Глава 6. Уроборос

Елена следит за тем, как прозрачный тюль колышется из-за слабого ветерка, проскальзывающего в помещение через распахнутое окно в столовой. Лето две тысячи восьмого выдалось, пожалуй, слишком жарким и солнечным: температура плясала вокруг отметки восемьдесят пять по Фаренгейту, практически не отклоняясь; облака едва ли собирались заслонять хоть небольшой кусочек неба; а газон от раздражающе заметной жухлости не спасала даже ежедневная поливка. А это ведь только июнь, хоть и почти самый его конец. Жить в таких условиях, как ни старайся, получается начать только с приближением солнца к горизонту. Даже обладающие соответствующими защитными артефактами вампиры предпочитают прятаться в помещениях, плотно задёргивая тяжёлые шторы, до самого заката. Елена перебирает в голове воспоминания, мысли и образы. Раньше они, казалось бы, легко складывались в понятную, до смешного простую мозаику предсказания собственного будущего практически любой отдалённости. Ей казалось, как ни крути кусочки, они в любом случае сойдутся в один и тот же пазл. Позови Клауса раньше или позже, а он всё равно будет верен своей многовековой цели – желанию разрушить проклятие матери. Заискивай перед Майклсонами, игнорируй их или вступай в конфронтацию, а они всё равно будут больше собачиться друг с другом, разрушая по ходу всё вокруг, чем здраво, взвешенно решать проблемы и вопросы. Делай что-то, желая пустить реку по другому руслу, или сиди смирно, а всё пойдёт по одному известному пути. Отчасти правдой оказалось только последнее утверждение. Лишь отчасти. Елена понимает, что на самом деле это больше насмешка злой зубастой судьбы, чем вправду воплощение некого кармического правила. Она скользит пальцами по цепочке на шее и цепляется ими за крупный старинный кулон. Ожерелье Ребекки. Амулет Эстер. Её собственное одновременно нежно любимое и до боли ненавистное украшение. Она словно бы всё ещё чувствует тёплые мозолистые мужские ладони, замершие на несколько тягучих мгновений на её открытых плечах, стоило замку цепочки защёлкнуться, и теплое ровное дыхание, колышущее пряди над ухом. Клаус собственными руками надел это ожерелье ей на шею. Колесо Сансары сделало свой круг. Змей Уроборос укусил себя за хвост. – Оно чудесно смотрится на тебе, куколка. – в голове вновь звучит голос гибрида. Мужчина в тот момент склонился чуть ниже, тон его голоса стал тише и тягучее, глубже, пуская мурашки по коже, – Пообещаешь мне носить его почаще? Не иначе как проклятый амулет упоений и несчастий снова оказался на её шее, после всех потерь, разрушений и отказов. Нет никакой закономерности в том, что за мужчина преподносит его и с какой целью, он просто вновь и вновь возвращался к Елене в той, уже минувшей жизни, а теперь настиг и в новой. И – какая ирония! – вновь это подарок на день рождения, только теперь уже от того, кто в той реальности предпочёл бы скорее задушить её этой самой серебряной цепочкой. Мысли в голове путаются. Елена пообещала, в какой-то мере даже поклялась самой себе никогда не думать о Стефане и Деймоне в этом измерении. Это было не сложно до нынешнего момента, их ведь нет рядом и ничто о них не напоминало, а особняк Сальватора… она просто обходит десятой дорогой, так, чтобы даже конька крыши ни откуда не увидеть. Но теперь ожерелье из древних времён вновь одновременно привычно и совершенно по-новому висит на её шее. И само это чувство поднимает из недр памяти слишком много всего. Елена сама ненавидит эту глупую, жалкую, беспомощную фразу, но именно эти слова самые точные и слишком правильные, чтобы искать какую-то другую формулировку. Она не знает, что чувствует. Особенно сейчас, когда всё вывернулось наизнанку и извратилось до неузнаваемости. Она обещала себе, что не будет думать о Стефане и Деймоне. Но теперь она не может заставить себя прекратить. Потому что Майклсоны вновь всё усложнили, пусть на этот раз совсем другим путём. Елена не дура, она знает, что такое проявление внимания со стороны