Я з-знаю риски! — парировала Мангл, и теперь она тоже сделала шаг вперёд, навстречу ему, не отступая, несмотря на страх, несмотря на его размер, несмотря на его угрожающий вид. Её голубые сенсоры сверкали в полумраке коридора, отражая холодный зеленоватый свет лампы. — Я знаю! Я прекрасно знаю, что может случиться! Но я не могу просто сидеть взаперти! Я не буду сидеть в четырёх стенах, в темноте, в одиночестве, пока м-моё тело окончательно разваливается на части! Пока моя память не сотрётся от бездействия! Мне тоже нужно... дышать! Двигаться! Чувствовать, что я жива! Что я существую! Разве ты этого не понимаешь?!» Её слова, полные боли и отчаяния, ударили в самое сердце (если у него было сердце). Потому что он понимал. Слишком хорошо понимал. Он сам чувствовал то же самое — эту клаустрофобию, это желание вырваться, это стремление к движению, к ощущению существования, пусть даже в тёмных, опасных коридорах. Они стояли друг напротив друга в узком коридоре, почти вплотную, их груди вздымались от перегрева систем, от переполнявших их эмоций. Воздух между ними был наэлектризован, полон невысказанного, непризнанного понимания. Гнев медленно остывал, уступая место чему-то другому — усталости, взаимному признанию, осознанию, что они не так уж и разные. Вдали, где-то в главном зале, послышались шаги — тяжёлые, уверенные шаги охранника, звук его дубинки, постукивающей по столам, по стенам. Этот звук, реальная, осязаемая угроза, мгновенно отрезвил их обоих, заставил замолчать, замереть. Гнев мгновенно испарился, сменившись холодным, первобытным инстинктом самосохранения. Фокси резко, без слов, мотнул головой в сторону ближайшего укрытия — в сторону своей Пиратской бухты, находившейся неподалёку, в конце этого же коридора. Его жест был коротким, императивным, но в нём не было прежней злости. Только необходимость. «Иди. Быстро. Пока он не добрался сюда. Пока не стало слишком поздно». На этот раз в его голосе не было издёвки, презрения, злобы. Была лишь суровая, безэмоциональная необходимость. Приказ, продиктованный не желанием навредить, а желанием... защитить? Спасти? Мангл, всё ещё дыша тяжело (системы охлаждения работали на пределе), всё ещё кипя от обиды, от их ссоры, но понимая серьёзность ситуации, молча кивнула. Она не стала спорить. Не стала благодарить. Просто развернулась — неуклюже, с дребезжанием панелей — и, стараясь двигаться как можно тише (что было почти невозможно в её состоянии), заковыляла прочь, обратно в сторону Детской бухты, прячась в тенях, прижимаясь к стенам. Фокси проводил её взглядом, не двигаясь с места, пока её фигура не исчезла за поворотом, растворилась в темноте. Шаги охранника приближались. Он слышал, как тот проверяет двери, светит фонарём в углы. Нужно было уходить. Немедленно. Он развернулся и, используя всю свою скорость, всё своё мастерство скрытного перемещения, накопленное за годы ночных обходов, бесшумно метнулся в противоположную сторону, к запасному выходу, к вентиляционной шахте, скрываясь от опасности. Их первая настоящая ночная встреча, их первое столкновение один на один закончилось не взрывом неконтролируемой ярости, не дракой, не окончательным разрывом. Она закончилась горьким, молчаливым осознанием, что они были не только врагами, противниками, соперниками за место под солнцем. Они были ещё и сообщниками, союзниками поневоле, запертыми в одной опасной, жестокой игре, где цена ошибки — списание, забвение, смерть — была одинаково высока, одинаково реальна для обоих. Где их выживание зависело не только от их собственных действий, но и от действий друг друга. И эта мысль, это неожиданное, непрошеное осознание взаимозависимости, было едва ли не страшнее, едва ли не тревожнее, чем сам призрак Золотого Фредди, посетивший его накануне. Потому что легко ненавидеть врага. Легко презирать соперника. Но как ненавидеть того, с кем ты делишь одну судьбу? С кем ты связан невидимой нитью общей опасности, общего страха? Фокси, скрывшись в безопасности вентиляционной шахты, прислушиваясь к удаляющимся шагам охранника, думал об этом. Думал о её словах — "Мне тоже нужно дышать... чувствовать, что я жива". Эти слова эхом отдавались в нём, потому что они могли быть его словами. Потому что он чувствовал то же самое каждую ночь. И впервые, совсем ненадолго, в его процессоре мелькнула мысль — не ясная, не оформленная, но мысль: Может быть, мы не так уж и разные. Может быть, мы... союзники. А не враги. Но эта мысль пугала его. И он поспешил задавить её, спрятать в самый дальний угол своей памяти, туда, где хранились вещи, о которых он предпочитал не думать.