Глава 38: Не прощайся со мной

Не прощайся со мной

Ночь, которая должна была стать концом, начинается для Эвелин в кабинете Римуса. Один поцелуй, признание в любви и отчаянная близость на краю пропасти дарят им иллюзию спасения. Но трещины на куполе «Фианто Дури» и ледяной голос Волан-де-Морта в сознании разрушают всё. Оставив спящего Римуса и простясь с рыдающей Гермионой, Эвелин вместе с Гарри отправляется в Запретный лес. Сквозь калейдоскоп общих воспоминаний и прощальные слова они идут туда, откуда нет возврата.

      Дверь кабинета Римуса Люпина открылась с тихим, едва слышным щелчком. Он сидел за своим столом, заваленным картами и отчетами Ордена, но при звуке открывающейся двери мгновенно вскинул голову. Когда он увидел её на пороге — бледную, с запутавшимися волосами, дрожащими руками и этим странным, отчаянным блеском в широко раскрытых глазах — его сердце пропустило удар. Римус встал, отодвигая стул, который скрежетнул по каменному полу, и сделал шаг ей навстречу. — Эвелин? — его голос был тихим, пронизанным глубокой тревогой. — Что случилось? Она не ответила сразу, только прерывисто вдохнула воздух, пропитанный запахом старого пергамента, чернил и чего-то неуловимо «люпиновского». Её молчание пугало его больше, чем если бы она кричала. — Пойдем, — мягко произнес он, беря её за холодные пальцы. — Пойдем в спальню. Там... там спокойнее. Тебе нужно присесть. Он осторожно повел её через небольшую дверь в глубине кабинета, которая вела в его личные покои. В спальне царил уютный полумрак, разбавляемый лишь мягким светом единственной свечи и тлеющими углями в камине. Римус закрыл дверь, и звук поворачивающегося ключа в тишине прозвучал как финальная точка, отделяющая их от всего остального мира. Он прошел чуть дальше вглубь комнаты и, словно лишившись сил, присел на край деревянного комода. Эвелин замерла прямо перед ним. Он потянул её на себя, и она послушно шагнула в пространство между его разведенных ног. В следующую секунду Римус резко, почти судорожно обхватил её руками. Это было не просто объятие — это была попытка удержать ускользающую реальность. Он прижал её к себе с такой неистовой силой, что Эвелин на мгновение показалось, что она задохнется. Его пальцы впились в её спину, лицо уткнулось в изгиб её шеи, и она чувствовала, как его тело бьет крупная дрожь. В этой удушающей хватке было всё: его страх потерять её, его многолетнее одиночество и ужас перед тем, что принесет завтрашний рассвет. Когда Римус наконец чуть ослабил свою удушающую, отчаянную хватку, Эвелин не спешила отстраняться. Она чувствовала, как его грудная клетка тяжело вздымается, как жар его тела проникает сквозь ткань её мантии, согревая изнутри. В комнате пахло догорающими поленьями и тем едва уловимым ароматом шоколада и старой кожи, который всегда ассоциировался у неё с домом. Медленно, почти робко, Эвелин подняла руки. Её пальцы, всё еще слегка дрожащие от пережитого в Астрономической башне ужаса, коснулись его лица. Она положила ладони на его щеки, ощущая кончиками пальцев легкую, колючую щетину и неровные линии старых шрамов, которые она знала почти наизусть. Римус замер, его дыхание перехватило, а янтарные глаза, полные невысказанной боли, приглушенно мерцали в полумраке спальни. Эвелин мягко потянула его на себя, заставляя его склониться ниже. Когда их губы наконец встретились, мир вокруг перестал существовать. Это не был поцелуй-приветствие. Это был поцелуй-спасение, горький и одновременно невообразимо сладкий. В нем было всё: её страх потерять его, её благодарность за то, что он есть, и то невыносимое напряжение, которое они оба копили долгие месяцы. Её губы, мягкие и податливые, настойчиво исследовали его, прося о защите и одновременно отдавая всю себя. Римус ответил на поцелуй с такой жадностью, словно она была единственным источником жизни в выжженной пустыне, его ладони на её талии сжались сильнее, притягивая её тело вплотную к своему. Она чувствовала вкус его дыхания, слышала его тихий, гортанный стон, который отозвался вибрацией в её собственной груди. Этот поцелуй смывал всё: и холод каменных стен, и тени Пожирателей смерти, и кровь на руках. Остались только они двое. Эвелин медленно, с явным усилием, отстранилась. Её пальцы всё еще ласково покоились на его скулах, удерживая его лицо в нескольких сантиметрах от своего. Она заглянула в самую глубину его глаз, видя в них отражение собственной души — такой же израненной, но любящей. Её губы, влажные и припухшие от поцелуя, едва заметно дрогнули. — Я люблю тебя, Римус, — прошептала она, и эти слова, наконец