Глава 5. Бессмысленные трагедии

Весна две тысячи шестого года выдалась непогожей. Дождь безостановочно колотил по крышам, заливал ливневки и обострял дорожную обстановку в Мистик Фоллс с конца февраля. Елена не помнит, было ли это также в её прошлой жизни или нет. Всё, что происходило с ней в родной, изначальной реальности до сентября две тысячи девятого года кажется ей каким-то неправдоподобным, практически иллюзорным. Она в мельчайших деталях помнит, как лично встретила Кэтрин Пирс впервые, как пришла в особняк Сальваторе и поцеловала Стефана в первый раз, как Ребекка держала её за горло, прижав спиной к чьему-то минивэну, как она признавалась, что любит Деймона, но не может сказать, как праздновала собственное шестнадцатилетие. Что уж говорить про четырнадцать лет, которые в этой абсурдно неправильной вселенной должны наступить только через полтора месяца. Ответ на вопрос, что она делала в условное “сегодня” память тоже не может найти. Кажется, в прошлой жизни в этот день она помогала с организацией какого-то мероприятия в школе. Она всегда помогала, в конце концов, а раз сегодня Кэролайн и Бонни заняты этим, то и она была вовлечена. Но не здесь, не в этой реальности. Сейчас она просто сидит под крышей автобусной остановки, которая, откровенно говоря, не сильно защищает от безостановочно льющего дождя и снующего ветра, крутя в руках не вовремя сломавшийся зонтик, ожидая… чего-нибудь. Ливень едва ли утихнет, а зонт сам собой не починится. Наверное, стоило бы позвонить кому-то из родных или знакомых, но телефон разрядился ещё с утра. В дополнение к и без того не слишком удачному дню, Елена в полной мере с самого утра ощущает, как неуклонно заболевает. Скорее всего, у неё уже поднялась температура. Бесконечные дожди и ветер не давали и шанса избежать как минимум простуды. Но едва ли она придёт этому достаточное значение, чтобы побеспокоиться о собственном самочувствии чуть больше. Это просто… не имеет смысла на её взгляд. Она старается не забывать о физических потребностях организма, но это порой так утомляет и раздражает, что проще просто игнорировать, чем лишний раз тревожиться. Елена знает, что пора – уже практически три года прошло, как она вернулась в свои нежные одиннадцать – выбираться из этой скорлупы, принять и в полной мере оценить тот факт, что ей дан шанс начать всё сначала, но сил и желания двигаться дальше никак не находится. Глобально, её вполне устраивает и такое положение вещей. Последние три года рядом с ней практически постоянно находится какой-нибудь Майклсон, а зачастую и оба сразу, но все её друзья, знакомые и близкие до сих пор живы. Она сама всё ещё не только жива, но даже не тронута агрессией, раздражением или скукой древних вампиров. В её родной реальности все вокруг давно бы уже истекли кровью, включая саму Елену, разумеется. Первородные даже во многом защищают её саму и всех близких в меру необходимости. Чего ещё в прошлой жизни она могла бы желать?.. Глупый вопрос. Она всегда желала не то, что следовало бы. Три года. Именно столько прошло с тех пор, как она связалась с Никлаусом, но гибрид за это время ни разу не заикнулся о ритуале, хотя в его руках было всё: Лунный камень, двойник, а жертв найти несложно, особенно ему. Они даже выяснили – доверенная ведьма вынесла вердикт, и сама Елена подтвердила – что её смерть в процессе совершенно необязательное условие: достаточно лишь крови. Хотя, кажется, этот Никлаус знал или подозревал об этом изначально. Луны наливались и гасли, а день ритуала всё не наступал. Объяснения этому не было. Единственное действительно значимое событие, которое случилось вопреки её прошлой жизни – сгорел мост Викери. Ещё два года назад, ранней весной. Она рассказала Элайдже о втором дереве, когда тот в очередной раз начал осторожно, но достаточно прозрачно рассуждать об их возможной смерти, а дальше… он справился сам. Ему вообще, в большинстве случаев, не нужно ничего кроме намёка, что Елену безусловно каждый раз радует: вдаваться в подробности и лишний раз вспоминать собственные глупые недальновидные решения не хотелось. И ещё Майклсоны, кажется, избавились от Майкла, но в этом она уже не уверена. Местоположение им давно известно, так что… вряд ли они стали тянуть с этим. Она чувствует, как простуда или уже даже полноценная болезнь захватывает её всё сильнее. Тело ломит, голова раскалывается, а глаза болят при взгляде… практически на что угодно, чуть легче становилось только если их закрыть. Самостоятельно до дома она просто не дойдёт в таком состоянии. Отец и мать на медицинской конференции в Вашингтоне, Елена помнит, так что искать возможность дозвониться до них бессмысленно. Дженна, которая за ними присматривает… кажется, пока на учёбе