Глава 7

Красные ворота тории были не только красивым и совершенно бесполезным символом Японии, у них была и одна очень важная цель. Они отделяли земли людей от земель богов. Поднимаясь по каменной лестнице к храму, расположенному среди дикого леса, Тоцука смотрел по сторонам и прислушивался к чувствам. Здесь, как и вокруг каждого храма, ощущалось нечто, чего он не мог осмыслить. Он улавливал эмоции, которым было уже несколько сотен лет, и которые если и испытывали люди, то их давно не было в живых. Отголоски былой любви, гнева, страха, отчаяния... все прелести жизни, что удерживали беспокойных духов в мире живых. Тоцука вглядывался в лес, и не мог разобрать: видел он силуэты людей или ему только хотелось их видеть. — Чего встал? День не резиновый. Тоцука потёр глаза и вновь всмотрелся вдаль. Рен подошла поближе, заинтересованная его поведением. Её любопытство — живое, тёплое и пахнущее кардамоном — окутало Тоцуку энергией жизни в этом жутком царстве смерти. — Это юрэи, — ответила ведьма. — Для них закрыт путь и в царство смерти, и в Ад, и в цикл перерождений. Вот они и скитаются по Японии и собираются у храмов. Их манит на благословенную землю её потусторонний свет, но внутрь попасть они не могут. — Почему..? — Тории не пустят никого, не принадлежащего этому миру, — она вздохнула и осторожно коснулась плеча парня, выводя его из оцепенения. — Ты прежде видел их? — Я много чего видел, — он потянулся за сигаретой, всунул её в рот. И, посмотрев на Рен, так и не прикурил. — Но не их эмоции. Он сжимал сигарету пальцами, вновь переведя взгляд на серое, туманное марево беспокойных духов. — Им могут помочь только ведьмы Ёми или Токоё. Я смогу отправить их только в Ад. — Чего же не отправишь? — Тоцука выдавил из себя улыбку. Рен встретилась с ним взглядом и нахмурилась — сурово, по её мнению. Потом по шее ведьмы к лицу пополз пунцовый румянец. — Не мне их судить, — буркнула она себе под нос и поспешила отвернуться, продолжить подъём. Тоцука подумал, что ему послышалось — до того сильно он опешил из-за внезапной перемены настроения Рен. И где же его любимая, узколобая и наносящая добро и справедливость Бабака, готовая закатать в асфальт любого обаятельного ёкая? Он хотел её поддеть, но Рен уже слишком далеко убежала от его сарказма и сейчас стояла у красных ворот. А когда Тоцука добрался до неё, у него пропало настроение для шуток, и появилось настроение для проклятий. Со лба стекал пот, парень тяжело дышал, а ноги подрагивали от тысячи крутых каменных ступенек. Он добрался, но спускаться вниз в ближайшую неделю не планировал. Что случилось? Он был тренирован и знал, что ступеньки — для него не нагрузка. Только чуть позже парень осознал, что на подъёме так тяжело пыхтеть могла только тощая Рен. — Если доживём до завтра, запишу тебя в спортзал, — прорычал парень. — И поднимать будешь хоть что-то тяжелее косметички! Но Рен в ответ только злорадно улыбнулась, и недавнее возникшее между ними понимание рассеялось, как дым. Тоцука огляделся, приходя в себя. Одноэтажные минималистичные здания, катушки с древними иероглифами, каменные фонари. В самом большом строении, судя по звуку, шла служба. Гул большого барабана даже на большом расстоянии доходил до Тоцуки и отдавался вибрацией в животе. Парень выпрямился, отряхнув руки. Рен привела его в небольшое помещение, где находилась купель с чистой водой. Взяв ковш, она ополоснула руки и рот, Тоцука поступил так же. — Мы зайдём в зал для