А в квартире оказалось не пусто

      Его мир рухнул два дня назад.       Для Римуса Люпина дни, прошедшие с Хэллоуина, слились в один серый, удушающий туман горя и боли, настолько сильной, что она ощущалась физически. Джеймс. Лили. Питер. Все мертвы. А Сириус... Сириус был виновником разрухи, предателем, который вырвал сердце их маленькой семьи и оставил его гнить под дождём.       Он жил в Бетнал-Грин, казалось бы, это один из районов Лондона, значит хорошим должен быть. Но с его непостоянным заработком он мог позволить себе только грязную дешёвую квартиру, зато в соседстве с миссис Бриггс, она была сквибом, порой помогала ему с проблемами с едой. Дом был прям из самых ужасных печальных повестей, такой, где никто не задает вопросов, если ты выглядишь как привидение, а твоя одежда обтрепана на манжетах. Он существовал там, он не жил. Мало спал, еще меньше ел и целыми часами двигался в состоянии оцепенелой отрешенности, а волк внутри него выл, безмолвно оплакивая потерю. Он уже точно не помнит, как он пришёл площадь Гриммо в холодный, дождливый ноябрьский день. Но какое-то нездоровое, самобичующее любопытство говорило, что ему нужно было увидеть это самому. Логово этого чудовища. Место, где его лучший друг — или человек, которого он считал своим лучшим другом, — жил, вынашивая планы по уничтожению всего, что было им дорого.       Дом семьи Блэк, как и всегда, был скрыт от не магических глаз. Но Римус бывал здесь бесчисленное количество раз. Из всех Мародёров он лучше всех понимал сложную ненависть Сириуса к этому месту. Он стоял на тротуаре, глядя на пространство между домами 11 и 13, и мысленно призывал дом 12 появиться. Долгое время ничего не происходило. Чары Фиделиус с Сириусом в качестве Хранителя Тайны должны были навсегда преградить ему путь. Теперь он был чужаком. Но затем с тихим скрежещущим звуком появился элегантный фасад дома на площади Гриммо, 12. У Римуса перехватило дыхание.       У Сириуса не было времени или желания изменить чары, чтобы они не распространялись на его старых друзей. Эта маленькая оплошность казалась последней жестокой шуткой. Он поднялся по ступенькам и, слегка дрожащей рукой толкнув входную дверь, стараясь зачем-то не шуметь, вошёл в дом. Внутри было темно и холодно, впрочем, как обычно, пахло пылью, старой полиролью и отчётливым металлическим привкусом тёмной магии, которая веками просачивалась в сами стены. Было тихо. Пока.       Он бродил по знакомым комнатам, и сердце его было словно налито свинцом. Гостиная, библиотека, кухня, откуда они в подростковом возрасте иногда воровали огневиски. Теперь всё это казалось пустым, словно музей невидимого былого счастья, которое казалось ложью.       И тут он услышал это. Звук был таким тихим и совершенно неуместным в этом доме смерти и разложения, что он подумал, что ему почудилось. Слабый, прерывистый вздох.       Он замер. Его палочка со щелчком оказалась в руке. Он прислушался, напрягая все свои чувства, чтобы вслушаться в тишину.       Вот оно снова. Тонкий, хрупкий звук. Плач?       Он доносился из старой спальни Сириуса. Он осторожно приблизился, лихорадочно соображая. Сердце, которое до этого казалось холодным, мертвым камнем в груди, болезненно и испуганно сжалось. Что оставил после себя этот монстр? Какой-то проклятый предмет? Или какое-то пойманное в ловушку, замученное существо?       Он медленно толкнул дверь спальни, и его чувства обострились. В комнате царил беспорядок: кровать была не заправлена, одежда валялась повсюду, как будто кто-то уходил в спешке.       И там, в центре большой кровати, лежало что-то, накрытое темной тканью, будто бы это хотели скрыть. Римус одним движением избавился от ткани, скинув ее на пол, и увидел, что это была корзина. Плетёная корзина, в каких обычно устраивают пикники, стояла в центре смятых простыней. Но она не лежала на виду. Кто-то поспешно набросил на неё тяжёлое вышитое покрывало с изножья кровати, словно пытаясь его скрыть. Края покрывала слегка приподнимались и опускались в такт едва заметным ритмичным движениям.       Плач раздался снова, на этот раз более настойчивый. Это был слабый, голодный звук. Это был плач младенца.       У Римуса кровь застыла в жилах. Дрожащей рукой он потянулся к одеялу и откинул его.       В корзинке лежал малыш, укутанный в мягкую белую шаль. Он был невероятно мал и все время суетился, размахивая своими маленькими кулачками, о громко плакала, ища какой-либо помощи, явно ощущая присутствия того, кто мог бы что-то сделать для него.       Римус уставился на него, а его разум отказывался воспринимать изображение. Младенцу на вид и месяца еще не было, так он еще и на постели Сириуса Блэка.       Он еще раз оглядел комнату: пустая бутылка из-под виски на полу, переполненная пепельница. Нет, это было неподходящее место для ребенка. Он заметил, что под одеялом лежал маленький сложенный листок пергамента.       Римус онемевшими пальцами потянулся к записке. Почерк был изящным, точно женским, но буквы были наклонными и торопливыми, словно написанными в состоянии сильного эмоционального возбуждения. Он видел его на письмах, которые иногда получал Сириус в годы обучения в Хогвартсе на последнем курсе, в тех самых письмах, из-за которых тот ухмылялся и которыми никогда не делился.       