произнесенные вслух, показались ей самым сильным заклинанием, которое она когда-либо творила. Эти слова прозвучали так просто и так окончательно, что воздух в комнате, казалось, зазвенел. Люпин замер. На несколько секунд его лицо превратилось в неподвижную маску: его глаза метались по её чертам, он лихорадочно всматривался в неё, пытаясь осознать, не сон ли это. Он видел каждую её ресничку, каждую тень под глазами, и ту непоколебимую искренность, которая не оставляла места для сомнений. Римус прерывисто вздохнул и на секунду прикрыл глаза, словно сдаваясь. — Я ждал этого, Эвелин, — его голос стал хриплым, надломленным. Он снова открыл глаза, и теперь в них горел огонь, который пугал и притягивал одновременно. Он взял её лицо в свои ладони, его большие пальцы нежно погладили её скулы. — Я люблю тебя так сильно, что это пугает меня больше, чем полнолуние, — выдохнул он ей в самые губы. — Это пугает меня больше, чем смерть. Эвелин хотела что-то ответить, но её взгляд невольно скользнул мимо него, к окну спальни. Там, за темным стеклом, высоко в ночном небе над башнями Хогвартса, купол «Фианто Дури» внезапно вздрогнул. Его идеальная, мерцающая золотисто-синяя поверхность, которая должна была быть нерушимой, начала медленно, едва заметно пульсировать. Эвелин застыла. По поверхности магического щита пошли тонкие, как паутина, трещины. Они разбегались во все стороны, вспыхивая мертвенным светом и осыпаясь искрами. Защита, которая казалась вечной, умирала прямо на её глазах. Время, которое они считали своим, стремительно истекало. Этот момент стал их личной вечностью, отгороженной от внешнего мира каменными стенами и магическим безмолвием. В комнате пахло грозой, старым пергаментом и тем густым, мускусным ароматом, который исходил от разгоряченной кожи Римуса. Эвелин чувствовала, как её собственное тело превращается в натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего касания. Когда она посмотрела на него, её взгляд столкнулся с его — тяжелым, потемневшим от желания, в котором больше не осталось места для сомнений. Его ладонь, широкая и горячая, легла ей на шею, большой палец нежно очертил линию подбородка, прежде чем он снова прильнул к её губам. Римус изучал её рот с какой-то отчаянной тщательностью, словно хотел запечатлеть вкус её губ в своей памяти навсегда. Эвелин отвечала с той же неистовой страстью, её руки скользили по его плечам, пальцы впивались в крепкие мышцы, стараясь притянуть его еще ближе, хотя ближе, казалось, уже невозможно. Его губы оторвались от её рта и начали медленное, мучительное путешествие вниз. Он целовал её челюсть, мочку уха, а затем спустился к шее. Эвелин закусила губу, чтобы не вскрикнуть: каждое движение его губ, каждый влажный след, который он оставлял на её коже, отзывался вспышкой жара где-то глубоко внизу живота. Он задержался у основания шеи и его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало её, заставляя голову кружиться. Мантия Эвелин давно лежала на полу, и теперь Римус осторожно начал освобождать её от остатков одежды. Его пальцы, привыкшие к грубой работе, действовали с поразительной деликатностью. Когда ткань соскользнула, открывая его взору её тело, он замер на мгновение, и в его глазах вспыхнуло такое обожание, что Эвелин на секунду забыла, как дышать. Римус медленно опустился на колени прямо перед ней. Его взгляд, не отрываясь, скользил по её лицу, изучая каждую реакцию. Он усмехнулся — той самой мягкой, многообещающей усмешкой — и его ладони легли на её бедра. Кожа к коже. Этот контакт вызвал у Эвелин новую волну дрожи. Он начал целовать её ноги. Сначала колено, затем медленно поднимаясь по внутренней стороне бедра. Его поцелуи были невесомыми, дразнящими. Он намеренно замедлялся, останавливаясь всего в нескольких сантиметрах от цели, обдавая её нежную кожу своим жарким дыханием. Эвелин чувствовала, как внутри неё всё плавится. Она стояла, едва удерживая равновесие, её пальцы зарылись в его густые, чуть седоватые волосы на затылке. — Римус… пожалуйста… — её голос превратился в надломленный шепот. Он поднял на неё взгляд, полный немого вопроса и темного огня, а затем, словно отвечая на её мольбу, резко и властно прильнул к ней. Эвелин вскрикнула, откидывая голову назад. Её глаза закатились, а пальцы судорожно сжались на его затылке, прижимая его к себе. То, что он делал, было за гранью реальности. Каждое движение его языка, каждый влажный, горячий толчок заставлял её тело содрогаться. Она чувствовала, как волны удовольствия накатывают одна за другой, становясь всё выше и мощнее. Римус не