уединения, — произнесла она. — Там легче всего добраться до внутренней тьмы. Парень не спорил. Он прошёл следом за Рен, улавливая странную, незнакомую прежде эмоцию от монахов и прихожан. Эмоцию по вкусу похожую на сладкую вату и тёплое молоко, а по ощущениям — на восторг и счастье, который обычно испытывают только дети. Это благоговение, понял парень. Эмоция, к которой, как ему показалось, прикасаться неправильно. Богохульно. Тоцука не был знаком с богами, но подозревал, что они тоже питались эмоциями. А еду у других он не крал. Рен привела его в небольшую пристройку у храма, сняла пальто и сапоги у двери, прошла внутрь. Вела она себя здесь, как дома. Тоцука взглянул на защитные печати на стене и только хмыкнул. Амулеты, созданные людьми, дрожали, колыхались, но не могли противостоять либо силам ёкая, либо магии Эмма-О. Приятно чувствовать себя всемогущим. Рен достала прямоугольные подушки, опустила их на гладкий деревянный пол, поставила маленький столик-котацу и включила обогрев. Потом зажгла свечу, и в помещении стало ощутимо светлее. Бумажные сёдзи пропускали внутрь совсем немного света. Тоцука уселся на одну из подушек. — С каких пор в залах для уединения есть такие удобства? — Для Наито в каждом храме найдётся и еда, и удобства. Тоцука закатил глаза и беззвучно передразнил её. Рен щедро одарила его искрами злости. — Скажи, что ты чувствуешь в этом месте? Тоцука хрустнул шеей и огляделся. Он много чего чувствовал: смирение, покой, усталость и безразличие храмовых служителей, их сомнения и туманные страхи. Он чувствовал эмоции призраков, чувствовал исходящую от статуй странную энергию. И ещё кое-что. Было нечто, чего ёкай пока что не мог описать. Земля. Она словно была какой-то родной. Живой, дышащей, тёплой, несмотря на зимний холод. Словно Тоцука был слеплен из неё. Словно он прикоснулся к чему-то знакомому, родственному. Что бы это ни значило. — Чувствую, как от этой подушки геморрой вырастает на заднице. Рен закатила глаза. — Здесь Наито вернулась из Ада. Мы, её потомки, чувствуем здесь любовь нашего владыки. Тоцука содрогнулся, утёр пот со лба. Может, Наито и ощущали пылкие чувства от своего начальника, но лично он испытывал ещё и давление. Словно на него смотрели, но кто, откуда и с какими целями — неясно. Парень тяжело вздохнул. — Давай уже поскорее закончим. Мне здесь не нравится. Рен наклонила голову набок, глядя ему в глаза, и парень вновь уловил её злорадство. Она дождалась его страданий и теперь вряд ли собиралась так просто его отпускать. — За нами наблюдает шинигами, — вздохнула Рен. — Это ещё одни слуги Эмма-О. — Блестяще, — голос Тоцуки сорвался и стал тоньше. — Так и знал, что стоит мне прийти в храм, как меня грохнут. — Шинигами редко убивают. Обычно они собирают души и отправляют их к нашему господину, — Рен опустила взгляд. — А убивают — их наказывают Наито. Им запрещено вмешиваться в дела нашего мира, как и нам запрещено вторгаться в их мир. Это слабо утешило Тоцуку. Он без конца тёр затылок и вертел головой во все стороны, пытаясь уловить либо наблюдателя, либо его эмоции. В сегодня лет парень осознал, что терпеть не мог сущностей, с которыми нельзя ни подраться, ни напиться. Рен не смогла подавить улыбку, видя его испуг. — Теперь ты понимаешь, каково мне. Каждый. День. Тоцука на мгновение замер, глядя на неё. Это что? Ментальная связь? Понимание и сочувствие? А что дальше? Принятие, влюблённость и свадьба? Будущее пронеслось перед глазами Тоцуки точно