Первая часть

      Поздняя осень и такой же поздний вечер, воздух в очередном из сети заведений Гриффа был густым коктейлем из дыма сигарет, звуков саксофона, доносящихся из старого патефона, и запаха старого дерева, пропитанного десятилетиями алкоголя. Это был не тот гламурный ночной клуб, что блистал в центре, а скорее пристанище для тех, чьи огни уже немного потускнели, чьи биографии имели помятые страницы. Идеальное место, чтобы спрятаться от мира или утонуть в своих мыслях.       За стойкой, словно монумент из латуни и тикающего механизма, стоял Барли, старый робот-бармен. Его оптический сенсор, похожий на потухший объектив, медленно скользил по полупустому залу. Он протирал барную стойку тряпкой, движения его манипуляторов были размеренными и точными, выверенными годами однообразной работы.       В дальнем углу, в уютной, тонущей во тьме кабинке, сидели Лола и Грей. Их стол был островком напряженного молчания в море джазовых импровизаций. Это заведение было совсем не для таких личностей, как они. Они и должны были быть в гламурном клубе из начала, но в данной ситуации они сошлись здесь.       Лола, двадцатисемилетняя девушка, была картиной, написанной смелыми мазками. Ее сегодняшнее вечернее платье цвета спелой вишни кричало в полумраке, а каждая прядь волос была уложена с таким расчетом, словно на нее в любую секунду могла упасть какая-нибудь балка. Она вертела в длинных пальцах стаканчик виски, лед позванивал о хрусталь, словно нервный аккомпанемент к ее мыслям. Ее большие глаза метались по комнате, цепляясь за тени, но не видя их. А пышные, подкрашенные густые ресницы подрагивали от нервных движений глаз и напряжения. Саркастичная ухмылка, ее верный щит, сегодня слетела с губ, обнажив нечто хрупкое и незащищенное.       Грей, мужчина примерно тридцати лет, был ее противоположностью. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, его темный пиджак сливался с кожей кресла. Лицо — маска спокойствия, высеченная из гранита. Он наблюдал за Лолой, не мигая, его собственный бокал с бурбоном оставался нетронутым. Конкуренция, что всегда витала между ними на съемочной площадке, здесь, в этом баре, отступила, уступив место чему-то более тяжелому и общему.        — «Я не могу перестать думать о его маленьких ботинках…», — голос Лолы прозвучал тихо, без ее привычной театральности. Он был плоским, почти исповедальным. — «Один шнурок был развязан. Лежал на шпалах, такой ярко-синий… почти ядовитый. Как он мог не заметить? Как он мог споткнуться?» — Она зажмурилась, откинув голову назад, и ее горло до боли напряглось, что-то как будто мешало продолжить говорить. Драматизм был ее второй натурой, но сегодня это была не игра. Это была попытка выплеснуть наружу кадры, которые застряли у нее в голове — кадры с места, где нашли тело семилетнего Гаса.       Грей молчал. Он давал ей говорить, зная, что ей это нужно. Он видел, как она играла сцены отчаяния в дешевых мелодрамах, но это было иное. Это было настоящее. И его собственная, холодная на первый взгляд натура, требовала от него порядка, логики. А убийство ребенка не укладывалось ни в какие логические схемы.       — «Он не споткнулся, Лола.», — наконец произнес Грей. Его голос был низким и ровным, он резал джазовую музыку, как лезвие. — «Следствие исключило несчастный случай. Там были следы борьбы. Кто-то отвез его на те пути и оставил».       Лола вздрогнула, будто от прикосновения к раскаленному металлу. — «Не говори так. Не говори «оставил»… — Она посмотрела на него, и в ее глазах вспыхнул знакомый Грею огонь — смесь страха и вызова. — «Ты видел его лицо? Оно было… спокойным. Как будто он просто заснул. Разве так бывает, если…?» — Она не договорила, снова уткнувшись в свой бокал.       Именно в этот момент дверь в бар со скрипом открылась, впустив порцию холодного ночного воздуха. Обернувшись, молодые актёры увидели свою старую знакомую, Пайпер. Ей было двадцать пять, она была одета с какой-то «идеальной небрежностью», которая дается большим трудом — простенькое платье, аккуратная прическа, минимум макияжа. Увидев Лолу и Грея, ее лицо озарилось теплой, почти радостной улыбкой. Но эта улыбка не дошла до глаз. Глаза оставались внимательными, как-будто сканирующими.       — «Лола, Грей!.. Я надеялась вас здесь найти.», — ее голос прозвучал как колокольчик, нарочито светло и приветливо. Она подошла к их столику, движения ее были легкими, почти воздушными. «Как вы держитесь? Этот ужасный случай… Все только и говорят о бедном мальчике».       