и вернётся лишь к вечеру, дёргать её тоже не стоит. Мысли путаются, но краем всё сильнее воспаляющегося сознания Елена всё же замечает, что прямо перед остановкой тормозит чёрный внедорожник. Одна часть её внутренне радуется, что дилемма с тем, как добраться до дома решается сама собой, а другая, как и всегда, словно на каком-то невыводимом рефлексе настороженно съёживается, хотя за три года стоило бы привыкнуть. В какой-то мере она не любит эту машину, но, пожалуй, исключительно из-за её внушительных габаритов и тонированных стёкол, которые всегда внушают неясную тревогу, вопреки тому, что ей безусловно известно, кто именно за рулём. Даже через шум дождя она слышит, как разблокируются черные тяжёлые двери и, за неимением выбора, поднимается со скамейки и хватается за ручку, дергая на себе, а затем просачивается в куда более приветливый, чем промозглая улица, салон автомобиля. – Просвяти меня, куколка, в необходимости сидеть под ледяным дождём есть какой-то сакральный смысл? – безмятежно интересуется Никлаус. Елена видит, хоть и немного расплывчато, краем глаза, как он отбрасывает сигарету за окно и закрывает его, стоит ей занять кресло и на автомате защёлкнуть ремень безопасности. Клаус всегда ругается, когда она забывает это сделать. – Зонт сломался. – коротко отвечает она, чувствуя, как упомянутый предмет выскальзывает из пальцев и падает в ноги, но сил наклониться и поднять его не находится. Гибрид задумчиво хмыкает. Елена не видит его выражение лица, но внезапно чувствует, как тыльная сторона мужской ладони касается её лба. Чужая кожа кажется сухой и достаточно прохладной, но легче от этого совсем не становится. Клаус недовольно цокает и с небольшой задержкой убирает руку. – У тебя температура. Сил ответить что-то не находится. Оказавшись в сухой тёплой машине, Елена наконец в полном объёме ощущает, что промокла насквозь: с волос капает, рубашка неприятно прилипает к плечам, а джинсы кажутся слишком тяжёлыми. Безумно хочется скинуть с себя всё, встать под горячий душ, а затем забраться под сухое плотное одеяло и заснуть, желательно очень надолго, хотя, конечно, не настолько как было в случае проклятия Кая Паркера. Елена закрывает глаза и съёживается на сиденье, стараясь сильно не придавать значения головной боли и ноющим из-за болезни суставам. Она даже не замечает, как автомобиль трогается с места, лишь подсознательно понимает, что это всё же происходит в какой-то момент. По всему телу словно бы расползаются ветви терновника, впиваясь шипами и разрывая ими нежную плоть изнутри. Невыносимо, она даже заснуть в таком состоянии не может. – Елена. – голос Клауса доносится до неё словно бы сквозь толстый слой ваты. Приходится продолжить усилия, чтобы открыть глаза и оценить обстановку. За окном совсем не двор коттеджа Гилбертов, но она не удивляется этому. Если Майклсоны и забирали её зачем-то, то редко возвращали сразу домой. В этом таунхаусе, который они занимают уже чуть меньше, чем три года, у неё даже есть собственная комната с целым шкафом вещей. В какой-то мере Елена даже испытывает слабую радость от того, что оказывается здесь, а не в родном доме, потому что… ей всё ещё тяжело открывать глаза и видеть потолок собственной спальни в коттедже. Она слишком хорошо помнит, как сожгла его дотла вместе с телом младшего брата и отключила человечность. Год назад она даже уговорила отца перекрасить всю комнату, включая потолок, лишь бы что-то изменить, отпустить миражи неслучившихся событий, но… не помогло. Кажется, само осознание, что она находится в том самом доме давило незримым, однако невыносимо тяжёлым грузом. Руки не слушаются и никак не находят замок ремня, чтобы его отстегнуть, так что в итоге чужие пальцы твёрдым движением давят на триггер, отщелкивая крепёж. Она слышит, как хлопает дверь с водительской стороны, но ручка собственной никак не поддаётся и не отжимается достаточно, чтобы позволить выйти наружу. Дверь в итоге открывается снаружи, Елена понимает, что её просто стягивают с сиденья и берут на руки как тряпичную куклу, но сделать с этим ничего не может. Перед глазами всё плывёт, её знобит и ломает от жара, так что она просто безвольно повисает на мужских руках, уткнувшись носом в крепкое плечо. От Никлауса пахнет ментолом и никотином, Елена не помнит, курил ли он в альтернативной реальности, но, кажется, совсем нет. Здесь он бывает, хоть и не часто, всё же прикладывается к сигаретной пачке. Впрочем, может, она просто не знала того Клауса достаточно близко, чтобы располагать такими фактами о нём. Это в любом случае уже совершенно неважно. Елена заставляет себя держаться, чтобы не превратиться в совсем уж жалкое зрелище, хотя наверняка хуже, чем есть, уже не будет. Она