причина 1 - её смех

Как же я его ненавижу. Этот её дурацкий, ни на что не похожий смех. Первое правило, которое ты усваиваешь, попадая на геройский курс: будь готов ко всему. К атакам злодеев, к идиотским пресс-конференциям, к вечному соперничеству. Но никто не готовил меня к Ари Накамуре и её смеху. Он был громким. Не тем раздражающим визгом, от которого хочется засунуть пальцы в уши, а... звонким. Чистым, как колокольчик, но при этом таким безбашенным и полным жизни, что он резал тишину напополам, не оставляя ей ни шанса. И самое мерзкое было в том, что этот звук цеплял что-то глубоко внутри и заставлял мои уголки губ предательски ползти вверх. Она смеялась всегда. Везде. В самых неподходящих ситуациях. Помню, на одной из первых совместных тренировок я так разошёлся, что чуть не обрушил потолок спортзала. Вокруг все шарахались, Деку что-то панично бубнил, а Айзава-сенсей смотрел на меня так, будя я уже был на полпути к отчислению. А она? Она стояла по колено в обломках, с лицом, перепачканным пылью, и... смеялась. Этот самый смех, раскатистый и бесстрашный. — Идиотка! — рявкнул я, сжимая дымящиеся ладони. — Над чем ржешь?! — Над твоим лицом! — выдохнула она, слезы от смеха выступая на глазах. — Ты так сосредоточенно рычал, словно пытался не стену снести, а решить сложнейшее уравнение! Это же идиотски! И всё. Моя ярость дала трещину. Чёрт. Она смеялась, когда я злился. Не насмешливо, нет. А так, будто моя ярость была для нее самым забавным шоу в мире. Я орал на неё за то, что она полезла под пули без плана, а она, отряхивая форму, хмыкала: «Какой громкий, Бакого. У тебя явно призвание». И снова этот смех. И снова эта чёртова ухмылка на моём лице, которую я тут же пытался задавить оскалом. Она смеялась, когда ей было страшно. Однажды мы попали в западню, и её причуда — манипуляция светом — была почти бесполезна в полной темноте. Я чувствовал, как её рука дрожит у меня на рукаве, слышал учащённое дыхание. А потом раздался её голос: — Знаешь, а ведь идеальная темнота — это на самом деле очень скучно. Ничего не видно. Давай добавим красок? И прежде чем я что-то сказал, она выпустила сноп ослепительных искр, осветила логово злодеев, как новогоднюю ёлку, и... рассмеялась. Напряжённо, но смеялась. Этот смех был её щитом, её вызовом всему миру, который решил, что может её напугать. Но больше всего я ненавидел её смех, когда он был предназначен только для меня. Шёпотом, когда мы прятались от всех в пустой классной после уроков. Тихий, смущённый, когда я в порыве говорил что-то, что даже сам не ожидал от себя услышать. Когда её смех становился тёплым и близким, и от него по всему моему телу разбегались какие-то дурацкие мурашки. Он звучал в моей голове даже тогда, когда её не было рядом. Становился саундтреком к моим мыслям. И я ненавижу его. Ненавижу за то, что он делал со мной. За то, что он заставлял меня чувствовать себя уязвимым. За то, что он делал этот мир... светлее. Этот смех был первой вещью, которая ко мне привязалась. Первой ниточкой, потянув за которую, я распутал весь клубок до конца. И я ненавижу каждую его ноту. Потому что теперь, когда её нет, в тишине моего пустого жилища я слышу его эхо. И понимаю, что от всей этой истории у меня не осталось ничего, кроме дурацкого, навязчивого воспоминания о том, как звонко смеётся девчонка, которую я... которую я... Чёрт. Я ненавижу её смех. И я ненавижу то, что он ушел вместе с ней.