Часть 9. Посредничество Бонни

Напряжение между Пиратской и Детской бухтами, между двумя лисами — старой и новой, сломленной и искалеченной — стало настолько ощутимым, настолько густым и тяжёлым, что его можно было резать ножом, как масло. Оно висело в воздухе пиццерии, словно невидимое облако токсичного газа, отравляя атмосферу, делая каждое взаимодействие между "классиками" и "игрушечными" напряжённым и неловким. Бонни, со своей природной наблюдательностью, развитой за долгие годы работы в этом месте, с его способностью чувствовать эмоциональные вибрации, улавливать невысказанное, давно заметил эту вражду, это тлеющее под пеплом противостояние. Он видел взгляды, которыми они обменивались — полные боли, обиды, непонимания. Слышал обрывки их редких, всегда заканчивающихся конфликтом разговоров. Чувствовал, как это отравляет не только их самих, но и всех остальных. Но после ночного инцидента в коридоре — о котором ему с деталями рассказал встревоженный Той Фредди, ставший случайным свидетелем их громкой ссоры и последующего бегства в укрытия — Бонни понял, что дело зашло слишком далеко. Что если не вмешаться сейчас, то эта трещина превратится в пропасть, через которую невозможно будет перекинуть мост. Что их противостояние может разрушить хрупкое единство, которое так старался выстроить Фредди. Его длинные, фиолетовые уши, обычно беззаботно торчащие вверх, сейчас были слегка прижаты, выражая его озабоченность. Он принял решение действовать. Действовать как посредник, как миротворец, как друг для обоих. Сначала он направился к Пиратской бухте. Нужно было начать с Фокси — с того, кто был инициатором большинства конфликтов, с того, кто носил в себе больше всего боли и гнева. Он нашёл Фокси внутри бухты. Старый пират стоял спиной к входу, спиной к залу, лицом к стене, на которой висела старая, потрёпанная карта сокровищ — бутафорская, нарисованная на выцветшем холсте. Он смотрел на неё, но взгляд его был отсутствующим, потерянным, словно он искал в этих нарисованных островах и морях ответ на вопрос, который сам не мог сформулировать. Его поза была напряжённой — плечи подняты, спина согнута, хвост нервно подёргивался из стороны в сторону. Бонни осторожно, чтобы не напугать, прислонился к косяку входа в бухту, скрестив руки на груди. Он не вошёл внутрь — это было бы вторжением, нарушением личного пространства. Он остался на пороге, на границе. «Привет, приятель, — начал Бонни мягко, его голос был лишён всякого осуждения, всякой насмешки. Только искреннее, дружеское беспокойство. — Похоже, у нас тут назревает шторм в двух бухтах одновременно. И если мы не сделаем что-то, он накроет всю пиццерию с головой. Разрушит то, что мы годами строили». Фокси не обернулся. Не пошевелился. Продолжал смотреть на карту, словно она была самой интересной вещью в мире. «Оставь это, Бонни, — его голос был глухим, усталым, лишённым обычной агрессии. — Не твоё дело. Это между мной и... и ней. Это наши проблемы. Не вмешивайся». «Когда это начинает влиять на всех нас, когда это создаёт такое напряжение, что даже Фредди не знает, как быть, это становится делом каждого, приятель, — мягко, но настойчиво, непреклонно парировал Бонни. Он сделал шаг внутрь, всего один, не больше, чтобы быть ближе, но не слишком близко. — Я видел, как ты на неё смотришь. Постоянно. Когда думаешь, что никто не замечает. И это не просто ненависть, Фокси. Не просто презрение. Это что-то более сложное. Более... личное. Ты... — он помедлил, подбирая слова, — ...