приказывает себе не плакать из-за непрекращающейся головной боли и невозможности провалиться в сон или хотя бы обморок. Она ненавидит болеть, хотя прекрасно понимает, что не делает ровным счётом ничего, чтобы этого не происходило. В воспаленном мозгу всплывает досадная мысль, что даже кровь вампира ей сейчас не поможет: не собьет температуру, не разгонит расползшийся словно сорняковая лоза по организму вирус. Может, магия способна что-то сделать, но в этом Елена искренне сомневается, ведь знает, что и у этой загадочной субстанции есть пределы. Волшебные настойки наверняка могут приступить неприятные ощущения или ускорить процесс излечения, но никак не избавить её от болезни в мгновение ока. В любом случае, она сама виновата в том, что упустила момент, не позаботившись о профилактике. Она ведь дочь врачей, сама врач вообще-то, пусть и в прошлой жизни. Как это жалко… Тем не менее, она заставляет себя не отгораживаться, вопреки острому желанию, от действительности. Переодевается в сухую одежду, когда оказывается в комнате, забирается под одеяло и послушно проглатывает и запивает поданную таблетку. Но сил хватает только на этот короткий рывок, а дальше мир расплывается в иллюзорном тумане, наведенном жаром. К счастью, также быстро истощенный разум тонет в густой тяжёлой дреме.

***

Никлаус не может с уверенностью сказать в какой конкретный момент его жизнь пришла к этому. Под “этим” он подразумевает состояние абсолютной подвешенной неопределенности. Ему в самом деле совершенно не нравится формулировка, в которую их нынешнее положение облёк Элайджа, но, к сожалению, как и всегда, именно она самая точная и ёмкая. “Мы просто понятия не имеем, что делать дальше, только и всего”. Совершенно глупо и жалко, но невероятно исчерпывающе. У их нынешнего до смешного бестолкового положения имеется слишком много граней, чтобы иметь возможность коротко сформулировать причину этой подвешенности. Конечно, выяснение того, что ему и в самом деле не нужно убивать двойника обрадовало: это значит, что нет необходимости выбирать между собственным комфортом и возможностью без ограничений использовать ценный ресурс для магических практик. Однако… Никлаус всё ещё сомневается. Снятие материнского проклятия потенциально откроет ему множество гипотетических возможностей: превращение в зверя, ещё более сниженное влияние вербены и аконита, возможно, усиление физических характеристик и… способность создавать себе подобных, хотя это и остаётся сомнительной и маловероятной возможностью. Всё-таки оборотни не могут передать своё проклятие никаким образом, кроме как генетически. И пусть его кровь, даже с активным ограничением волчьей сущности, способна излечить вампира от смертельного укуса, полностью нивелировав яд, но это не даёт гарантии, что она после ритуала будет самостоятельно без каких-либо дополнительных действий закреплять вампиризм у оборотней. Ник знает, ни на секунду не сомневается, что Елена может разрешить все его сомнения и ответить практически на любой вопрос касаемо того, что ожидает его после разрушения ограничений. Однако он не задаёт ни одного. Этот страх перед туманными столь же возможным, как и невозможным будущим, перед самим собой… это безмерно глупо и жалко, он и сам в курсе. Но всё же, каждый раз собравшись с силами и мыслями, подготовившись к разговору, казалось бы, идеально… он отступает в последнюю секунду. Он зарёкся заглядывать в мысли Елены когда-либо снова, но даже так знание о гипотетическом будущем манит и обжигает в равной степени. Брат сказал: её видения – не пророчества, от которых не сбежишь, сколько не изворачивайся и не ищи пути. Но Никлаус всё равно слишком хорошо знает, что есть во вселенной такой отвратительный, но неуклонно действующий закон: то, чего ты пытаешься избежать отчаяннее всего, всё равно произойдёт, причём в наиболее отвратительной и ужасающей итерации. Элайджа только закатывает глаза на это замечание и называет его больным параноиком, который больше придумывает себе проблемы, чем сталкивается с ними реально. Слышать это самую малость обидно, но и правды в словах старшего брата, как всегда, к сожалению, слишком много, чтобы просто отмахнуться от них. Это что касается бесконечно откладываемого им ритуала по снятию проклятия. В общем их подвешенность проистекает совсем не из этого, в очередной раз отодвинутый в туманное не конкретное будущее ритуал скорее является производной от основного затруднения дилеммой. Главная проблема заключается в том, что… ни он сам, ни даже Элайджа действительно понятия не имеют, что им делать дальше. К какой цели вообще стремиться. Им больше не надо искать братьев и сестру: они теперь точно знают, где те захоронены, как знают и то, что нет никакой