мужчины преследует определенные цели. Никлаус подарил ей ожерелье с совершенно прозрачным подтекстом. Не так, как дарят украшения воспитанницам, младшим сёстрам или просто подругам. Нет, разумеется, нет. Это ухаживание, довольно прямолинейное и ничем не прикрытое. И именно это всё в совокупности возвращает её к чувствам, от которых она предпочла бы отречься вовсе. Но она не вампир и отключить их более не может. Да даже если бы могла… второй раз на эту дорожку она никогда не встанет. Вампиризм и всё сопутствующее ему исказили её слишком сильно. А потом, когда лекарство вернуло ей человеческую жизнь… она до сих пор удивляется собственной стойкости. За несколько лет она потеряла слишком много по-настоящему важного и приобрела то, что, откровенно говоря, было ей совершенно без надобности. Елена знает, что, не превратись она в вампира, не отключи человечность и не пройди через эти малоприятные метаморфозы личности, Деймона она бы не выбрала. Одумалась и вцепилась бы в Стефана обеими руками, как и раньше, не сдаваясь, не отступая перед трудностями. Не выбирая лёгкий путь. Может, второй раз, спустя пережитый многогранный опыт, превращение уже не переломит её личность столь кардинально, не изменит до неузнаваемости. Но проблема с чувствами состоит совсем не в этом. Она знает, что любит не тех людей. Деймон ей дорог, но это тот Деймон, который прошёл множество испытаний, сложный путь самоизменения и, хоть и не принципиального в общем плане, но роста. Ей дорог Стефан, но… честно говоря, она не понимает, какой именно это Стефан. Тот, что был до появления Клауса? Тот, с которым она встретилась после Сайласа? Тот, что пожертвовал в итоге собой?.. На самом деле, в глубине души она прекрасно знает, что, в отличие от Деймона, это всегда был один и тот же Стефан, она просто не понимает, когда и почему сделала иной выбор и не изменила его в последствии. Елена пообещала себе, что не будет пытаться строить что-то вновь с Сальваторе. Ни с одним из них. После появления Майклсонов уж точно, ведь всё это в таком случае однозначно закончится трагедией, скорее всего, ещё более чудовищной, чем она помнит. И тем не менее, в сердце что-то вновь тихо, медленно, но неуклонно тлеет, ноет. Что-то о старом, потерянном и по глупости оставленном. Увы, годы стерли весь оптимизм и наивность в пыль: Елена знает, что, даже если попытается, ничего не выйдет. Не из-за братьев Сальваторе. Из-за неё самой. Она давно не та Елена, которая бросит себя на острые пики ради спасения мимолётной влюблённости. Не потому, что с годами её сердце стало чёрствым или настолько равнодушным, а потому что знает – это всё запустит череду неконтролируемых трагедий, которые в любом случае приведут к полному краху. Никто, кроме неё, не будет смотреть на вещи, здраво оценивая ситуацию в целом. Она уже не станет отчаянно бороться за чужую душу, сцепив зубы, не сдаваясь, игнорируя и превозмогая все испытания. Нет. Она уже не будет пытаться воззвать к человечности Стефана, излечить дремлющего в нём Потрошителя, как не будет и терпеливо, смиренно ждать, когда же Деймон станет тем самым “лучшим человеком”, когда его взгляд на мир изменится. Она не будет пытаться кому-то показать и доказать, что она больше, чем просто сговорчивая и покладистая тень Кэтрин. Проходить всё это по второму кругу… нет, спасибо. Но в груди всё равно ноет. Она скучает по Деймону и Стефану, только вот совсем не по тем, которые приедут в Мистик Фоллс в две тысячи девятом году. Но Елена не может отпустить любовь к ним в мгновение ока. Не смогла за все те годы после пробуждения от магического сна, навеянного Каем Паркером, и до нынешнего момента. К тому же, как она постоянно повторяет про себя, всё до безумия усложняется Майклсонами. Они не такие, какими она помнит их из родного измерения. Здесь они… как будто по-настоящему первородные, а не понарошку. Клаус не ведет себя как переменчивый подросток в самом начале пубертата. Да, он всё ещё легко вспыхивает – это, очевидно, происходит