ты боишься её?» Эти слова, этот прямой, неприкрытый вопрос, заставили Фокси резко, словно от удара, обернуться. Его единственный жёлтый глаз вспыхнул ярким, гневным светом — не на Бонни, а на саму идею, на само предположение. «Боюсь?! — он почти выкрикнул, его голос зазвенел от возмущения, от оскорблённой гордости. — Я? Бояться этой розовой пластмассовой каракатицы?! Этой... этой груды хлама на колёсиках?! Ты шутишь?! Она — воплощение всего, что со мной случилось! Она — живое, ходящее напоминание о том, что я больше не нужен! О том, что мой час прошёл! О том, что меня заменили! Но я её не боюсь! Я её... я её...» — он запнулся, не найдя нужного слова, потому что правильного слова не существовало. Или он не хотел его произносить. «Может, она тебе и не враг, приятель, — сказал Бонни, его голос стал ещё мягче, почти утешающим. Он говорил медленно, осторожно, словно разговаривал с раненым зверем. — Может, она просто оказалась не в том месте и не в то время. Жертва обстоятельств, как и ты. И, по-моему, — он сделал паузу, внимательно глядя на Фокси, пытаясь прочитать его реакцию, — по-моему, ты ей не враг тоже. Несмотря на все твои слова, на всю твою злость. Иначе бы ты не стоял тут сейчас, не терзался бы из-за той дурацкой, жестокой шутки, которую ты выдал на собрании. Иначе бы ты спал спокойно. А ты не спишь. Ты мучаешься. Я вижу это. Все видят». Фокси промолчал. Он отвернулся обратно к карте, но его плечи дрогнули, опустились. Молчание было долгим, тяжёлым, красноречивее любых слов. Это было молчание признания. Молчание человека (аниматроника), пойманного на лжи самому себе. Бонни, удовлетворённый тем, что хоть какое-то зерно сомнения посеяно, что защиты Фокси начали давать трещины, кивнул сам себе и, не дожидаясь ответа (которого, он знал, не последует), развернулся и вышел из Пиратской бухты, направляясь к своей следующей цели. Детская бухта встретила Бонни ярким, почти режущим глаза светом и запахом нового пластика. Мангл сидела на корточках в самом дальнем углу помещения, у стены, частично скрытая тенью от большого игрового автомата. Она пыталась подтянуть расшатавшийся, почти вывалившийся болт на своей искривлённой левой руке, используя для этого пальцы правой руки и собственные зубы (пластиковые имитации), с трудом дотягиваясь до проблемного места. Её движения были неуклюжими, полными фрустрации. Болт не поддавался, проворачивался в сорванной резьбе, не желая затягиваться. Увидев Бонни, появившегося в проёме входа, его высокий силуэт, его длинные уши, она вздрогнула от неожиданности и инстинктивно, рефлекторно попыталась принять более "рабочую", более "нормальную" позу — выпрямиться, опустить руку, изобразить подобие улыбки. Но это вышло неуклюже, болезненно. Её тело не хотело подчиняться. Она лишь ещё сильнее перекосилась, едва не потеряв равновесие. «Эй, эй, не напрягайся из-за меня, пожалуйста, — мягко, успокаивающе сказал Бонни, поднимая руки в жесте примирения, показывая, что он пришёл с миром. Он медленно вошёл в бухту и сел рядом с ней на корточки, на один уровень, чтобы не нависать, не давить своим ростом. — Просто проверяю, как у тебя дела. Как ты там. Держишься?» «Всё... всё в порядке, — солгала она, и её голос, пропущенный через повреждённый голосовой модуль, тут же, мгновенно выдал её ложь тревожной, пронзительной статикой, помехами. Даже она сама услышала фальшь в своих словах. — Просто... просто н-некоторые вещи требуют привыкания. Некоторые... детали. Ничего серьёзного. Всё нормально». «И некоторые люди тоже, да? — многозначительно, с лёгкой, понимающей усмешкой спросил Бонни, слегка наклонив голову набок, его уши качнулись. — Вернее, некоторые пираты. Некоторые старые, ворчливые, колючие пираты с крюком вместо руки и кучей багажа из прошлого». Мангл опустила голову ещё ниже, её взгляд уперся в пол, в потёртый линолеум под ногами. Её пальцы, и кривые, и нормальные, нервно сжались в кулаки. «Он ненавидит меня, — тихо, безнадёжно проговорила она, и в её голосе не было ни злости, ни обиды — только глубокая, всепоглощающая печаль и принятие неизбежного. — Просто ненавидит. Всем своим существом. И, наверное... наверное, он имеет на это право. Полное право. Я заняла его место. Его территорию. Я... я символ его падения. Я теперь ещё и уродлива, и все это в-видят. Я доказательство того, что новое — не всегда лучше. Я живой пример неудачи. Почему он должен меня не ненавидеть?» «Дай ему время, — сказал Бонни ободряюще, его голос был полон искренней веры, надежды. Он положил свою руку — большую, покрытую мягким фиолетовым мехом — на её плечо, на её неповреждённое правое плечо, в жесте