возможности их вытащить со дна океана сейчас и в ближайшие годы. Может, через сотню лет или несколько сотен люди изобретут рабочий способ поднять несколько металлических коробов, утяжеленных дополнительными грузами, со дна Марианского желоба. Пока такового не существует, пусть человечество и развивается семимильными шагами, но касательно глубин океана они практически так же бессильны, как и раньше. Хрупкость материалов и конструкций всё ещё не дают возможностей создать рабочие манипуляторы для работ под невероятным давлением толщи воды. Таким образом, им остается лишь ждать очередного скачка технического прогресса и чем занять всё это неопределенное время… не очень понятно. Нелицеприятная правда заключается в том, что они чрезвычайно стары. Они видели расцветы и падения империй, сами возводили властителей к трону и руководили странами из тени. Они развязывали и выигрывали войны, проигрывали битвы, разрушали и строили заново города и целые государства. Ничто из этого уже не может по-настоящему развлечь их и разогнать бессмертную скуку. Власть накладывает слишком много нежеланных трудоемких обязательств, войны вообще не имеют смысла, как и кровавые битвы, которых они уже давно стараются избегать по возможности. Всё это блекло и бесцельно. Война ради войны? Просто глупо и жалко. Может, будь они на девять сотен лет младше, их головы ещё кружили бы иллюзии о какой-то реальной ценности и сакральном смысле мирового господства или хотя бы сосредоточении значительной доли власти именно в собственных руках, но… они давно развеяли эти миражи. Межличностные отношения ещё, может быть, могут расшевелить их, заставить практически по-настоящему жить, не обращая внимания на идущее время, дать возможность забыть о томительном ожидании очередного скачка технического прогресса, ведущего к настоящей цели. Но только и всего, никаких других развлечений им не найти, разве что, руководствуясь теми самыми отношениями, влезать в чужие битвы и войны. Но едва ли это принесет что-то кроме усталого раздражения. А когда они всё же достанут братьев и сестру со дна океана… Никлаус неосознанно досадливо морщится. Думать о том, что цели в его существовании окончательно исчезнут, не хочется. Но вообразить, что ему, им в целом делать дальше, не получается, сколько бы он не старался. Все блага цивилизации испытаны, все возможные вехи пройдены, опыт усвоен, ошибки совершены. Это была долгая и насыщенная тысяча лет и именно потому у него нет идей как ему занять следующую. Никлаус слышит, как тикают часы внизу на кухне, как шумит дождь за окном, как… Он слишком очевидно вздрагивает от неожиданности и вновь досадливо морщится, теперь уже от собственной ненаблюдательности, встретившись взглядом с усмехающимся Элайджей, замершим в дверном проёме. – Когда-нибудь ты разучишься так делать, – на грани слышимости бормочет Ник, не скрываясь передергивая плечами. Когда старший брат хочет, он может без особых усилий обойти органы чувств, вероятно, любого сверхъестественного существа, – И давно ты сверлишь меня взглядом? – Минут десять, – Элайджа тихо едва уловимо фыркает и отталкивается от дверного косяка, проходя в комнату и прикрывая за собой дверь. Свет из коридора пропадает, погружая помещение во мрак, – Разучусь, конечно. Чудесным образом в ту же секунду, полагаю, когда ты научишься парковаться с мыслью, что рядом нужно оставить место для ещё одной машины. Никлаус кривит губы, но предпочитает оставить эту шпильку без ответа. Элайджа по умолчанию лучше в словесных пикировках, тут и пытаться не стоит. Как лучше в бесшумном перемещении, парковке и общении с женщинами. Уж это он за тысячу лет прекрасно выучил. В том, как старший брат бесшумно и даже в какой-то мере неуловимо движется по помещению есть что-то одновременно тревожное и гипнотическое. Никлаус знает, что и сам двигается если не также, то очень похоже. Тысяча минувших лет. Тысяча лет охоты. Тысяча лет жажды крови и убийств. Они хищники, как ни крути. Рука Элайджи касается лба Елены, хотя они оба и без этого знают, что её температура постепенно падает, возвращаясь к нормальной. В кромешной темноте вещи и существа перестают быть яркими, цветными, теряют детали и лишаются чётких форм. Но отсутствие света не помеха для них, чтобы чувствовать многое иное, пожалуй, более ценное, чем они улавливают при свете дня. Чужое сердцебиение и ток крови, пульсация органов, если совсем чутко прислушаться, оседают в ушах. Даже находясь в небольшом отдалении, на собственной коже чувствуется жар от человеческого тела. Это всё издержки сущности. Элайджа опускается на кровать по другую сторону от девочки. Ни один из них не тратит столько энергии за день, чтобы была необходимость спать больше пары