Третья, заключительная часть

      Гас смотрел на Грея и Лолу с спокойным выражением лица, даже свободно улыбаясь. Ветер должен был развивать шарик в воздухе, но он был абсолютно неподвижен. Гас хотел сказать о том, чтобы прекратить всё это, но ему казалось, что его не услышат. Его никогда не слушали, ни взрослые, ни дети его возраста. И он сомневался, что стоящие напротив него люди вообще поверят в то, что было перед их глазами. Он лишь с застывшим в глазах спокойствием и неким предупреждением смотрел на двух людей, совершенно не моргая. Гас улыбнулся. Это не была печальная или страдальческая улыбка. Это было выражение глубокого, безмятежного покоя, которого Лола не видела ни на одном живом лице. Он посмотрел на них, потом на свой шарик, и затем мягко потянул за веревочку. Шарик качнулся, и из его прозрачной голубизны стало проступать другое свечение — большее, бесформенное, теплое и пульсирующее. Оно обняло Гаса, как облако, и мальчик прижался к нему щекой.       Призрак начал медленно растворяться. Гас помахал им рукой, не прощаясь, а словно говоря «все в порядке». Исчез последним. А голубой шарик, яркий и цельный, погас, словно его и не было.       Актеры стояли, не двигаясь, еще долго после того, как видение исчезло. Красное пятно на земле больше не вызывало у Лолы ужаса. Оно было просто отметиной, дверью, через которую мальчик ушел в другое место. Не в небытие. К другу.       Очнувшись, Лола будто на ватных ногах подбежала к тому месту, где только что исчез настоящий призрак и едва ли не упала на колени. Грей, вовремя поймав ее, прижал к себе, утешая. Лола, окончательно разрыдавшись, спрятала свое лицо в пальто Грея, — «Это жестоко…» — Он молча стоял рядом, всё ещё пытаясь смириться с тем, что он только что увидел.