так же, как прошлое — перед глазами умирающего. Вредная жена, которая раскатает его в песок, такие же вредные ведьминские дети, три работы и инсульт в 45 лет. Нравилось это будущее ему или нет, сказать было трудно. Нет. Ни в жизнь. Такая ксенофобка не влюбится в нопперабо, да и он не хотел иметь с ней дел. — Закрой глаза, — произнёс Тоцука. Не дожидаясь, когда Рен исполнит приказ, парень сменил лицо, откинулся назад и осмотрел крохотную комнату жуткой рожей Эмма-О. И, о чудо, ощущение чужого взгляда тут же исчезло! Страшные и могущественные боги смерти сбежали от него, как трусливые детишки. Довольный собой, Тоцука и вовсе избавился от лица. — Ты бы не делал больше так, — вздохнула Рен. — Эмма-О очень строг. — Знаешь, любому строгому начальнику нужен в рабочем коллективе один обаятельный бунтарь. — Ты так хочешь нарваться на проблемы? — На одну уже нарвался. И проблемы, знаешь ли, любят компанию. Рен закатила глаза, после чего потянулась за сумкой, достала из неё термос с горячим чаем. Она разлила напиток по двум пластиковым чашкам, от чего в воздухе запахло ягодами. Тоцука взял одну из чашек. — Наконец-то, ты решилась меня отравить. — Ты будешь жить, пока не вернёшь мне силу, — она улыбнулась, на этот раз коварнее. — И это явно будет не долго и счастливо. — А мне "долго и счастливо" без надобности, — он подался вперёд. — Предпочитаю коротко, зато с азартом. Рен вновь закатила глаза. — Нарасти уже лицо. Смотреть тошно на твою гладильную доску. Тоцука нацепил лицо Рен. — Очень смешно, придурок. — Отинь смисьно, пьидуок. Вздох ведьмы был настолько тяжёлым, что при желании мог обладать собственной гравитацией. — Тебя обучать магии или сам разберёшься? Лицо Тоцуки моментально стало обычным. — Хорошо, — Рен вытащила блокнот, фломастер и принялась писать новое кандзи. — В прошлый раз ты рисовала мелком. — Материал не имеет значения — для опытной ведьмы. Чтобы магия услышала тебя, ты должен думать ассоциациями. Пишешь "путь" — думай о дороге, конечной точке, сборах, машине... — Пишешь "жажда любви", думай о Наито Рен, — кивнул Тоцука. Рен покраснела, но больше ничем не выдала смущения. — Продолжишь, и фломастер полетит тебе в глаз. Тоцука поднял раскрытые ладони. — Всё понял, я заткнулся. Она продолжала писать, и на третьем Тоцука уже перестал понимать значение сложных иероглифов. Рен шёпотом бормотала свои ассоциации, вела диалог с собой, и парень не спешил её отвлекать. Он и так слишком много времени провёл с ней, и было это абсолютно безрезультатно. Рен закончила, поставив круглую точку в конце. — Какая очаровательная мазня. — Это заклятие внутренней тьмы. Оно позволяет призывать более могущественные тени. Коснись листка и направь в него силу. Тоцука не пошевелился и Рен хмуро подняла на него взгляд. — Господи, НУ ЧТО ЕЩЁ?! — В чём подвох? — ответил он. — Ты меня всякий раз своей магией поломать пытаешься, а тут решила наградить силой? Что-то не верится. Он выдержал паузу. — Да и лишней магии у меня нет. Должно быть, Рен устала от его игривого нрава. Потому что в этот раз от его намёка ведьма не вспыхнула, а просто взяла чашку и пригубила горячий чай. Тем самым она выиграла время, избавилась от смущения. — В самом заклинании подвоха нет, — ответила она, пальцами касаясь загадочных кандзи. — Тени и правда усиливаются, ты становишься могущественнее, пока держишь его в руке. Суть в другом. Она подняла взгляд на лицо Тоцуки. — Твоя внутренняя тьма придёт, как отклик на тяжёлые