часов, но за неимением лучшего варианта, они дремлют лишь чтобы пропустить как можно больше слишком медленно текущего времени. Никлаус прикрывает глаза и окончательно сползает в положение лёжа. Дыхание Елены ровное и спокойное. Он вполне может и даже в какой-то мере хочет заснуть сейчас. Иначе не получится сделать это ещё долгое время. Во-первых, из-за отсутствия усталости как таковой, а, во-вторых, из-за бесконечно вьющейся под кожей тревоги. Или, как всегда ядовито исправляет Элайджа, паранойи. Ожидание атаки, поиск подвоха там, где его вполне очевидно быть не может, непрекращающиеся мысли о возможной опасности совсем близко… это редко отпускает Ника в полной мере и, соответственно, не даёт сомкнуть глаза даже ненадолго. Но сейчас Елена – в принципе единственный ценный ресурс в его распоряжении на данный момент – находится совсем рядом, так что нет необходимости беспокоиться о ее безопасности. Элайджа тоже сидит на расстоянии вытянутой руки смежив веки, так что не нужно грузиться мыслями и о нем. Тем более именно его присутствие частично отгоняет мысли об опасности. Никлаус возможно слишком привык полагаться на него, но на то есть незыблемые причины. Изначально во многом это был вынужденный симбиоз. Обычно хищники отвоёвывают собственную территорию и не пускают на неё других, но… когда тысячу лет за вами по пятам следует куда более опасный зверь, приходится адаптироваться и развивать иные способы сосуществования. Пусть отец более и не угроза, но вряд ли они уже смогут разучиться жить так, как привыкли за долгие сотни лет. К тому же, другие враги, нажитые за эти века, никуда не исчезли, а значит, могут в любой момент проявиться и вновь доставить им головную боль. Вероятно, именно из-за этого симбиоза они и оказались единственными, кто смог избежать той чудовищной участи, что избрал им отец. Конечно, отчасти это было просто удачей, что их вкусы совпадают достаточно часто и относительно многих вещей, будь то женщины, методы решения проблем или банальный выбор места, где остановиться на ночь. Но нельзя совсем исключать и то количество уступок по отношению друг к другу, на которые они пошли, чтобы выработать наиболее оптимальный режим совместного существования. Никлаус знает, что лет через пять, а может и раньше между ними острой дилеммой встанет Елена и взаимоотношения с ней, как было и со всеми двойниками до неё. Это слишком очевидно, чтобы пытаться отрицать вероятность, за тысячу лет их вкусы ничуть не изменились. И точно также Ник знает, что они скорее всего просто поделят девушку поровну, как делят всё своё существование уже много веков. Они так привыкли к этому, что менять что-то не имеет уже никакого смысла. Тем более, стоит признать, уже сейчас Елена являлась тем, что увлекало их обоих. Есть две крайности, в которые, как правило, впадают те, с кем им приходится иметь дело: первая – те, кто их крайне недооценивает и переоценивает себя, из-за чего общая договороспособность и польза потенциального сотрудничества сходит на нет; вторая – те, кто их слишком демонизирует и боится, что также сводит возможное здравое взаимодействие к нулю. Редко кто адекватно и взвешенно относится к тому, что перед ними первые вампиры, прародители всех существующих ныне хищников этого вида. Елена воспринимает их более чем здраво и адекватно. Она не боится чрезмерно, но и не относится неоправданно легкомысленно. Это подкупает и вместе с тем бесит Никлауса до зубовного скрежета. Будь она наивна, с ней было бы намного проще взаимодействовать в некоторых случаях. Ник полагает, что будет довольно сложно добиться её благосклонности, когда дело дойдет до попыток очаровать, ведь это самое здравомыслие явно по умолчанию будет удерживать девушку от шагов к более близким отношениям. Хотя сейчас об этом ещё рано думать, конечно же, но с другой стороны… возможно, стоило бы озаботиться теплотой в её сердце уже в ближайшее время. В конце концов, впервые у них появился шанс выстроить нормальные и крепкие отношения с двойником, неизменно и даже в некоторой степени предсказуемо кружащим ему и брату головы в каждой своей итерации, и этим стоит воспользоваться… – Перестань думать ни о чём и спи уже. – тихо и немного раздраженно подает голос Элайджа, сам сползая наконец на другой стороне кровати в положение лежа, – Бесплодный скрип извилин в твоей голове меня безумно бесит. Никлаус недовольно фыркает, но всё же заставляет роящиеся мысли отступить и перестать терзать разум. Не такой уж бесплотный, вообще-то, но спорить по этому поводу всё равно бессмысленно, так что он позволяет дреме захватить себя целиком и отпускает все размышления до лучших времён… да хотя бы до завтра. Времени на все возможные вопросы и мысли у него предостаточно.