давал ей передышки, его руки крепко держали её за ягодицы, фиксируя, не позволяя отстраниться от этого невыносимого блаженства. Она стонала, громко и протяжно, её голос эхом отдавался в тишине комнаты, сливаясь с треском поленьев в камине. Когда она была уже на грани того, чтобы её ноги окончательно подогнулись, Римус поднялся. Он подхватил её, прижимая к своей широкой груди, и в два шага преодолел расстояние до кровати. Он уложил её на прохладные простыни, но этот холод исчез мгновенно, стоило ему нависнуть над ней. Он закинул обе её руки ей за голову, удерживая их своей левой ладонью, в то время как правая начала свое неторопливое исследование. Он вел пальцами от её горла, задерживаясь на ключицах, очерчивая грудь, и спускался всё ниже, к животу. Эвелин смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня, суровым и бесконечно нежным одновременно. Когда его пальцы коснулись её интимной зоны, Эвелин инстинктивно раздвинула ноги, прогибаясь в пояснице. Римус вошел в неё — сначала одним пальцем, глубоко и плавно. Она издала громкий, горловой стон. Он начал двигаться внутри неё, изучая её ритм, находя те самые точки, которые заставляли её содрогаться. Постепенно он добавил второй палец, ускоряя темп. Его движения стали четкими, слаженными. Эвелин выгибалась навстречу его руке, её дыхание превратилось в серию коротких, прерывистых всхлипов. Свободной рукой он ласкал её грудь, сжимая её и дразня соски, доводя уровень сенсорной перегрузки до предела. Римус внезапно остановился, когда она была уже на самом пике. Он вытащил пальцы, заставляя её разочарованно простонать, и прильнул к её губам в коротком, обжигающем поцелуе. Затем он отстранился и сел на край кровати. Эвелин, затуманенным взглядом, наблюдала за тем, как он расстегивает свой ремень. Движения его рук были уверенными и точными. Он стянул брюки, ни на секунду не прерывая их зрительного контакта. В его глазах читалась такая первобытная мощь, что Эвелин почувствовала, как по коже бегут мурашки. Он снова пододвинулся к ней, становясь между её разведенных ног. Он взял её за лодыжки, раздвигая их еще шире, выставляя её перед собой во всей её беззащитной красоте. — Если будет больно… просто скажи, — его голос был настолько низким и хриплым, что она почувствовала его вибрацию даже на расстоянии. Эвелин не могла говорить — она лишь прерывисто кивнула, глядя на него широко распахнутыми глазами. Она почувствовала его пах — горячий, пульсирующий, коснувшийся её. Это ощущение было настолько правильным, что она невольно выдохнула всё напряжение, накопившееся за последние дни. Римус начал входить в неё. Медленно. Мучительно медленно. Дюйм за дюймом он заполнял её, давая её телу время привыкнуть к его объему, к его жару. Эвелин зажмурилась, закусив губу до крови, чувствуя, как каждая её мышца растягивается, принимая его в себя. Это было чувство абсолютной наполненности, граничащее с болью, но приносящее неземное облегчение. Когда он вошел полностью, они оба замерли. В комнате на мгновение воцарилась тишина, слышно было только их тяжелое, синхронное дыхание. Римус уперся руками в матрас по обе стороны от её плеч, его лицо было совсем рядом. А затем он начал двигаться. Сначала это были длинные, плавные толчки. Римус словно пробовал её на вкус, привыкая к тому, как плотно она его обхватывает. Но с каждым разом темп нарастал. Эвелин стонала, её голова металась по подушке, а руки судорожно вцепились в простыни, комкая их под пальцами. Ритм становился всё более яростным, отчаянным. Это не было просто сексом — это была борьба за жизнь, за право чувствовать что-то, кроме смерти и страха. Люпин наклонялся к ней в каждом толчке, покрывая её лицо поцелуями. Он целовал её глаза, её лоб, ловил её губы своими, поглощая её стоны. Его пот капал на её кожу, смешиваясь с её собственным. В комнате стало невыносимо жарко, казалось, сами стены излучают тепло. — Эвелин… Эвелин… — шептал он её имя между толчками, и этот шепот был для неё ценнее любого заклинания. Она чувствовала, как внутри неё нарастает напряжение, превращаясь в тугую, звенящую пружину. Каждое его движение подстегивало это чувство. Её тело выгибалось, ноги обвились вокруг его талии, притягивая его еще глубже, еще сильнее. Римус тоже был на пределе. Его стоны стали более частыми, гортанными. Его движения стали резкими, он входил в неё до самого конца, выбивая из неё остатки воздуха. Кульминация настигла их внезапно и одновременно. Эвелин вскрикнула, её тело прошила серия мощных конвульсий, а в глазах на мгновение потемнело от яркости ощущений. Всё её существо