грехи. Или, если проще, ты будешь каждый раз погружаться в то состояние, когда совершал их. Рен поставила чашку на стол, опустив взгляд, задумавшись. — И на какой же твой страшны грех откликалась тьма? — спросил нопперабо. Рен ответила спустя долгое мгновение. — Мой грех в том... что не я должна была стать верховной ведьмой. Тоцука приподнял брови. Прежде он и не задумывался о прошлом Рен, не проявлял к нему ни малейшего интереса. Но стоило ей заикнуться о собственной грязной тайне, так ему живо захотелось зарыться с головой во все жуткие подробности. — Ты продолжай, Наито. Или твоим главным грехом будет, что ты возбудила любопытство и не дала удовлетворения. Она вздохнула, сжав юбку на коленях. — В семье были и другие кандидатки, — ответила она. — Мои сёстры, тётки, бабушки. Даже ведьмы не главной ветви были достаточно сильны, чтобы претендовать на титул. — И? — Я много училась практической магии. Таскала в школу свитки и учебники, заучивала заклинания. Но мне быстро стало понятно, что я слишком маленькая для верховной, и титул мне не светит, — она отвела взгляд в сторону. — Без хитрости. — И-и-и-и? Рен закатила глаза, откинувшись назад. — Что "и"? Я не хочу об этом говорить! — Давай, Наито, дожимай. Если я не узнаю эту историю, ты взвоешь от моего любопытства. Рен тяжело вздохнула и развела руками. — Слушай, мне неприятно это вспоминать. — А мне, думаешь, приятны мои грехи?! — А что у тебя в грехах?! Секс и зависть?! Ты нопперабо, а не дочь ведьмы! Он хмыкнул. — Наито, мы уже выяснили, что про ёкаев ты не знаешь ни-хре-на. — И что с того? — Поэтому заткнись и продолжай исповедь. Рен пару раз хлопнула ресницами, осознавая этот противоречивый приказ. Её эмоции метались: печаль, злоба на себя, сожаления и оправдания. Сквозь толщу этого густого тумана пробилась бледно-розовая нить любопытства и мазнула по Тоцуке клубничным вкусом. Рен неприятно было признаваться. Но ей было интересно, что могло быть на душе у Тоцуки. Она сдалась. Не потому, что ей был так интересен нопперабо, но потому, что иного выхода у неё не было. Не признается она — он и не пошевелится, чтобы использовать силу. — Я... много чего делала. Тем, кто послабее, блокировала магию, сильным портила жизнь и здоровье. Магия всегда давалась мне легко, вот я ею и пользовалась. А потом и вовсе... жертву принесла. Старые боги любят такое. — И кто же это был? — хмыкнул Тоцука. — Курица? Коза? — ...ёкай. Чего-то подобного Тоцука и ожидал. — Вообще-то, Эмма-О не считает убийство прегрешением, но... Она надолго замолчала, опустив голову. Тоцука не стал её торопить. — Это был хихи, — вздохнула Рен. — Горилла с длинной чёрной шерстью, который однажды похитил женщину. Сам понимаешь, с какими целями. Рен закрыла глаза, явно снова мысленно прокручивая тот день. Её эмоции превратились в ураган острых, колючих переживаний, из которого Тоцука не мог вычленить ничего вразумительного. — Когда я нашла их, похищенная женщина не выглядела напуганной или измученной. Наоборот. Она была здорова, спокойна, счастлива. И беременна. — От гориллы? — Ну, он был не совсем гориллой. Больше был похож на неандертальца. Не совсем человек, но уже и не животное. Промежуточная ветвь со способностью к магии. Тоцука присвистнул. — Он знал, что я иду по его душу. Знал, что иду не спасать женщину, а убивать его. В его доме всё было готово для ритуала жертвоприношения — мне даже не пришлось искать ликорис и собирать траурниц. Всё было у него. — Ну и зачем