***

Елена чувствует себя не так паршиво, как ожидала по пробуждении. Нос не закладывает, в горле почти не першит и температура, если и есть, то совсем невысокая. Судя по звуку, за окном всё ещё колотит дождь, как и неделями ранее. Вчерашний день помнится смутно, но она и не пытается цепляться за него. Впрочем, приходится частично восстановить события в памяти, так как до боли знакомый и в последние несколько лет практически привычный мужской голос раздается практически над самым ухом: – Выспалась, куколка? Ах, точно! Вчера её насквозь промокшую и практически теряющую сознание, прячущуюся из-за сломавшегося зонта под навесом автобусной остановки от ледяного ливня подобрал Клаус. И привез к себе, кажется. Эту часть дня Елена помнит уже совсем смутно. Она также вроде как должна быть в школе сейчас, рабочий день всё-таки, но что-то ей подсказывает, что сегодня она до туда не доберется. Не то чтобы её хоть сколько-нибудь расстраивает эта мысль. – Да, полагаю да. – всё же отвечает она и стягивает одеяло с носа, пытаясь оценить обстановку. У неё неожиданно ничего не получается сразу же, потому что следом за одеялом обнаруживается мужское плечо, перекрывающее весь вид, которое так просто уже не сдвинешь. К счастью, Никлаус всего лишь лежит на другой стороне кровати и у Елены получается немного отодвинуться и практически сесть. Это действительно оказывается её комната в таунхаусе Майклсонов, что вряд ли можно считать удивительным. – Лучше лежи на месте, куколка, у тебя всё ещё температура, хоть и не такая высокая как вчера. – Клаус бесцеремонно тянет ее за рукав футболки, таким образом легко опрокидывая обратно, – Элайджа играет роль хозяюшки, так что скоро будет завтрак. – А ты играешь роль плюшевого мишки? – бормочет Елена и, подумав, всё же заворачивается обратно в одеяло, – Если это так, то с актерскими способностями у тебя не очень. Отчасти ей нравится, что гибрид никогда не злиться в ответ на её дерзость. Это совсем немного напоминает ей о Деймоне и одновременно печалит и греет разбитую душу. Никлаус смешливо фыркает, но не торопится уходить или хотя бы куда-то сдвигаться. Не то чтобы Елене он особо мешает. Ей больше мешают мысли о всё не случающемся ритуале и слишком уж упорно молчащих об этом первородных. Ей думается, что её мечущийся разум во многом бы успокоился, если бы гибрид наконец-то снял ограничители наложенные Эстер, хотя подсознательно она и понимает, что древние вампиры после этого всё равно, вероятно, никуда не денутся из её жизни что бы не произошло. Елена даже заранее смирилась с этим, как ни странно. В конце концов, позвать Никлауса столь рано по сравнению с родным измерением было целиком и полностью её решением. Вероятно, на данный момент оно является одним из немногих решений, которые она приняла действительно полностью самостоятельно, не руководствуясь чьим-то чужими словами или мыслями. Новое полнолуние уже скоро, через несколько дней. Елена сама не знает, когда начала столь ревностно следить за их наступлением и даже отмечать соответствующие ночи в ежедневниках. – Тринадцатого мая полная луна. – всё же тихо проговаривает она вслух, в очередной раз надеясь, что услышит что-то более содержательное, чем пространный не несущий никакой информации как правило не ответ даже, а смазанный комментарий о погоде на соответствующий день. Никлаус сначала только задумчиво согласно мычит, словно вспоминая лунный календарь на этот год, а затем без особого выражения хмыкает. И продолжает безмятежно молчать. – Ты так и не собираешься проводить ритуал. – заключает Елена, вымученно закрыв глаза и совсем зарывшись в одеяло. Она просто не понимает. Почему он не был в состоянии подождать и месяца в другой реальности, а здесь же откладывает момент, казалось бы, безмерно желанного триумфа уже на годы? – А это имеет какой-то смысл? – поразительно легко спрашивает гибрид, и Елена чувствует, как какая-то часть её сознания, её убеждений и размышлений просто обрушивается в небытие. “Какой-то смысл”? Не было ли это целью его