Внутри Пайпер на мгновение все сжалось. Зависть, та самая, тихая и едкая, подняла голову при виде Лолы. Даже в состоянии потрясения, с размазанной тушью и бледным лицом, Лола выглядела эффектно, как героиня трагедии. Пайпер же чувствовала себя всегда на вторых ролях, в тени этой ослепительной актрисы. Пайпер не чувствовала открытой ненависти к актрисе, она чувствовала странную, не обьяснимую ей неприязнь к Лоле. Ее доброта, искреннее сочувствие к погибшему ребенку, боролись с этим темным чувством. Она считала Лолу эгоистичной гримасничающей куклой, которая и сейчас просто играет роль опечаленной женщины. Именно поэтому ее улыбка была такой яркой — чтобы скрыть этот внутренний разлад, эту «необъяснимую неприязнь». Она села рядом с Лолой, положив руку на ее запястье в жесте поддержки, который отдавал фальшью, ощутимой только для нее самой и для проницательного взгляда Грея.       Лола, конечно, ничего не почувствовала. Она ухватилась за присутствие Пайпер, как за соломинку. «Ах, Пайпер, это ужасно!» — воскликнула она, и в ее голосе снова зазвучали привычные драматические нотки. Ей нужна была аудитория, отклик, подтверждение ее переживаний. — «Ты же знаешь, как я люблю детей. Представить не могу, что пережила его мать…» — Грей задумчиво уставился куда-то в пустоту, как будто в стену, но одновременно и сквозь нее. — «Не думаю, что она вообще помнит о нём после того, как просто бросила его.» — Произнес он, также тупо глядя неизвестно куда. Он наблюдал за этой сценой с привычным бесстрастием, но уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке. Он видел напряженность в плечах Пайпер, натянутость ее улыбки. Он всегда считал Пайпер более искренней, чем Лола, и сейчас это противоречие между ее мягкой натурой и вынужденной маской раздражало его. Его собственная тревога, холодный комок в желудке, требовала действий, а не этих женских маневров. Он чувствовал противоречие к этим двум, не особо желая вмешиваться в странные отношения Пайпер и Лолы. Единственные его искренние эмоции в данный момент были только сожаление из-за смерти невинного ребенка и в то же время безэмоциональность в раздумии: Что вообще произошло на самом деле?       — «Пайпер. Я слышал, ты иногда пекла выпечку для детей из детского дома?» — спросил Грей, перебивая поток эмоций Лолы. Его вопрос прозвучал резко, по-деловому. «Гас оттуда. Ты могла его видеть? Слышать что-то?»       Пайпер вздрогнула, словно пойманная на чем-то. Ее взгляд на мгновение метнулся в сторону, прежде чем вернуться к Грею.       — «Я… да, иногда. Тихий мальчик. Любил рисовать паровозики». — Ее голос дрогнул, и на этот раз это была искренняя грусть. Она вспомнила Гаса — его по-взрослому серьезные глаза и коробку с потрепанными мелками. В этот момент ее зависть к Лоле отступила, вытесненная горем. — «Но я ничего необычного не заметила. Ничего, что могло бы…»       Ее слова повисли в воздухе. Их оборвала фигура, возникшая из темноты в другом конце зала. Это был Динамайк, старый друг Барли. Он сидел за столиком один, качался на стуле и что-то бормотал себе под нос. Его седые волосы торчали клочьями, а в глазах стояла та пустота, что возникает на стыке старости и былых травм. Он смотрел в пространство перед собой и вдруг, громко и бессвязно, произнес:       — «Колеса… всегда колеса. Скрипят, знаешь ли. Не по рельсам… по костям. По маленьким косточкам… Да, сэр. Так и сказал мне ворон…» В баре на секунду воцарилась тишина. Даже патефон, казалось, сделал паузу. Лола замерла, ее глаза расширились от ужаса. Пайпер инстинктивно прижала пальцы к губам. Только Грей не изменился в лице, он лишь повернул голову и пристально посмотрел на старика, словно пытаясь разгадать шифр в его безумном бормотании.       Именно тогда из-за стойки появился Грифф, владелец бара. Мужчина тридцати пяти лет. В дорогом, но мятом костюме, с лицом, на котором жажда наживы боролась с вечной неуверенностью в себе.       — «Динамайк, хватит пугать посетителей!» — рявкнул он, но в его голосе не было настоящей силы, лишь раздражение. Он нервно поправил галстук и обратился к Лоле с подобострастной улыбкой, которая должна была скрыть его дискомфорт. — «Мисс Лола, прошу прощения. Старик… он пережил войну, работал в шахте, сами понимаете. Не все дома». — Заметив Пайпер, он молча посмотрел на нее, с вежливой улыбкой кивнув, обращая те сказанные слова и ей. Он говорил громко, пытаясь вернуть в бар атмосферу нормальности, но его глаза бегали по сторонам, выдавая низкую самооценку, которую он так тщательно маскировал показной важностью.       