словно взорвалось, рассыпаясь на тысячи светящихся осколков. В ту же секунду Римус, издав низкий, почти звериный рык содрогнулся всем телом, достигая своего пика. Он бессильно упал на неё, придавливая своим весом, его голова покоилась в изгибе её шеи. Они оба дышали так, словно только что пробежали многомильный кросс. Тишина, наступившая после, была густой и сладкой. Спустя вечность Римус чуть приподнялся. Его лицо было влажным, волосы в беспорядке рассыпались по лбу. Он посмотрел на Эвелин, и в его взгляде было столько нежности, что она почувствовала, как к глазам подступают слезы. Он протянул руку и медленно, очень осторожно убрал спутанные пряди с её лица, заправляя их за ухо. — Всё хорошо? — хрипло спросил он. Его голос всё еще дрожал, а на губах играла та самая теплая, искренняя улыбка, которую он дарил только ей. Эвелин не могла говорить — её губы онемели, а в голове всё еще кружились искры. Она лишь слабо усмехнулась, её губы дрогнули, и из горла вырвался тихий, прерывистый стон — звук чистейшего, абсолютного наслаждения. Люпин негромко рассмеялся, этот звук был полон облегчения и триумфа. Он снова прильнул к её лбу своим, закрывая глаза. В этот момент, в этой комнате, они были сильнее любой войны. Они были живы. И они принадлежали друг другу. Тишина, воцарившаяся в комнате после того, как последние стоны затихли, казалась почти осязаемой. Она была густой, сладкой и невыносимо хрупкой, словно тончайшее стекло, которое могло разбиться от любого неосторожного вздоха. Воздух, еще недавно наэлектризованный страстью, теперь ощущался тяжелым и теплым. Римус не спешил отстраняться. Он лежал, тяжело дыша, и она чувствовала, как его сердце постепенно замедляет свой бешеный бег, подстраиваясь под ритм её собственного. Его кожа была влажной и горячей, и это ощущение физической близости дарило Эвелин такое чувство защищенности, которого она не знала за все годы своей жизни. Медленно, с нескрываемой нежностью, Римус приподнялся на локтях, заглядывая ей в глаза. В его взгляде больше не было той затравленной тоски оборотня — там светилось чистое, первобытное обожание. Он протянул руку и натянул край тяжелого одеяла, укрывая их обоих, а затем бережно притянул Эвелин к себе. Её голова покоилась на его плече, а рука Римуса по-хозяйски и одновременно очень осторожно обхватила её талию, прижимая так плотно, словно он боялся, что если ослабит хватку хоть на миллиметр, она растворится в предрассветных сумерках. — Не уходи, — прошептал он ей в волосы, и в этом шепоте было столько уязвимости, что у Эвелин защемило в груди. — Я здесь, — отозвалась она, закрывая глаза. — Я никуда не уйду. Под мерное, успокаивающее биение его сердца Эвелин почувствовала, как сознание начинает уплывать. Усталость, накопившаяся за недели страха, за ужас Астрономической башни и эмоциональное истощение, навалилась на неё свинцовым грузом. Она погрузилась в сон мгновенно — в глубокий, темный и удивительно спокойный сон, где не было ни змей, ни зеленых вспышек, ни криков. Только тепло его тела и запах полыни. Пробуждение было коротким и жестоким. Эвелин распахнула глаза, когда её грудь пронзила острая, ледяная вспышка боли. Это не было похоже на обычное жжение шрама; это было так, словно под кожу вогнали раскаленную иглу и провернули её несколько раз прямо в области сердца. Она судорожно втянула воздух, её тело выгнулось на простынях от резкого спазма. Боль длилась всего пару секунд, но этого хватило, чтобы сон смыло, как холодным душем. Она села на кровати, прижимая ладонь к груди. Сердце колотилось в горле. В комнате стало заметно холоднее, камин почти погас, оставив лишь тлеющие угли. Эвелин перевела взгляд на Римуса — он спал, его лицо в полумраке казалось безмятежным, почти молодым. Она не хотела его будить, но чувство тревоги, ледяное и липкое, уже овладело её разумом. Эвелин бесшумно поднялась, накинула мантию и подошла к высокому стрельчатому окну. Увиденное заставило её замереть. Золотисто-синий купол «Фианто Дури», который еще несколько часов назад казался несокрушимым щитом, теперь напоминал разбитое лобовое стекло. По всей его поверхности разбегались гигантские, рваные трещины. Сквозь них, как черная желчь, просачивалась тьма ночи, а за пределами щита небо вспыхивало от сотен заклинаний. Защита Хогвартса умирала, осыпаясь на землю дождем из магических искр. «Сколько я проспала? — пронеслось в голове. — Час? Два? Время вышло...» Внезапно Эвелин почувствовала, как её виски сдавило невидимым обручем. Она резко схватилась за голову, локтями упираясь в холодный каменный подоконник. Голос