Сириус,       Я знаю, что ты обо мне подумаешь из-за этого, но мне все равно. Я не могу этого сделать. Мир вокруг слишком мрачен, а я слишком напугана. Она не заслуживает жизни, спрятанной в тени, с матерью-трусихой.       Она твоя. Её зовут Аврора Гера. Она родилась девятнадцатого октября. Кажется, у неё твои глаза и будут твои волосы. Пожалуйста, Сириус! Несмотря на все твои недостатки, в твоём мизинце больше мужества, чем во всём моём существе. Будь тем человеком, которым, как я иногда думала, ты можешь быть. Береги дочь, люби её и обеспечь её безопасность.       Пойми, мне больше не к кому обратиться.       — Э.Рэй       Записка выскользнула из пальцев Римуса и упала на кровать. Он смотрел на малышку — Аврору — и видел, как усиливаются её рыдания. Она была одна в этом тёмном, холодном доме бог знает сколько времени. Её мать бросила её Сириусу. Этому Сириусу, которого прямо сейчас тащили в камеру без окон в Азкабане за преступление настолько ужасное, что у Римуса скрутило живот. И еще ему было интересно одно: сколько она была одна в этой разграбленной, холодной квартире? Она же, скорее всего, голодная, так еще и замерзла. И никто не пришел за ней, просто потому что никто даже и подумать не мог, что здесь была еще одна душа.       Это стало резко давить на него. Все погибли. А он остался один. Совсем один. У него нет никого, кто мог бы ему помочь. А теперь ещё и это. Крошечная, беспомощная жизнь, брошенная на произвол судьбы в руинах войны, которую они все проиграли!       Ему всего лишь двадцать один год. Он беден. И он оборотень. Он о себе позаботиться иногда не в состоянии, а на него свалился младенец его бывшего друга. Да черт с тем, что он бывший друг, но он понятия не имеет, как ухаживать за ребёнком! Будущее представлялось ему ужасающей чёрной бездной.       Однако записка эхом отдавалась у него в голове.       Никогда ещё он не чувствовал себя таким плохим человеком. Он одновременно чувствовал себя и сломленным, и преданным, и разъярённым. В нем просто пылала ненависть, раскаленная добела и чистая, к мужчине, который зачал этого ребенка, а затем бросил ее. Но когда он посмотрел на кричащую малышку, он четко знал: его гнев был направлен вовсе не на неё. Он был направлен на мир, который бросил её. На отца, который предпочёл ей ненависть. На мать, которая оставила её здесь. А она была невинна. Она была одна. Она была голодна, замерзла и совершенно беспомощна.       Она ни в чем не виновата, она просто малышка. Ведь она же не просила свою мать-трусиху рожать ее, она не проси-ла, чтобы ее отец-предатель принял ее, но ей нужна была помощь.       Если Римус сейчас развернется и уйдет, делая вид, что и не было здесь никакого ребенка, то малышка непременно умрет, неважно, от холода, потому что сейчас уже был ноябрь, или от голода, факт один: она умрет, если он ее бросит тоже. Соседей здесь нет, а даже если ее обнаружит кто-нибудь невероятным образом или случайностью, общество не сможет принять ее, потому что, во-первых, она дочь Сириуса Блэка, а во-вторых, общество сломает ее, будет обвинять ее только за то, что она родилась под такой фамилией и в ней течет кровь этого рода.       Он тяжело вздохнул и медленно, нерешительно протянул руку к корзине. Неуклюжими движениями он развернул одеяло и взял её на руки. Малышка была такой лёгкой, но такой хрупкой в его руках. Никогда раньше он не держал младенца. Медленно, осторожно, словно имея дело с самой хрупкой и драгоценной вещью, Римус прижал ее к груди, его поношенное пальто окутало ее. Она оказалась легче, чем он ожидал, теплая, прижатая к его груди. Он начал покачиваться, это было неуклюжее, инстинктивное движение, которое он наблюдал за другими матерями-магглами, пытающимися успокоить своих деток. Ее плач перешел в тихое хныканье, как будто она почувствовала, что человек, кото-рый держит ее, хоть и грустный, и сломленный, не представляет угрозы.       — Ш-ш-ш, — пробормотал он хриплым от непривычки и эмоций голосом. — Все в порядке. Ты больше не одинока...       Римус плотно укутал её в шаль, надёжно закрепив её. Он поднял записку и сунул её в карман — это был кусочек головоломки, которую он даже не пытался решить. Он в последний раз оглядел комнату, где царил призрак дружбы, который превратился в пепел у него на языке.       В голове же он думал: что дальше? Что ему делать дальше? Он не знает. Он подумал о том, что она хочет есть, значит нужно молоко, но он не может производить молоко, у него даже молочных смесей нет для нее. Римус стал быстро стал что-то придумывать. Магазин. Ему нужно было найти магазин. Но также ему придётся всему научиться.       Он оглядел разрушенную квартиру, дом человека, который разрушил его жизнь. Мысль о том, что это было неподходящее место для неё снова проскользнула в его голове.       Он крепче прижал к себе Аврору Геру Блэк—нет, не Блэк. Люпин. Она будет Люпин, так будет лучше для нее.       А тем временем ее крики стали тише, её успокаивали движения и звук голоса, любого голоса.       — Я здесь, — прошептал он снова, на этот раз более уверенно. Он дал обещание — ей, призраку друга, которого, как ему казалось, он знал, и самому себе. — Я тебя не брошу.       И в этом холодном, безмолвном, разрушенном месте Римус Люпин, двадцати одного года, одинокий и напуганный, начал строить планы, как обеспечить безопасность малышки Авроры и скрыться от всех глаз долой.