в силу волчьей сущности – но при этом прекрасно контролирует себя, действительно просчитывает ситуацию, риски, альтернативные варианты. За ним чувствуется опыт прожитых сотен лет, в его глазах пляшут отблески минувших побед и поражений. Элайджа пугающе хладнокровен и расчётлив. В родном измерении Елены он был мягок, порой абсурдно доверчив и слишком щедр на вторые, третьи и бесконечно последующие шансы. Здесь – нет. В этом мире он, хоть и обладает той же, а может, даже большей, чарующей харизмой, учтивостью и галантностью, но не скрывает острой, в некотором смысле жестокой суровости, ледяной рассудительности и жёсткой подозрительности. Его сердце холодно. В нём нет сочувствия, сострадания, даже участливости к чужакам. А чужаки для него, кажется, все, кроме брата. Но это ничего не меняет. Они всё равно просочились в её жизнь, проросли в неё слишком глубоко, чтобы можно было легко от них избавиться. Да и есть ли в этом необходимость? Лучше уж они будут нежеланными, непрошеными друзьями, чем врагами. По крайней мере, хотелось верить, что это будет менее… травматичным для окружающих путем. Елена улавливает, как едва слышно открывается входная дверь, без стука, без звонка, как по прихожей раздаются шаги. Они слышимы вполне сознательно, как жест вежливости, уведомляющий о доброжелательном нахождении на чужой территории. В любом другом случае ничего не было бы слышно. Гость, в конце концов, ожидаемый и даже желанный. Пальцы снова крутят амулет. Елена одновременно прекрасно знает и не понимает, как оказалась здесь. В этом, совершенно абсурдном относительно её родного мира, положении. Там Майклсоны были не теми, кто стал бы поздравлять её с днём рождения. Вряд ли кто-то из них помнил или вообще знал – даже, казалось бы, весьма благосклонный к ней Элайджа – точную дату. А если они и знали, то едва ли предавали этому какое-то значение. Потому что для них она в целом была лишь предметом, функцией. Не тем существом, к которому проявляют участие или сочувствие. Возобновляемый ресурс. Вот и всё. Так ей прямым текстом годы назад сказала Ребекка, чертовски пьяная и разбитая, в той же степени, что и сама Елена. Ребекка, которая здесь, по воле собственного отца и зубастой переменчивой судьбы, покоится на дне океана, по словам Элайджи. Она уже не попытается выдрать ей волосы за это несчастное ожерелье; не станет истерить из-за кинжала так, словно бы Елена действительно ей навредила или сделала что-то непредсказуемое, что-то, что с первородной никогда не делали раньше; не вознамерится размозжить ей голову о первую попавшуюся машину; не станет из-за какой-то детской обиды и абсолютно абсурдной для такого существа беспомощности топить в реке. По правде говоря, Елена никогда не испытывала к Ребекке ничего, кроме засевшего глубоко внутри презрения. Первородная просто… не вызывала ничего другого. Сначала, конечно, к ней проскользнула искренняя жалость, когда наружу всплыла трагедия её семьи. Но то, как вампирша проявляла себя впоследствии… просто свело всё хоть немного позитивное впечатление на нет. В ней не было силы, мудрости и даже малейшего очарования. Ничего удивительного, что мужчины просто использовали её, а затем выбрасывали, прекрасно понимая, что она им ничего не сделает после. Кэтрин, как бы Елена её ни ненавидела, никогда бы не позволила вытереть о себя ноги подобным образом. Пирс не была женщиной, на которую стоит равняться, но глупо отрицать, что она та, у кого есть чему поучиться. Странно, что Ребекка за свою тысячу лет не приобрела ни одного качества, свойственного пятисотлетнему двойнику. – Елена. – поток сумбурных, спутанных мыслей прерывается появлением позднего, последнего на сегодня гостя на кухне, – Добрый вечер. – Элайджа. – он предупредил заранее, ещё несколько дней назад, что, увы, поздно, но всё же обязательно приедет к ней сегодня, – Рада тебя видеть. Она в самом деле рада. Элайджа – услада для глаз и в её родной реальности, и здесь: одно его появление уже можно