ворвался в её разум без предупреждения — высокий, холодный, лишенный всяких человеческих интонаций. Он не просто звучал в её голове, он впивался в кости, резонируя с камнями самого замка. — «Вы сражались смело... но напрасно», — голос Волан-де-Морта разносился повсюду, заставляя воздух вибрировать от темной мощи. — «Я не желаю этого. Каждая капля магической крови, пролитая сегодня — это тяжелая утрата. Я ценю доблесть, но ваше сопротивление бессмысленно». Эвелин зажмурилась, чувствуя, как от этого голоса внутри всё леденеет. Она видела перед глазами лишь кровавую пелену, пока его слова чеканились в её сознании. — «Гарри Поттер. Эвелин Кейн», — её имя прозвучало как смертный приговор. — «Я обращаюсь к вам двоим. В течение одного часа вы должны явиться ко мне в Запретный лес. Сложите оружие и придите добровольно. Если по истечении этого времени вы не выйдете из школы... я лично вступлю в бой. И тогда я не пощажу никого. Ни мужчин, ни женщин, ни детей. Я убью каждого из ваших близких на глазах у всей школы. Каждую жизнь, что вам дорога, я оборву собственноручно». Давление на голову исчезло так же внезапно, как и появилось. В комнате воцарилась звенящая тишина, которая была страшнее любого крика. Эвелин открыла глаза, тяжело дыша. Её взгляд снова упал на окно. Там, внизу, на территории Хогвартса, уже кипело сражение. Вспышки «Авады» разрезали ночной воздух, крошечные фигурки защитников отступали под натиском теней в черных мантиях. «Гарри!» — эта мысль пронзила её сознание, вытесняя всё остальное. Она должна найти его. Она знала, что он слышал то же самое. Она знала, что он уже принял решение, потому что у них никогда не было другого выбора, кроме как жертвовать собой ради тех, кого они любят. Эвелин резко развернулась, готовая броситься к двери, но в последний момент её взгляд зацепился за фигуру на кровати. Римус. Он всё еще спал, разметавшись на подушках, его дыхание было глубоким и спокойным. Она замерла, её сердце разрывалось на части. Эвелин подошла к кровати и опустилась на колени рядом с ним. На мгновение ей захотелось закричать, разбудить его, спрятаться в его объятиях и умолять, чтобы он забрал её отсюда. Но она знала: если Римус проснется, он не пустит её. Он закроет её собой, он пойдет в этот лес вместо неё и погибнет в первую же секунду. Эвелин наклонилась и прикоснулась губами к его щеке. Поцелуй был невесомым, как крыло бабочки, но она вложила в него всё — каждое слово любви, которое не успела сказать, каждую благодарность за эту ночь, каждую частицу своей души. Она старалась передать ему это тепло, надеясь, что оно согреет его, когда он проснется и обнаружит, что она ушла. Она заставила себя подняться, хотя каждый мускул в теле протестовал. Обернувшись в последний раз, она запечатлела его образ в своей памяти: линию его плеч, шрам на щеке, спокойствие его сна. Это было её единственное сокровище, которое она уносила с собой в темноту. Эвелин выскочила из спальни в кабинет, а затем — в холодный, пустой коридор. Ей нужно было найти Гарри. Прямо сейчас. Пока её решимость не превратилась в пепел. Она выскочила из кабинета Римуса, и холодный воздух коридора мгновенно обжег её разгоряченную кожу, напоминая о том, что время милосердия закончилось. Замок, еще недавно казавшийся неприступной крепостью, теперь ощущался как огромный, пустеющий склеп. Факелы на стенах чадили, их пламя металось от невидимых сквозняков, рожденных магическими ударами снаружи. Эвелин бежала. Её шаги гулко отдавались от каменных сводов, но этот звук казался ей оглушительным в гнетущей тишине пустых переходов. Ей казалось, что из каждой тени на неё смотрит само лицо смерти, а голос Волан-де-Морта всё еще вибрирует в её костях, нашептывая о неизбежности. Тревога внутри нарастала с каждым метром, она сжимала легкие, не давая вздохнуть. Где-то вдалеке слышались глухие взрывы и крики, но здесь, в глубине замка, была лишь эта звенящая, мертвая пустота. Она чувствовала его. Гарри был близко. Его присутствие ощущалось как пульсирующее тепло в районе солнечного сплетения — рваное, полное такого же отчаяния, как и её собственное. Эвелин слетела по лестнице на первый этаж, едва не поскальзываясь на каменных ступенях. Она завернула за угол, ведущий к вестибюлю, и на полной скорости влетела в кого-то, кто бежал ей навстречу. — Эвелин! — голос Гарри прозвучал как всхлип и выдох одновременно. Он схватил её за плечи, удерживая от падения, и в следующую секунду они просто рухнули в объятия друг друга. Гарри прижал её к себе так сильно, что её ребра застонали, он уткнулся лицом в её плечо, и