Лола не слушала его. Она смотрела на Грея, и в ее взгляде был чистый, даже детский страх. Весь ее сарказм и самовлюбленность испарились, оставив лишь уязвимость. Она потянулась через стол и схватила его руку, ее пальцы были ледяными.       «Грей,» — прошептала она, и ее голос сорвался. — «Мне страшно».       В этот момент, несмотря на всю свою холодность, несмотря на конкуренцию и неуместные шутки, Грей почувствовал, как что-то внутри него сдвинулось. Его пальцы сомкнулись вокруг ее дрожащей руки, нежно, но твердо. Это был не романтический жест. Это был жест партнерства, молчаливая клятва, данная в душном воздухе джаз-бара, под аккомпанемент безумного бормотания и тихого укора маленьких детских ботиночек, оставшихся лежать на холодных рельсах.       Расследование только начиналось. И тень поезда, который, возможно, вел Чак, друг Грея, уже легла на их пути.       Воздух в баре сгустился, вобрав в себя испарения виски, призраки слов и тяжелый взгляд единственного механического глаза Барли. Его полированный корпус, испещренный царапинами, тускло отсвечивал от света единственной лампы над стойкой. Монотонное движение тряпки по дереву было похоже на ритуал, на попытку стереть не грязь, а саму память о случившемся. Его единственный оптический сенсор, холодный и бездушный, был прикован к столику, где сидели Лола, Грей и Пайпер. Он не вмешивался, лишь записывал, анализировал, хранил молчание, как и подобает старому механизму, видевшему слишком много человеческих драм.       Рука Лолы все еще сжимала руку Грея. Тепло его ладони медленно растворяло лед в ее пальцах, но не в душе. Прикосновение было якорем в бушующем море ее эмоций, и она цеплялась за него с отчаянием тонущего. Пайпер наблюдала за этим жестом, и ее собственная, маленькая зависть, кольнула ее острее, чем прежде. «Она всегда в центре, даже в горе. Даже его внимание, которое он так скупо раздает, теперь принадлежит ей», — пронеслось в ее голове. Но тут же накатила волна стыда. Она одернула свое простое платье и сделала глоток вина, пытаясь вернуть себе образ заботливой подруги. «Эти слова старика… «по маленьким косточкам»…» — Лола выдохнула, наконец отпустив руку Грея и откинувшись на спинку сиденья. Ее драматизм вернулся, но теперь он был приглушенным, оборонительным. — «Это же просто бред, да? Бессвязный бред сумасшедшего». — Произнесла она, даже не нуждаясь в ответе. Ей хотелось надеяться на то, что это действительно никак не связано, и всё равно в глубине души она знала, что правда намного мрачнее, чем та, на что она надеется.       — «Бред часто строится на обломках реальности», — парировал Грей. Его спокойствие было гранитной скалой, о которую разбивались ее эмоциональные волны. Он повернулся к Пайпер. — «Ты сказала, он любил рисовать паровозики. А что еще? Были у него друзья? Игрушки?»       Пайпер оживилась. Вопрос Грея дал ей возможность быть полезной, выйти из тени Лолы. — «Он всегда был один. Почти всегда. У него была… одна игрушка. Вернее, не игрушка. Надувной шарик. Такой смутно-голубой, но уже старый, отчего он, наверное, и казался таким мутным. Он его не надувал, просто носил с собой, сжатый в ладошке. Говорил, что это его «счастливый шарик». Никогда с ним не расставался. Я… я думала, его похоронят с ним. Но на опознании… Гробовщик сказал, что шарика при нем не было. Он куда-то пропал…». — Она умолкла, и глаза ее наполнились слезами. На этот раз настоящими. Тишина, повисшая после этих слов, была громче любого саксофона. Пропавший шарик. Маленькая, незначительная деталь, которая вдруг обрела зловещий вес.       И тут дверь в бар снова открылась. На пороге стояла она, Джуджу. Лет двадцати шести, всего на год старше Пайпер. Джуджу была воплощением всего, что чуждо этому миру джаза и выдержанного виски. Ее платье было сшито из темно-зеленых лоскутов бархата и грубой ткани, в ушах змеились серебряные серьги, а в крашенных волосах, алых, как кровь, поблескивали засушенные травы. В руках она держала сумочку, а в самой сумочке выглядывала небольшая, грубо сшитая тряпичная кукла. Ее хищные глаза сразу же нашли Лолу, и в них вспыхнул огонек странного, почти голодного интереса. Она двинулась к их столику, ее походка была плавной, танцующей, словно она слышала музыку, недоступную другим. Воздух вокруг нее словно сгустился, запахло полынью и старыми камнями.       — «Лола», — ее голос был низким, шепотом, предназначенным только для нее. — «Я видела твою ауру. Она в синяках и трещинах. В нее вплетена чужая нить. Темная».       Лола замерла. Ее актерская натура, привыкшая к диалогам из сценариев, не знала, как реагировать на это. Она попыталась улыбнуться, но губы лишь образовали будто ломаную нить, приняв это за странный, эксцентричный комплимент.       — «Здравствуй, Джуджу. Это… мило с твоей стороны. Но я сейчас немного не в том положении, чтобы…» — Лола замолкла, пытаясь подобрать слова, — «…» — А мысли вновь и вновь крутились лишь вокруг убитого мальчика.       Внутри Джуджу все замерло в предвкушении. Она уставилась на актрису с слегка пугающей улыбкой, как будто из старого мультика с харизматичным злодеем. Для Джуджу Лола была такой яркой и сочной. Идеальным сосудом для сильных эмоций. Ее страх, ее боль — это была чистая энергия, та самая, что питала кукол, с которыми она работала. Она видела, что Лола не понимает намеков, и это ее забавляло. Она протянула руку и легонько, почти невесомо, провела пальцами по запястью Лолы. — «Это не мило, дорогая. Это предупреждение. Кто-то привязал к тебе свою тень. Хочешь, я помогу ее отрезать?» — Она покачала в другой руке тряпичную куклу, и Лоле на мгновение показалось, что у куклы на месте лица — лишь две черные ниточки, похожие на швы.       Грей наблюдал за этой сценой с нахмуренным лбом. Его прагматичный ум отвергал все эти «ауры» и «нити», но он не мог игнорировать факт: Джуджу знала об их внезапном расследовании о деле Гаса. Как? И ее интерес к Лоле был тревожным, почти хищным. «Джуджу», — его голос прозвучал как удар хлыста, заставив девушку обернуться. — «Ты была в районе железнодорожных путей на прошлой неделе?»       Джуджу медленно перевела на него свой взгляд. — «Пути? Милый Грей, пути есть везде. Пути судьбы, пути выборов… Я хожу по многим путям». — Она загадочно улыбнулась, и ее взгляд снова скользнул по Лоле, задерживаясь на ее шее. — «Но некоторые пути заканчиваются обрывом. Будь осторожна, актриса. Твоя следующая роль может быть последней». — С этими словами она развернулась и поплыла прочь, к дальнему столику, оставив за собой шлейф тяжелого аромата и ощущение невысказанной угрозы. Лола лишь нервно сглотнула. — «Что это было?» — прошептала она, потирая запястье, где осталось ощущение прикосновения Джуджу. — «Бессмыслица», — отрезал Грей, но в его глазах была тень. Он не верил в шаманство, но верил в манипуляции. А Джуджу была мастером манипуляций.       Пайпер, наблюдая со стороны, чувствовала холодок по спине. Она всегда считала Джуджу странной, но сейчас та казалась… опасной. И ее интерес к Лоле был пугающе конкретным. Внезапно Пайпер поймала себя на мысли, что впервые за вечер ее зависть к Лоле сменилась на что-то иное. На щемящую жалость, и даже страх за неё. Потому что быть в центре внимания такой, как Джуджу, было сомнительной честью.       Грей откинулся на спинку стула, его мозг работал, складывая разрозненные факты в подобие схемы. Безумный старик, говорящий о костях. Шаманка, намекающая на тени и обрывы. Пропавший шарик цвета мутного неба. И над всем этим — фигура его друга, Чака, машиниста. Человека, который водил поезда по тем самым путям. Человека, который в последние дни был не в себе. «Лола», — сказал Грей тихо, но так, что она вздрогнула. — «Завтра мы идем в депо, надо поговорить с Чаком». Лола посмотрела на него, и в ее глазах читалась готовность идти с ним куда угодно, лишь бы не оставаться одной. Страх отступил, уступив место решимости. И еще чему-то… теплому, что робко пробивалось сквозь трещины в ее самовлюбленности. Она кивнула. А в углу, за своим столиком, Динамайк снова забормотал, глядя в стену: «Голубой…всегда голубой. Лопнет, знаешь ли. Со свистом. И тогда все увидят… все увидят, все увидят…»       Барли, за стойкой, повернул свою голову с единственным глазом в сторону старика. Механизм внутри него щелкнул. Он ничего не сказал. Но он все запомнил. Каждое слово. Каждую паузу. Каждый взгляд. И где-то в городе, на холодных рельсах, лежала незримая пустота от пропавшего шарика — маленькая, ржавая рана в ткани мира.