существования всю прошедшую тысячу лет? Не было ли это первопричиной бесконечного количества во многом бессмысленных смертей и мучений? – Разве не ради этого ты сочинил и распространил по миру миф о “Проклятии Солнца и Луны”, выискивая двойников всюду? Не ради гипотетической возможности этого практически мгновенно приехал сюда, имея лишь огрызки неподтверждённых данных? – Да. – Клаус раздосадованно цокает и несильно шевелится на соседней стороне кровати, кажется, закидывает руки за голову, – Так и есть. Было, по крайней мере. Я бездумно гнался за возможностью разрушить чары матери на протяжении сотен лет. Но… теперь, получив в свои руки всё необходимое для ритуала, я задумался: что действительно ценного всё же с этого получу? Елене хочется схватить подушку и придушить его. Практически отчаянно, практически яростно. Она знает, что обижаться и злиться на этого Клауса глупо. Он не убивал её близких. Не мучил друзей. Не измывался над самим её существованием всеми возможными способами. Но глубоко внутри ей всё равно больно и обидно. Практически до слёз. Практически до крика. “Что действительно ценного я с этого получу”? Почему же он не задался этим чрезвычайно важным вопросом в другом мире? Почему то, что откроется после снятия чар так манило его там и совершенно не привлекает здесь? Не может же он просто не знать? – Возможность свободно превращаться в зверя. – отвечает она практически одними губами на вроде как риторический вопрос. Не главная его цель в альтернативной реальности, но и не последняя в списке. Кажется, он несколько дней подряд провел в обличии волка ни разу не превращаясь в человека, как только получил такую возможность. Никлаус, однако, невпечатленно фыркает. – Довольно неприятный, даже мучительный процесс сам по себе, насколько мне известно. И, откровенно говоря, очень ситуативная способность. Оборотни рвут одежду при обращении, куколка, да и боевая мобильность в таком виде вряд ли высока, особенно в замкнутом пространстве. Разве что как фактор неожиданности. Что ж, по крайней мере, это объясняло, почему Клаус в дальнейшем не пользовался открывшейся способностью… кажется, ни разу на памяти Елены. Строго говоря, руководствуясь голым прагматизмом, от облика зверя в самом деле никакого практического толка. – Возможность создавать других гибридов. – по правде говоря, она не помнит никаких иных значимых преимуществ от снятия чар Эстер. Кажется, Никлаус в её родной реальности стремился лишь к созданию себе подобных в первую очередь, и в меньшей мере к облику зверя. – Полагаешь, это всё-таки возможно? – вполне искренне любопытствует первородный, заставляя Елену повернуть голову полностью утапливая лицо в подушку, чтобы не закричать вслух. Не это ли было главной целью всего многовекового шоу с лживыми мифами, погоней за Кэтрин и в целом поисками двойника, черт возьми?! – Вместо человеческой крови для завершения обращения нужна кровь двойника. А сами гибриды создаются из оборотней. Это возможно. Будет, если разрушить чары. – медленно отвечает Елена, стараясь дышать ровно и не дать себе сорваться на непонимающий крик. Всё её равнодушие к происходящему, являющееся следствием множества потерь и испытаний, рушится из-за… непонимания. Этот контраст между альтернативным и этим Никлаусом такой разительный, что у Елены просто не получается мыслить и вести себя здраво. Ей хочется вцепиться в воротник его кофты и трясти мужчину до тех пор, пока она не получит ответ, на вопрос “почему?!”