Эвелин почувствовала, как он дрожит. В этом объятии не было слов, только общее понимание того, что они оба слышали. Они оба были приговорены. — Ты... ты слышала его? — прошептал Гарри, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Его очки съехали набок, в глазах металась лихорадочная решимость. — Слышала, — Эвелин взяла его за плечи, пытаясь унять собственную дрожь. — Где Рон и Гермиона? Они... Она не успела договорить. Из-за поворота, со стороны Большого зала, выбежали двое. Гермиона, чья мантия была порвана и перепачкана сажей, и Рон, сжимающий палочку так крепко, что его пальцы побелели. — Гарри! Эвелин! Вы живы! — Гермиона вскрикнула и буквально накинулась на них обоих, обнимая за шеи. Рон остановился рядом, его лицо было бледным, покрытым слоем пыли, но в глазах светилось облегчение. Он тоже обхватил их, создавая на мгновение кольцо из четверых друзей, которые столько прошли вместе. Гермиона быстро отстранилась, её глаза лихорадочно блестели от слез. — Нам нужно уходить, — быстро заговорила она, хватая Эвелин за руку и пытаясь тянуть за собой в сторону подземелий. — Нам нужно спрятаться, перегруппироваться... Мы найдем способ вывезти вас из замка, пока он не... — Нет, — Эвелин мягко, но твердо высвободила свою руку. Гермиона замерла, её лицо исказилось от непонимания. Она посмотрела на Эвелин, потом на Гарри, который стоял рядом, не двигаясь. — Что значит «нет»? — прошептала она. — Вы слышали его! Он хочет, чтобы вы пришли! Это ловушка, это... это самоубийство! — Мы должны идти в Запретный лес, Гермиона, — тихо произнес Гарри. Его голос звучал пугающе спокойно. — Вы что, с ума сошли?! — сорвалась на крик Гермиона, и её голос эхом разнесся по пустому коридору. — Он убьет вас! Он не собирается вести переговоры, ему нужны только ваши жизни! — Если мы не придем, он убьет всех вас, — перебила её Эвелин. Она сделала шаг к подруге, стараясь говорить максимально убедительно. — Ты слышала его. Он не шутит. Мы видели, на что он способен. Если мы останемся здесь, каждая смерть в этой школе будет на нашей совести. — Мы не позволим вам этого сделать! — вклинился Рон, его голос дрожал от ярости и боли. — Мы будем сражаться! Мы можем... — Рон, замолчи, — Гарри посмотрел на друга, и в этом взгляде было столько взрослой, горькой мудрости, что Рон осекся. — У нас нет выбора. Если есть хоть один шанс, что он остановит бойню, если мы явимся... мы должны его использовать. Гермиона всхлипнула, закрывая рот ладонью. Слезы теперь катились по её щекам непрерывным потоком. — Но это же конец... — прошептала она сквозь рыдания. — Вы просто идете на верную смерть... Как вы можете так просто об этом говорить? Эвелин шагнула к ней и обняла её так крепко, как только могла. Она чувствовала, как Гермиона содрогается в её руках, как её маленькие ладони впиваются в спину Эвелин. — Ничего еще не известно, Гермиона, — прошептала Эвелин ей на ухо, хотя сама не верила в эти слова. — Может быть, мы найдем способ. Может быть, мы выживем. Гермиона чуть отстранилась, её лицо было красным от слез. — Я пойду с вами, — твердо сказала она, вытирая щеку тыльной стороной ладони. — Мы пойдем вместе. — Нет! — Гарри и Эвелин выкрикнули это одновременно, так резко, что Гермиона вздрогнула. — Вы должны остаться здесь, — сказала Эвелин, заглядывая подруге в глаза. — Помогите остальным. Если... если всё пойдет не так, вы нужны будете школе. Вы нужны будете Ордену. Эвелин снова притянула Гермиону к себе. Она чуть отодвинула густые, спутанные волосы подруги и прошептала ей на самое ухо, так, чтобы не слышал даже Гарри: — Я вернусь. Гермиона только сильнее вцепилась в её мантию, издав звук, похожий на приглушенный стон раненого зверька. — Нам пора, — Гарри положил руку на плечо Эвелин. Его пальцы слегка сжались, призывая к действию. Эвелин медленно отстранилась от Гермионы. Она видела, как Рон стоит рядом, опустив голову, его плечи мелко дрожали. Эвелин бросила на него долгий взгляд — в нем было и прощание, и негласная просьба позаботиться о тех, кто остался. Гарри взял Эвелин за руку. Его ладонь была холодной, но хватка — железной. Он потянул её к выходу, к дверям, ведущим во внутренний двор. Эвелин шла, не чувствуя ног, словно во сне. Перед самым поворотом, который скрыл бы друзей из виду, она обернулась. Гермиона стояла посреди коридора, такая маленькая и беззащитная, её глаза были полны невыносимой боли, которую Эвелин, казалось, могла почувствовать физически. В этом одном взгляде промелькнуло всё: их первая встреча в поезде, ночи в библиотеке, общие тайны и страхи. Это был взгляд на то, что