назвать подарком. Едва ли за всё своё существование Елена видела более… приятного мужчину. Стефан может быть сколько угодно милым и внимательным к деталям, а Деймон чарующим и харизматичным, но, разумеется, совершенно невозможно хоть одного из них поставить в один ряд с первородным. Может, дело в опыте, прожитых эпохах, может, в нем просто есть что-то такое, чего нет у других. Он сам по себе что-то такое… Что-то, от чего она сама всегда, даже в мыслях, однозначно и прямолинейно отказывалась, потому что была слишком глупой или слишком правильной. Или недостаточно правильной, чтобы сделать действительно разумный выбор. Немного расчётливый, немного меркантильный. В её голове просто слишком сильно было смешное или, скорее, жалкое желание доказать всем вокруг, что она – не Кэтрин и поступать также, даже если на самом деле это совсем по-другому, она не станет. Она тратила на противостояние с Кэтрин слишком много самой себя, словно эта борьба была нужна хоть кому-то. Кому-то, кроме неё и Кэтрин. Так ли они непохожи, раз были столь одержимы бессмысленным бессодержательным противостоянием, бесконечным сравнением друг с другом? Елена снова начинает тонуть в тяжёлых мыслях и бесплодном, уже давно завершенном самоанализе, но Элайджа легко вырывает её оттуда. Ловит кисть сухими тёплыми пальцами, склоняется немного и невесомо, но так чувственно касается горячими губами костяшек. Это ужасно старомодно, отвратительно элегантно и интимно. Возмутительно и безусловно сладко. Елена не знает, что чувствует. Она ненавидит думать так, но это правда. Она не хочет отказываться меж двух огней вновь, но понимает, что едва ли получится этого избежать. Она просто никогда не умела, так и не научилась за все годы выбирать. И чётко, содержательно отказывать так, чтобы не оставалось мыслей, что всё ещё можно вернуть. Она уже застряла, глупо бежать от этого факта. Уроборос снова и снова кусает себя за хвост. – Никлаус, судя по всему, уже успел тебя поздравить, верно? – отмечает мужчина, скользнув быстрым взглядом по хорошо знакомому украшению. Из-за этого взгляда амулет словно бы становится тяжелее, тянет вниз к земле, а свободная цепочка душит, жгуче давит на шею. – Да. – она вновь бездумно ловит неожиданно непослушными пальцами крупную подвеску, – Это даже забавно… Первородный вскидывает брови, действительно удивлённо и как будто бы озадаченно. Елена не очень хочет разъяснять иронию этого подарка, но и оставлять мужчину без информации после бездумно выброшенного факта будет по меньшей мере некрасиво. – Этот амулет вновь на моей шее. – она чуть оттягивает цепочку, а затем разжимает пальцы, позволяя украшению упасть обратно на грудь, – Забавно, что он снова и снова возвращается ко мне, теперь и в новой жизни. Неважно, крадут его, забирают силой или я отдаю его сама – каким-то образом оно всё равно оказывается в моих руках, на моей шее. Я думала, что мне удалось навсегда избавиться от него ещё в прошлой жизни, оставив рядом, в могиле с в первый раз подарившим его мертвецом, но… вот оно. Опять. Элайджа задумчиво хмыкает, его рука неожиданно, но мягко касается лица Елены: пальцы скользят по щеке и мягко обхватывают подбородок, подталкивая немного поднять голову. Первородный что-то долгие несколько мгновений ищет в её глазах, а затем отпускает, убирает руку и отступает на полшага. Находит он искомое или нет – остается неозвученной тайной, ведь угадать по выражению его глаз не получается. Они остаются такими же темным, глубокими и полными густого нечитаемого древнего знания. Ничего, что Елена могла бы понять или хоть поверхностно расшифровать. – Мне хочется надеяться… – он запускает руку под пиджак, во внутренний карман и легко извлекает оттуда небольшую бархатную коробочку для украшений, – что что-то новое, не имеющее мрачной предыстории и вереницы воспоминаний за собой, скрасит смешанные впечатления от подарка моего брата. Он без труда открывает коробочку и протягивает ей. В ней оказываются серёжки, на первый