. Почему он ведёт себя так?! Почему делает другие, совершенно здравые и логичные выводы, в отличие от своей иной версии?! Почему другой Никлаус делал все те ужасные вещи с ней, её близкими и даже собственными родными?! Почему этот поступает иначе?! Почему не пытается сделать больно всем вокруг, как она ожидает каждый раз, стоит ей вспомнить, что это тот самый тысячелетний гибрид вампира и оборотня Никлаус Майклсон воплоти?! – И какой от этого толк? – поразительно равнодушно добивает её новым риторическим вопросом Клаус, – Оборотней по умолчанию меньше, чем обычных людей, да и те, кто есть, вряд ли добровольно пойдут на обращение, а иметь потом дело с мстительными насильно обращенными?.. Не слишком интересная перспектива, куколка. Да и чем они так лучше обычных вампиров? Не горят на солнце и потенциально сохраняют смертоносный для вампиров яд? Не так уж и много, а против опытных старых вампиров они так и останутся не более чем пушечным мясом. Елена не знает, сколько точно гибридов убил Деймон, но догадывается, что достаточно, чтобы слова этого Никлауса отражали очевидную действительность. Годовалый гибрид – это буквально такой же годовалый вампир против столетнего вампира. Что-то может поменяться с опытом: с годами они научатся использовать ядовитые клыки максимально эффективно и сравняются по силе с вампирами… своего возраста, но никакой существенной разницы – не считая иммунитета к солнечному свету, который легко достигается вампирами благодаря помощи лояльной ведьмы и малюсенькому украшению с лазуритом – нет. Её собственный пережитый опыт показывает, что гибриды бесполезны и ничем действительно не сильнее обычных вампиров. Они также внушаемы совершенно любым первородным. Они также умирают, если отрубить им голову или вырвать сердце, устойчивость перед колом не великое преимущество, если враг знает, с кем сражается. Они зависимы от крови в той же мере. Вопреки наличию возможности превращаться в зверя по желанию и полностью контролировать себя в этом облике, они этим не пользуются ровно по той причине, которую уже озвучил Никлаус: это невероятно мучительно и совершенно неэффективно. А связь с сиром… рвется относительно просто, и даже из неё не извлечешь никакой выгоды, тем более она не сильнее внушения. В бою бессмертных всегда решают возраст и опыт. Может, ещё самую малость удача и наглость. Больше ничего. Никлаус на самом деле не получит ничего значительного от снятия чар. Как он ничего не теряет от того, что они всё ещё на нём. Обида отступает также быстро, как появилась. В груди остается только горечь бессильного осознания: все смерти и жертвы от рук или по причине первородного гибрида в её родной реальности были бессмысленны. Для Никлауса со снятием чар не изменилось ровным счётом ничего, а от гибридов он в итоге отказался сам из-за их ненадежности и в общем-то абсолютной бесполезности. Множество напрасных трагедий лишь из-за того, что тот Клаус почему-то никогда не задавался теми вопросами, которые легко и заблаговременно поднял этот. – Перестань донимать девушку своей компанией, Никлаус, и будь так добр помочь мне внизу. – голос Элайджи доносится со стороны двери совершенно внезапно, но Елена не находит в себе сил оторвать лицо от подушки и стянуть одеяло, чтобы хотя бы поздороваться. Она лишь крепче стискивает пальцами уголки наволочки, с трудом держа бессильную бурю отчаяния в сердце. – Я сама учтивость, братец. – ворчит гибрид, но, судя по движению матраса, всё же поднимается с кровати, – И совершенно точно её ничем не донимаю. – Я вижу. – на удивление сухо и даже как-то прохладно отзывается старший первородный, – Именно поэтому она сбежала от тебя под одеяло с головой. Будь любезен и принеси немного пользы обществу. Елена слышит, как закрывается дверь в комнату и как братья продолжают препираться на пути к лестнице. Она даже испытывает слабую благодарность Элайдже за то, что он увёл Никлауса, хотя даже не знает, намеренно это получилось или совершенно случайно. Когда их голоса стихают на первом этаже, она позволяет себе наконец-то жалко беззвучно расплакаться, не поднимая головы от подушки. Так глупо скорбеть о тех, кто ещё не умер и совершенно точно не умрет, по крайней мере, той же чудовищной смертью, что настигла их в иной, ужасающей реальности, но она ничего не может с собой поделать. Для неё они все уже мертвы. Елена похоронила их всех. И теперь может лишь изнемождено бессильно рыдать в подушку из-за того, что ни одна из этих смертей и жертв, по крупицам разбивших её сердце и душу, как оказалось, никогда и никому на самом деле не была нужна.