Эвелин только что потеряла. Она резко отвернулась и пошла быстрее, не в силах больше выносить это зрелище. Гарри вел её вперед, сквозь разбитые двери, на улицу, где ночной воздух был пропитан запахом гари и озона. Они остановились на мгновение у кромки леса. Гарри огляделся вокруг. — Никого нет... — тихо сказал он. Двор казался вымершим, только тени плясали на камнях от далеких огней. Эвелин посмотрела назад, на высокие башни Хогвартса, которые теперь казались призраками. Где-то там, за этими стенами, остался Римус, остались Рон и Гермиона. Она закрыла глаза на секунду, выдыхая облачко пара, а затем снова посмотрела вперед — туда, где начинались черные, безмолвные заросли Запретного леса. — Идем, — сказала она, и в её голосе не было ничего, кроме мертвой решимости. Гарри сжал её руку сильнее, и они вместе шагнули с освещенного двора в густую, липкую темноту леса, которая уже приготовилась их поглотить. Они ступили под сень Запретного леса, и мир вокруг изменился. Туман, плотный и холодный, словно молочная пелена, окутал их, приглушая звуки внешнего мира. Воздух здесь был другим – тяжелым, пропитанным запахом сырой земли, гниющей листвы и чего-то древнего, дикого, что шевелилось в самой чаще. Каждый их шаг по хрустящим под ногами веточкам казался оглушительным в этой звенящей тишине. Эвелин шла, крепко сжимая руку Гарри. Он не говорил ни слова, но его пальцы были теплыми, и это тепло передавалось ей, словно последние отблески жизни в этом царстве смерти. Лес обступал их со всех сторон, деревья-великаны, старые, как само время, с корявыми, узловатыми ветвями, простирались к небу, словно костлявые пальцы, пытающиеся ухватить последние проблески надежды. Здесь не было слышно ни пения птиц, ни шелеста листвы – только их собственное прерывистое дыхание и глухой, далекий гул битвы, который, казалось, становился всё тише по мере того, как они углублялись в чащу. Каждый шаг давался с трудом. Земля под ногами была вязкой, ноги утопали в опавших листьях и прошлогодней грязи. Казалось, сам лес не желал их пускать, пытался удержать, затянуть в свою темную пучину. Но они шли вперед, ведомые невидимой нитью, той самой, что связывала их с самого рождения, той, что сейчас тянула их к роковому столкновению. Эвелин чувствовала, как всё её существо сжимается от страха, но в то же время в ней разгоралось какое-то новое, странное спокойствие. Осознание того, что они идут вместе, рука об руку, к неизвестности, к возможной гибели, успокаивало её больше, чем любые слова. Они были не одни. Через какое-то время, когда, казалось, они прошли уже целую вечность, лес стал немного реже. Между стволами деревьев стали видны проблески серого, предрассветного неба. Они остановились. Путь вперед, к тому месту, где, как они чувствовали, их ждал Волан-де-Морт, казался совсем близким. Гарри остановился первым, его рука в её руке сжалась крепче. Эвелин тоже остановилась. Они стояли посреди этой мертвой тишины, окутанные туманом, как две фигуры на картине, застывшей во времени. Эвелин резко обняла Гарри. Он замер, а потом и сам поддался навстречу. В этот момент, перед лицом неизбежного, их связь, их общая магия, их души, которые уже однажды слились, словно откликнулись на предгрозовое напряжение. Перед их мысленным взором, словно ожившие картины, стали проноситься их общие воспоминания. Перед глазами пронеслось их самое первое прибытие в замок. Она увидела их двоих — совсем еще маленьких, худых, в слишком большой одежде, — стоящих плечом к плечу в лодке, скользящей по глади Черного озера. Она помнила, как они до боли сжимали руки друг друга, когда впервые вошли в Большой зал под сотни любопытных взглядов. Они были вместе с самого начала, одной судьбой на двоих. Их первый праздничный ужин, когда Гарри посмотрел в сторону преподавательского стола, и их шрамы — его на лбу и её на груди — одновременно пронзила первая, обжигающая боль. Она видела их на первом уроке полетов: то самое упоительное чувство свободы, когда они синхронно оторвались от земли, обмениваясь восторженными криками в воздухе. Затем второй курс: страх, холодный шепот за спинами о «наследниках Слизерина» и их тихие ночные разговоры в гостиной у камина, когда весь мир отвернулся от них, а они были друг у друга единственной опорой. Это было время, когда любая беда казалась преодолимой, пока они стояли спина к спине. Перед глазами Эвелин мелькнула та сцена, как Гермиона, с блеском в глазах, протягивает ей маленький свёрток. Внутри лежали серебряные кулоны в в виде раскрытых страниц книги. «Чтобы ты всегда знала, что я рядом.», — прозвучал