взгляд довольно простые: обычные золотые кольца, которые Елена, впрочем, неизменно любила и любит по сей день. Однако на каждом тонком кольце нанизано по подвеске – солнца с изогнутым лучами, инкрустированные мелкими камушками. Уже зная привычки первородных в подобных подарках, она понимает, что камни, скорее всего, далеко не простые и дешевые. Это красиво. Ненавязчиво и изящно, элегантно. Такое украшение можно надеть как на официальный вечер, так и в любой обычный день. Елена никогда не зацикливалась на этом факте, но, говоря откровенно, у неё всегда было не так уж много украшений. А тех, что она с удовольствием носила, ещё меньше: в основном в её распоряжении – в той жизни, разумеется – были тяжёлые, громоздкие украшения матери, доставшиеся в наследство, которые та и сама носила разве что на официальные мероприятия, и какая-то мелочь, которую успели подарить родители. Потом… сама она так и не научилась покупать себе украшения, сколько бы ни озадачивалась этим, в очередной раз открывая шкатулку и не находя там ничего действительно радующего глаз. Редко эту невпечатляющую коллекцию пополняла разве что Кэролайн, но вкус у неё всегда, что в детстве, что во взрослом возрасте, был своеобразный, так что её подарки после пары контрольных выходов в свет в них, чтобы порадовать подругу, оставались пылиться в ящике. А мужчины… они, кажется, исключительно передаривали разве что одно это проклятое ожерелье. Ни Деймон, ни Стефан особо драгоценными подарками не баловали. Но в новой, причудливо искажённой жизни… да, в ней, в сравнении с прошлой, стало очень много поразительно благожелательно настроенных первородных вампиров, которые регулярно оказывают определённые весьма ценные знаки внимания. И украшения стали не редкостью, особенно когда Никлаус понял, что она их, по крайней мере, не откладывает в ящик, даже не распаковывая, и не передаривает через какое-то время кому-то. Но каждый новый подарок всё равно где-то в глубине уставшего сердца отзывается радостью. Глупо отрицать, что ей приятно. Елене не кажется, что к этому можно привыкнуть. В конце концов, у обоих Майклсонов бесспорно очень хороший вкус на такие вещи и присутствует некий элемент креативности. То, что в этот раз Никлаус выбрал древний амулет… что ж, он же ничего не знал о её предвзятом отношении к этой, казалось бы, безобидной, но безусловно ценной побрякушке, верно? – Спасибо, Элайджа. – бархатная коробочка оказывается в её пальцах, оторвать взгляд от украшений в ней получается с трудом, – Они просто великолепны. Именно такие подарки каждый раз дают ей несколько тягучих мгновений освобождения. Разум не может найти ни одного тёмного, болезненного воспоминания, которое можно было бы вытянуть из глубин памяти, и сдаётся, позволяя вдохнуть полной грудью и почувствовать такую настоящую жизнь, а не бесконечный поток сгинувших образов. Нечто новое, яркое и отрезвляющее, вырывающее из омута мрачных, не имеющих никакого веса размышлений. В такие моменты Елена снова чувствует стук собственного сердца и сладость воздуха в лёгких. Подобное “пробуждение” никогда не длится долго, но каждый раз оно всё же как будто бы длиннее и ярче предыдущего. Может, когда-нибудь ей всё же удастся полностью отпустить прошлое, разбить эту скорлупу и наконец распробовать такое причудливое настоящее. – Мне будет весьма приятно, если ты их примеришь. Это с одной стороны – предложение, а с другой – не особо завуалированный чёткий приказ. Елена практически привыкла к такой манере общения обоих первородных. Вероятно, в силу возраста и собственной мощи они уже не пытаются и не имеют никакого желания строить из себя то, чем не являются. Она без труда снимает свои нынешние серёжки, тоже подарок, но от Никлауса, ещё, кажется, два года назад: также золотые, с задорно блестящими гранеными андалузитами, на английской застёжке. На кухне нет зеркала, так что надеть новые украшения несколько сложнее, чем снять, однако мужские руки неожиданно вмешиваются в процесс, а затем