***

      Джаз-бар поглотил их, как и в тот первый вечер. Тот же приглушенный свет, тот же дым, та же медленная, как пульс усталого города, музыка. Но они вошли сюда иными людьми. Не сыщиками по следу, а беженцами с поля битвы, которой не было. Актёры снова сидели в своей кабинке. Грей смотрел не на Лолу, а куда-то поверх ее плеча, в прошлое, где остались призраки их предположений. Лола вертела в пальцах бокал, но не пила. Ее взгляд был пустым и тяжелым.       — «Он не казался несчастным», — тихо рассуждающе сказала она, и слова повисли в воздухе, странные и неуместные после всего.       Грей медленно перевел на нее взгляд. — «Что?»       — «Гас. В тот момент. Он не был несчастен». — Она наконец подняла на него глаза, и в них не было ни капли игры, только голая, вывернутая наизнанку правда. — «Я видела это. Ты тоже видел. Он… был готов. Он ждал».       Грей откинулся на спинку сиденья, сжав переносицу пальцами. Усталость валила его с ног.       — «Это не делает его смерть менее ужасной, Лола. Он был ребенком. Он должен был бояться, кричать, цепляться за жизнь… а не… улыбаться в темноте». В его голосе звучала не злость, а отчаянная попытка ухватиться за нормальность, которая рухнула.       — «А может, именно это и делает ее менее ужасной?» — ее голос дрогнул. — «Может, мы искали чудовище, а нашли… избавление? Для него. Он сбежал. От одиночества. От жестокости «обычных» людей, как он написал на том рисунке».       Она сделала первый глоток виски, и жидкость обожгла горло, вернув к реальности.       — «Мы потратили все эти дни, пытаясь найти того, кого нужно наказать. А его нет. Есть только пустота, которую он заполнил тем единственным, кто его принял. Даже если это был призрак. Даже если это была галлюцинация. Для него это было реальнее нас».       Грей молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Он будто сражался с ветряными мельницами, и ветряные мельницы оказались милосерднее, чем он предполагал. — «Я думал, мы ищем правду», — наконец выдохнул он. — «А мы просто лезли в чужую душу с грязными сапогами. Своими взрослыми, циничными представлениями о том, как все должно быть».       Лола неожиданно улыбнулась. Горькой, уставшей улыбкой.       — «Знаешь, что самое смешное? Все эти дни… Мортис, Джуджу, Белль с ее намеками… они казались такими загадочными, такими важными. А теперь я понимаю — они просто видели чуть больше нас. И играли в свои игры на фоне чужой трагедии. А мы… мы просто попали в кадр».       Она протянула руку через стол и накрыла его руку. Ее прикосновение было прохладным и твердым.       — «Мы были неправы, Грей. Неправы во всем. Но мы были неправы вместе».       Он посмотрел на ее руку, потом на нее. Маска спала окончательно. В его глазах была та самая уязвимость, которую он так тщательно скрывал.        — «И что нам теперь делать с этой… правдой о нашей неправоте?» — Если бы он мог, он бы рассмеялся, но он был слишком уставшим.       «Жить», — Сказала Лола. — «Просто жить с этим. И, может быть… перестать быть друг для друга конкурентами. Потому что там, снаружи, есть вещи пострашнее проваленного кастинга». — Вздохнув, Грей, смотря точно ей в глаза, сказал — «Мне кажется, по сценарию это были мои слова.» — Лола, наконец позволив себе отпустить тяжесть, искренне рассмеялась.       Ее смех прозвучал в полумраке бара как внезапный, чистый аккорд, разрешающий все диссонансы прошлых дней. Это был не ее привычный, слегка наигранный, сценический смех, а настоящий, идущий из самой глубины, смывающий остатки напряжения.       — «Похоже, наши роли наконец-то перепутались, Грей», — выдохнула она, все еще улыбаясь, и провела рукой по влажным от смеха глазам. В этом жесте была такая уязвимость и облегчение, что Грей не смог сдержать ответную улыбку. Неуверенную, редкую, но настоящую.       — «Может, это и к лучшему», — сказал он, его голос наконец потерял привычную сталь и стал тише, глубже. Он все еще смотрел на нее, и теперь в его взгляде не было ни анализа, ни соперничества. Было просто… внимание. — «Нам давно пора было выйти за рамки сценария».       Лола почувствовала, как по ее спине пробежал легкий, почти незаметный трепет. Воздух между ними изменился. Он стал гуще, теплее, заряженным чем-то новым и хрупким. Она опустила взгляд на его руку, все еще лежавшую на столе рядом с ее бокалом, и медленно, почти нерешительно, приблизила свою.       — «И что же там, за рамками?» — спросила она тихо, почти шепотом, поднимая на него глаза. В ее взгляде не было прежнего вызова — было любопытство. И надежда. Грей не ответил сразу. Он наблюдал за тем, как ее пальцы почти касаются его. Он видел отсветы барного света в ее рыжих волосах, усталую нежность в уголках ее глаз, с которой она больше не пыталась бороться.       — «Не знаю», — честно признался он. Его мизинец шевельнулся и легонько коснулся ее пальца. Это было не прикосновение, а вопрос. — «Но, возможно, там есть место для чего-то большего, чем дуэт на экране». Он наклонился чуть ближе, и джазовая мелодия внезапно показалась Лоле не грустной, а полной томного, сладкого ожидания.       — «Например?» — прошептала она, задерживая дыхание.       — «Например, для ужина. Без обсуждения ролей, съемок и… призраков», — После последних слов Грей почувствовал лёгкий холодок, но не предал этому особого значения. В его глазах вспыхнула искорка того самого, редкого и неуместного юмора, который она втайне всегда в нем ценила. — «Просто так».       Лола почувствовала, как по ее лицу разливается тепло. Это было не от виски. Это было от чего-то нового, чего-то живого, что проросло сквозь трещины их общей усталости и отчаяния.       — «Просто так?» — переспросила она, играя с ним, наслаждаясь этим новым, щемящим чувством. — «Да», — он наконец закрыл свою ладонь над ее пальцами. Его прикосновение было твердым и уверенным. — «Просто так. Начнем с малого. С одной партии. Нашей партии».       Лола не стала ничего отвечать. Она просто переплела свои пальцы с его, и в этом молчаливом согласии было больше обещаний, чем в любых словах. Они сидели так, держась за руки через стол, пока саксофон заводил свою новую, медленную и бесконечно нежную мелодию. За окном бара все еще был холодный, сложный мир, полный неразгаданных тайн. Но здесь, в их углу, родилась своя, маленькая и теплая тайна. И ей только предстояло раскрыться.