в голове ласковый голос Гермионы. Она вспомнила, как они вместе ночами сидели в библиотеке, зубря заклинания, и как Гермиона всегда была рядом, поддерживая её, когда она чувствовала себя потерянной. Всплыло воспоминание о том вечере в гостиной, когда Рон, бледный как полотно, чуть не умер от отравленной медовухи. Эвелин, забыв о страхе, бросилась к нему, используя безоар, чтобы нейтрализовать яд. Она помнила, как он смотрел на неё с благодарностью, когда приходил в себя. Потом – их прогулки по Хогсмиду, когда они, смеясь, примеряли нелепые шляпы и делили последнюю порцию сливочного пива. «Я всегда знал, что на тебя можно положиться, Эвелин», — сказал он тогда, и в его голосе звучала искренность, которую она ценила больше всего. На мгновение перед глазами Эвелин мелькнул образ Сириуса. Он стоял в тускло освещенной гостиной штаба Ордена, его лицо было изможденным, но глаза светились теплотой. Он положил ей руку на плечо, и в этом простом жесте было столько отцовской нежности. «Ты такая же упрямая, как Эмили, и я горжусь этим», — его голос звучал в её голове, и она почувствовала, как по щекам потекли слезы. Вспыхнул образ оранжереи, где Невилл, смущенный и радостный, протягивал ей маленький, трепетно завернутый в мох цветок. «Подумал, что тебе будет приятно... он расцветает только в добрых руках», — произнес он, и Эвелин ощутила тепло его искреннего, немного неуклюжего подарка. Перед глазами мелькнула Полумна. Её странное, но такое чистое лицо. Полумна, с её локонами, украшенными причудливыми сережками, смотрела на Эвелин с той своей особенной, немного отрешенной улыбкой. «Нарглы не любят тех, в ком столько света, Эвелин», — сказала она однажды, и Эвелин всегда находила в её словах удивительную мудрость. Нахлынули самые свежие, самые яркие воспоминания. Кабинет Римуса, где пахло книгами и травами. Их первый поцелуй, когда он, наконец, позволил себе поддаться чувствам. Его нежные, успокаивающие объятия, когда она чувствовала себя совершенно разбитой. Уютные вечера, проведенные в его спальне, когда он рассказывал ей истории, а она засыпала под мерное биение его сердца. А затем – их первая, отчаянная близость, момент, когда они наконец нашли друг в друге пристанище. «Ты — лучшее, что случилось со мной в этой жизни», — его хриплый голос звучал в её ушах, наполняя её душу теплом. Последние вспышки воспоминаний были самыми быстрыми: Знакомтсво четвёрки в поезде, Гарри, протягивающий ей руку; Гермиона, спорящая с ним из-за учебников; Рон, смеющийся над какой-то глупостью. И всё это сливалось в единый поток, до самого сегодняшнего момента, до их прощания в коридорах замка, когда они, не в силах выносить больше, чем знали. Вспышки памяти прекратились так же внезапно, как и начались. Эвелин отстранилась от Гарри, её глаза были полны слез, но на губах играла слабая, печальная улыбка. Гарри смотрел на неё, и в его глазах тоже отражались последние мгновения их общей жизни. Он провел ладонью по её щеке, стирая слезинку, которая скатилась по её скуле. — Чудесные воспоминания, — тихо сказал он, и его голос слегка дрогнул. — Я хочу запомнить тебя такой, Эвелин. Эвелин всхлипнула, отводя взгляд. На мгновение она почувствовала, как её охватывает отчаяние, такое сильное, что хотелось просто лечь на землю и больше никогда не вставать. — Не прощайся со мной, Гарри, — прошептала она, снова поворачиваясь к нему. Он обнял её крепко-крепко, прижимая к себе так, словно боялся, что она действительно сейчас исчезнет. — Даже если мы не сможем противостоять ему... — прошептал он, и его голос дрожал от непривычной для него эмоции. — Даже если всё закончится плохо... мы всё равно там, вместе. Навсегда. Эвелин крепко сжала его в ответ, впиваясь ногтями в его мантию. Эти слова, произнесенные в преддверии смерти, звучали как самая сильная клятва, которую они могли дать друг другу. В этот момент из глубины леса послышался треск веток. Несколько быстрых, громких шорохов, а затем – наступила тишина, более жуткая, чем любой шум. Это был звук приближающейся гибели. Гарри и Эвелин медленно отстранились друг от друга, но их руки остались сцеплены. Гарри глубоко вздохнул, его взгляд был устремлен вперед, в черную пасть леса. — Пора, — произнес он, и в этом одном слове звучало всё: решимость, страх и обреченность. Эвелин кивнула, не в силах произнести ни слова. Её глаза встретились с его глазами, и в этом взгляде они сказали друг другу всё, что не успели сказать за жизнь. Затем, сделав последний, совместный шаг, они вместе двинулись вперед, вглубь Запретного леса, навстречу своей судьбе.