поддержки. — Просто дай ему время. Он не такой крутой, непробиваемый и злой, каким притворяется, каким старается казаться. Поверь мне, я знаю его много лет. Под всей этой ржавчиной, под всеми этими колючками и шипами скрывается тот, кого когда-то, очень давно, обожали толпы детей. Кто был героем для них. Кто умел дарить радость. Он просто забыл, каково это. Он забыл, как быть... любимым. Как принимать любовь. А ты... — Бонни сделал паузу, его взгляд стал серьёзнее, глубже. Он жестом указал на её искорёженный, перекошенный корпус, на её царапины, вмятины, кривые углы. — Ты напоминаешь ему о его собственных шрамах. О его собственной боли, которую он годами прятал, подавлял. Это больно для него. Видеть тебя — это как смотреть в зеркало, в котором он видит своё прошлое, свою травму. Но боль — штука странная, непредсказуемая. Иногда она разъединяет людей, отталкивает их друг от друга. А иногда, как это ни парадоксально, она сближает. Делает их союзниками. Потому что только тот, кто сам прошёл через ад, может по-настоящему понять другого, кто там был». «Я не знаю, смогу ли я... — голос Мангл дрогнул, в нём послышались нотки отчаяния, безысходности. Она посмотрела на Бонни, и в её голубых сенсорах плескались сомнения. — Смогу ли я когда-нибудь... после того, что он сказал на собрании... После той шутки... Он назвал меня... он сказал, что я...» — она не смогла повторить, слова застряли в горле. «Он сказал это от боли, а не от истинной злости или ненависти, — твёрдо, уверенно сказал Бонни, сжав её плечо чуть сильнее, передавая поддержку. — От своей собственной, незаживающей боли. Поверь мне на слово. Я знаю его давно. Очень давно. Я видел его взлёт и падение. И я знаю, что он не злой. Он просто... сломлен. Как и ты. Просто... не сдавайся, ладно? Не закрывайся от мира. Не запирайся в своей бухте навсегда. Продолжай пытаться. Продолжай быть собой. Продолжай тянуться к свету, как говорил тот... — он запнулся, вспомнив слова, которые Фокси когда-то обронил в разговоре после визита призрака, но не стал уточнять. — Просто не сдавайся. Ни перед ним. Ни перед обстоятельствами. Ни перед собственными страхами». Он встал, распрямляясь, его суставы тихо щёлкнули. Он ещё раз, напоследок, по-дружески похлопал её по неповреждённому плечу и направился к выходу. На пороге он обернулся и бросил ей последний взгляд — полный веры, надежды и тёплой, почти отеческой заботы. «Всё наладится, Мангл. Поверь мне. Просто нужно время. И терпение. И немного смелости. У вас обоих». Он удалился, оставив её наедине с её мыслями, её сомнениями и крошечной, хрупкой, но упрямой искоркой надежды, которую он зажёг своими словами. Вернувшись в главный зал, Бонни остановился у своего места, у усилителя, и задумчиво посмотрел то на одну, то на другую бухту — на тёмный проём Пиратской и на ярко освещённый вход в Детскую. Две бухты. Два сломленных существа. Два одиночества. Он понял главное, ту самую суть проблемы, которую не видели они сами: они не были противоположностями, как могло показаться на первый взгляд. Они были отражениями друг друга. Двумя сторонами одной медали. Два сломанных механизма, боящихся одного и того же — оказаться ненужными, забытыми, списанными, уничтоженными. И эта общая боль, эта общая травма, этот общий, всепоглощающий страх, как ни парадоксально, как ни странно это звучало, были именно тем, что могло их объединить, а не разделить. Что могло сделать их не врагами, а союзниками. Даже друзьями. Но пока, пока это осознание не пришло к ним самим, он решил держать это открытие при себе. Не навязывать. Не давить. Просто наблюдать. Поддерживать. И ждать. Семена сомнений были посажены в твёрдую, каменистую почву их сердец. Семена понимания, сочувствия, возможной дружбы. Теперь нужно было просто дать им время. Время прорасти сквозь толщу боли, гнева и страха. Время превратиться в нечто новое, живое и прекрасное. Бонни взял свою гитару, настроил струны и тихо, для себя, начал наигрывать мелодию. Грустную, но полную надежды. Мелодию о двух потерянных душах, ищущих путь друг к другу в темноте.