вовсе деликатно, но непреклонно полностью забирают его в своё ведение. Чужие пальцы сначала легко справляются с одной, а затем другой серёжкой и исчезают, оставив лишь призрак живого тепла. Зеркало всё ещё не возникает само по себе из ниоткуда, хотя Елена ни на миг не сомневается в том, что украшения ей идут. С Майклсонами иначе и быть не может. И тем не менее что-то до сих пор иногда трепещущее, очаровательно наивное, легкомысленно-девичье, всё так же жаждущее внимания и безусловного обожания заставляет её искать одобрение и подтверждение в тёмных глазах напротив. Иногда у неё получается забыться, вновь представить себя юной девушкой, обремененной лишь толкованием чужих долгих взглядов, и отпустить пляшущие в сознании тени ещё не сбывшегося, уже никогда не воплотящегося в этом мире явью. Ей бы хотелось избавиться от них совсем. – Не думаю, что им можно было бы когда-либо найти более подходящую и прекрасную владелицу. – наконец дарит желанный комплимент первородный. Сладко. Где-то в глубине души Елена знает, что эти слова, возможно, излишне пафосные и определённо далеко не правдивые. Эти серьги столь же чудесно, а может, даже лучше, смотрелись бы на Кэтрин… и на любом другом двойнике, который бродил по земле до неё и когда-либо будет после. Она не исключительна. Но это не отменяет того, как густо и сладко расползается по венам удовольствие от лестных слов. В конце концов, она всё ещё всего лишь женщина, как и миллионы, миллиарды других желающая простых и очевидных вещей. – Это не всё… – медленно тянет мужчина, встретившись с ней тяжёлым, глубоким, тёмным взглядом, – Если мне будет позволено, разумеется. Елена прекрасно, ясно понимает о чём он. Взгляд соскальзывает на мужские губы на миг, но торопливо поднимается обратно. Она бы не стала отказываться от этого подарка, хотя знает, что всё станет лишь сложнее в дальнейшем. Но глупо отрицать, что ей хочется получить всё, невзирая на возможные последствия… О, это определенно что-то, чего она никогда не пробовала, но у неё была возможность почувствовать вкус прямо на губах. В прошлой жизни Елене не досталось ничего, кроме поцелуя, который даже не предназначался ей… хотя она так и не узнала и не поняла, осознавал ли он с самого начала, что перед ним совсем не Кэтрин, или раскусил её лишь во время поцелуя. Часть её до сих пор мелочно и как-то по-детски жалеет, что в тот момент у неё была отключена человечность. Ей бы хотелось на самом деле почувствовать. Она совсем не помнит, какие были ощущения от поцелуя с Элайджей в прошлой жизни. С отключенными чувствами всё казалось пустым, блеклым и неважным. Но сейчас она может отдаться живым и ярким ощущениям в полной мере. У неё перехватывает дыхание, когда мужские горячие губы накрывают её собственные. Так твёрдо и неумолимо, даже неожиданно властно, не давая возникнуть мысли о том, чтобы отступить. Жарко и тягуче. Из последствий – ревность Клауса, которая безусловно – Елена уверена в этом – вопреки всей древней мудрости, вспыхнет, стоит ему только узнать об этом маленьком, но сладком подарке. Сложно предсказать, чего ждать от гибрида. Елена не уверена, что хочет размышлять об этом, особенно когда чувствует чужой сдерживаемый напор, когда чувствительная кожа соприкасается, когда чужой жар оседает на губах, словно бы въедается, пробирается глубже в плоть, обжигая нервные окончания.  Она не знает, готовы, умеют ли эти Майклсоны делиться, но точно уверена, что они просто не способны отступить и отказаться от того, что считают своим. Они отстраняются друг от друга, но совсем недалеко, соприкасаются лбами и жадно вдыхают колючий воздух. Елена знает, что снова увязла в этом болоте, пускай и с другими действующими лицами. Ей совсем не хочется думать, вспоминать, каким будет результат. В любом случае, вряд ли, как бы она ни изворачивалась, в этой истории мог быть какой-то другой путь. Оказавшись запертой в ящике, у змеи нет иного варианта, кроме как рано или поздно пожрать свой собственный хвост.