***

      В это время за парой в баре наблюдали две самые необычные фигуры.       Спуки и Гас. Они парили в безвоздушном пространстве, два сияющих силуэта. Голубой шарик, Спуки, мягко покачивался, его веревочка тянулась к руке мальчика, как нить, связывающая их души. Гас, казалось, стал больше, чем просто ребенком; в его прозрачных чертах читалась глубокая, недетская серьезность, смешанная с безмятежностью того, кто обрел свой истинный дом.       — «А теперь?» — голос Спуки был похож на шелест листвы, тихий и многогранный. Он был полон заботы.       — «Что?» — Гас оторвал взгляд от Лолы и Грея, чьи руки только что соединились. Он чувствовал себя… значимым. Не так, как в жизни, где его значимость измерялась наличием еды и крыши над головой. Теперь его значимость была в этом тихом, вечном партнерстве, в возможности наблюдать и понимать связи между людьми с высоты своей новой природы.       — «Теперь тебе не скучно?» — Спуки, в своей призрачной форме, не нуждался в усилии, чтобы оставаться рядом. Раньше, притворяясь обычным шариком, он постоянно «случайно» выскальзывал из рук мальчика, уносясь вверх, и Гас с радостным визгом ловил его, превращая это в игру. Теперь в этой игре не было нужды. Они были единым целым.       Гас мягко улыбнулся, его сияние на мгновение стало ярче.       — «А, ты об этом…» — он произнес это задумчиво, но в его тоне сквозила расслабленность существа, нашедшего покой. — «Ты серьезно навел такую тревогу на всех этих людей и манипулировал теми тремя — Мортисом, Джуджу, Белль — ради того, чтобы развеять мою скуку?»       Он вдруг рассмеялся, и его смех был похож на перезвон крошечных хрустальных колокольчиков.       — «Не стоило… Нет, я бесконечно благодарен за такую заботу, но мне их искренне жаль. Они до сих пор думают, что мне было больно и страшно, что я даже ничего не понял в тот последний миг. Но я ни о чем не жалею. Ни о чем.»       Его слова звучали на удивление осознанно и уверенно. Смерть для него стала не концом, а переходом в состояние, где он мог мыслить «шире», видеть связи и причины. Но, несмотря на эту мудрость, в глубине его сияющей души все еще резвился семилетний мальчик.       — «Кстати, да…» — голос Спуки дрогнул, наполняясь искренней, старой как мир тревогой. — «Это… было больно?»       Гас ненадолго замолчал, его взгляд стал отрешенным, будто он вглядывался в давно стертый кадр из прошлой жизни.       — «Не имеет значения», — наконец, мягко ответил он. — «В любом случае, сейчас уже нет. Боль была мгновенной. Один короткий, яркий всплеск… и все. А терять мне было нечего. Кроме тебя. Но ты же был со мной, правда?»       — «На самом деле… то, что я сделал… это был плохой поступок», — Спуки казался слегка подавленным. Сияние его голубой сферы померкло. Он был счастлив иметь Гаса рядом, но цена этого счастья временами ложилась на него тяжким грузом.       Мальчик резко, почти по-детски, перебил его.       — «Только если бы за меня кто-то переживал!» — воскликнул он. — «Но, как видишь, ни родителей, ни настоящих друзей у меня не было. Никого, кто бы плакал по мне». — Он повернулся к своему другу. — «У меня был ты. Только ты.»       Спуки молчал, переполненный эмоциями. Чтобы разрядить обстановку, он сменил тему, хотя тень вины все еще витала вокруг него.       — «Почему ты не общался с другими детьми в приюте?» — спросил он.       Гас фыркнул, и в его смехе снова зазвенели те самые колокольчики.       — «О-ох, их поведение было… не лучшим. Не пойми неправильно, их можно было понять. Их не воспитывали, некоторые были просто обозлены на весь мир и на тех, у кого жизнь была чуть слаще. Они не были виноваты. Но…» — его голос стал хитрющим, почти заговорщицким, — «У меня с ними просто не было ничего общего. И… они были просто скучными.» — выпалил он, как будто делая большое признание.       Спуки снова обратил свой «взгляд» на пару актеров в баре. Лола что-то тихо говорила, а Грей слушал ее, не отрывая глаз.       — «Наверное, я действительно переборщил со всей этой… мистификацией», — размышлял вслух шарик. — «Я просто так сильно переживал, что тебе станет скучно в этом новом состоянии. Ты ведь больше не мог бегать, трогать вещи, играть по-настоящему…»       Гас рассмеялся так заразительно, что начал кружить вокруг Спуки, оставляя за собой след серебристого света, словно ребенок, догоняющий собственный смех.       — «Серьезно?» — весело воскликнул он. — «Скучно? Спуки, я могу летать! А знаешь, что еще?» — Он остановился прямо перед своим другом, и в его сияющих глазах вспыхнул озорной, любознательный огонек. — «Ты научишь меня так же манипулировать другими? Настоящая магия!»       Спуки молча развернулся к нему. Его веревочка, как живая, обвилась вокруг тонкой, сияющей кисти мальчика в жесте вечной верности.       — «Всё, что угодно», — прозвучал тихий ответ. — «У нас впереди целая вечность. Но помни главное правило… никогда не причиняй вред другим. Их пути и их боли принадлежат только им.»       — «Разумеется!» — моментально, с полной серьезностью ответил Гас.       И два друга, светящиеся призрак и шарик, снова обратили свое внимание на мир живых, на зарождающуюся любовь в баре, зная, что у них самих есть нечто гораздо большее — вечность, полная чудес и бесконечных возможностей, которые им только предстояло исследовать вместе. А на сцене, тем временем, завершая историю, прозвучал последний аккорд.