счастливому мужу было убивать себя? — Он сказал, что сила должна быть у меня. Он ещё... и встретил меня так тепло, по-доброму... всё говорил, что хихи в Японии всё меньше, и что прежде они служили царству Эмма-О. Говорил, что он рад, что его служба заканчивается. Говорил, что только я должна стать верховной ведьмой. Что это изменит наш увядающий мир. Рен встретилась взглядом с Тоцукой. — Я стала просто убийцей ёкаев. Эмма-О принял жертву, избрал меня, но... я... Тоцука вздрогнул, увидев, что у Рен глаза на мокром месте. Ведьма отвернулась от него, крепко сжала подушку под собой, пытаясь сдержать рвущиеся из сердца эмоции. — Это было ошибкой, Рен? — спросил он. Она заговорила, когда нопперабо уже утратил надежду услышать ответ. — Это не было ошибкой, — она всхлипнула. — До тебя. Рен вновь прервалась на тяжёлый вздох. — Сейчас я же в этом не так уверена. Надо же. Они были знакомы совсем недолго, но, похоже, для Рен тесное общение с ёкаем стало сильнейшим эмоциональным потрясением. Он лишил её сил, сбил спесь и гордыню, перечил ей и огрызался и ни в одном споре ей не уступал. А потом ещё и взялся перевоспитывать. Какая же он сволочь. Нужно быть ещё сволочнее. И всё же, он тяжело вздохнул. Болтать с затылком Рен ему не хотелось — каким бы очаровательным ни был этот затылок. — Я тоже однажды убил, Рен. Девушка вздрогнула и обернулась к нему. Она всё же плакала — это было заметно по чёрным дорожкам туши на щеках. — Человека, — ответил он, хрустнув шеей. — За что? Поначалу Тоцука думал отшутиться, ответить сарказмом или язвительностью. Но Рен была слишком встревожена, слишком ранима, да и ему сейчас было не до юмора. Он не хотел сближаться с ведьмой с помощью таких откровенных разговоров. Он не хотел в принципе с ней сближаться. Но магия — штука интересная, полезная и сейчас жизненно необходимая. Она вынужденно толкала две противоположности на сближение. — На самом деле, я не собирался этого делать, — Тоцука вставил в рот сигарету и почти поднёс зажигалку, но потом взглянул на девушку и не закурил. — Я шёл с работы и увидел, что на детской площадке вокруг девочки крутится странный тип. Сальный, толстый, с мерзкой улыбочкой. Глаза Рен округлились. Тоцука выдохнул, потёр затылок. — Ну я и вмешался. Девочка окатила меня ужасом, а этот... похотью. Ведьма изменилась в лице от гнева и отвращения. — Вот колпак у меня и сорвало. Взбесился, схватил его, врезал. Этого времени девочке хватило, чтобы убежать. Тоцука теребил в руке зажигалку, глядя перед собой. — Этот тип погнался за ней. Я впечатал ему ещё. И ещё. Не помню, почему я остановился. Может, кровь увидел, может... короче говоря, я свалил, — он нахмурился. — Я люблю людей, но в тот раз думал, что убью всех на свете. Глупо, конечно, но... этот тип меня вызверил. Рен боялась даже дышать. — Вот мой грех, Наито, — вздохнул он. — На такой гнев, наверное, способны только они — и то вряд ли. Ведьма вглядывалась в его лицо, едва сдерживая улыбку. Обычно сварливая, спесивая и злая, сейчас она обдавала его такой волной симпатии, что нопперабо легко мог в ней утонуть. В этот момент он подумал, что ему без надобности выходить в город вечером и искать себе эмоции для пропитания. Рен вполне удовлетворила его вкусовые рецепторы. — И ты... винишь себя? Тоцука фыркнул. — Было бы справедливо, если бы он сгнил в тюрьме, Наито. Смерть — слишком мягкое наказание для педофила. Она не нашлась с ответом, но поток симпатии стал теплее и насыщеннее и окутывал Тоцуку, словно тёплые лучи Солнца после зимней стужи. Этой эмоции он не понял, хотя прежде сталкивался с ней. — Ты меня бесишь, Ашигара. — Учи уже магии, Наито. Она протянула ему листок, и Тоцука, наконец, коснулся его, направил тени в неизвестные кандзи. И ощутил. Ощутил гнев — тот самый. Свирепый, оголённый, разрушающий. Такой гнев возможен только в коротком моменте — потому что, если долго его испытывать, можно сгореть изнутри. И теням передалась эта слепая ярость. Они вынырнули из кандзи сгустками инфернального гнева. Тьма клубилась, сгущалась и нападала, рвала всё, что попадалось ей на пути. Она кидалась на стены, кидалась на потолок и полы, дробя дерево в щепки. Тоцука отнял руку от кандзи — и наваждение исчезло. Тьма испарилась, оставив после себя только пустоту, боль и разрушенный зал. Рен не пострадала — уже хорошо. А в кандзи раба на руке отдавалась ноющая боль. Он потратил слишком много сил на такой бессмысленный фокус. Теперь кто-то из жертв Бабаки, должно быть, умирал от невыносимых мук. Тоцука скрипнул зубами и подался вперёд, схватил Рен за ворот рубашки и без предупреждения поцеловал. Медлить было нельзя, силы срочно нужно было восполнить, чтобы не навредить другому брату по несчастью. Целовал он смелее и крепче, чем делала это ведьма. Потому что — в отличие от Рен — он прекрасно умел это делать. Девушка в его руках задыхалась от стыда и возмущения, но ему было всё равно. Поток силы хлынул энергетической волной в вены. А другого ему было и не нужно. Тоцука оборвал поцелуй, только когда ощутил, что сил достаточно. Рен, хватая воздух распухшими губами, упёрлась ему в плечи, отстраняя. — Ашигара... что ты себе поз... — Я не позволяю никому умереть, — он показал ей тыльную сторону ладони со злополучным кандзи. — И знаешь, думаю, мы в этом деле должны двигаться дальше. Они спасён, следующим будет... имбецил. Рен коснулась пальцем нижней губы, будучи не в силах успокоиться. — Ты о ком? — Хонэ-отоко. Мёртвый и влюблённый. Рен долго смотрела на лицо Тоцуки, даже когда он подал ей пальто и велел одеться. Ведьма ничего не соображала, не осознавала и даже, будто бы, витала в облаках. Парень её всячески торопил, потому что оставаться в храме — после магической вспышки — он больше не мог. Да и зал после атаки теней уже начал прогибаться внутрь, как после хорошего землетрясения. Они вышли на улицу, и сразу после этого домик за их спинами сложился, словно карточный. Лица монахов, которые встретили их на выходе, было легко скопировать, но было трудно описать. В тот день Тоцука вдруг понял, что желание убить, наорать и избить могут соседствовать с первобытным ужасом и паническими атаками. Только что при этих людях сломали крепкую постройку, и при желании могли сломать всю хлипкую толпу монахов. А потому, наверное, не стоит связываться с ведьмой и её обаятельным, великолепным и крайне сексуальным другом. Тоцука оглянулся на постройку и, хмыкнув, произнёс полушёпотом. — Если на такие разрушения способен один поцелуй, то чего же ждать от секса? Рен вспыхнула и ударила его шарфом. — Того, что я тебя убью, идиот! — Ого? А можно подробности? Я как раз люблю, когда жёстко... — Господи, да заткнись ты! Он уклонился от второго удара, ускользнул от третьего. И, в конце концов, легко и играючи выманил Рен из толпы, а заодно и из храма, используя её слабость. Она не умела флиртовать, заигрывания всякий раз выбивали её из колеи. Порой Тоцуку поражало то, насколько она была одинока.