причина 2 - ее любовь к алкоголю

Второе, что я возненавидел — это её пристрастие к алкоголю. До идиотизма. Я всегда был за то, чтобы держать свой разум и тело под строжайшим контролем. Никакого мусора в питании, никакого ослабления концентрации. Никакого спиртного. Это для слабаков, которые не могут справиться с реальностью без костыля. Я всегда был твёрд в этом. А потом появилась она. Ари Накамура, которая с таким же упоением могла разбирать тактику боя, как и бутылку какого-то дешёвого саке из ближайшего комбини. Я ненавидел, как она это делала. Она пила по-разному. Иногда — для веселья. Когда мы тайком отмечали её победу на тренировке, и она, раскрасневшаяся, чокалась со мной своей банкой, а я — стаканом с соком. Её смех в эти моменты был самым громким и беззаботным. Но чаще... чаще она пила иначе. Ритуально, растягивая один гребаный напиток на весь вечер, и её щёки покрывались лёгким румянцем. И от этого её смех становился чуть более растрёпанным, а в глазах появлялась странная, отстранённая поволока. Она могла притащить этот мусор в мою комнату, развалиться на моём полу, обнять мою подушку и смотреть в потолок, рассказывая какие-то бессвязные истории. «Знаешь, иногда всё так громко внутри, — говорила она однажды, крутя в пальцах банку. — А это... приглушает звук. Делает мир мягче». Я тогда не придал этому значения. Списал на пьяную философию. Бывало и по-другому. Один раз я застал её на крыше общежития. Она сидела, поджав колени, с банкой какого-то готового коктейля в руках, а по её лицу текли слезы. Тихие, без рыданий. Я уже собрался изрыгать очередную порцию праведного гнева, мол, «встань тряпка», но она услышала мои шаги, повернулась, и её лицо, мокрое от слёз, расплылось в той самой улыбке. — Бакуго, — голос её дрогнул, но смех прозвучал всё тот же, хоть и с трещиной. — Иногда кажется, что если пить достаточно долго, можно растворить в этом всё... даже себя. Забавно, да? И я онемел. Но снова не понял. Не захотел понимать. Подумал, что это просто ещё один её дурацкий способ справиться с плохим днём. Я просто сел рядом, отобрал банку и вылил её. — Идиотка, — прохрипел я. — Этот сахарный пиздец только твои мозги разъедает. Но самый большой провал в моей жизни случился позже. После особо дерьмового дня, когда всё валилось из рук и ярость кипела так, что я готов был взорваться. Она пришла ко мне, с одной-единственной бутылкой, и села у моих ног, молча. А потом сказала: «Иногда тишина в голове становится такой оглушительной, что нужен хоть какой-то шум извне. Хочешь попробовать?» Я ненавидел эту идею. Всё моё существо сопротивлялось. Но я видел её глаза — в них была не просто усталость, а какая-то тоска, с которой я был знаком по собственному отражению в зеркале после провалов. И я, чёрт возьми, Кацуки Бакуго, дал слабину. Вкус был отвратительным. Горьким и обжигающим. Но через несколько минут тупая тяжесть в груди начала отпускать. Мир потерял свои острые, режущие грани. И мы снова разговаривали. Вернее, говорила она, а я слушал, позволив голове опереться на её колено. Я позволил себе быть слабым. И это было... невыносимо терпимо. На утро я ненавидел и себя, и её, и её дурацкие привычки, из-за которых я пошёл на поводу. Но в тот момент... в тот момент её пьяное присутствие было единственным, что не давало мне разорваться на части. Я ненавижу её любовь к алкоголю. Ненавижу эти банки и бутылки, которые она оставляла у меня, как свидетельство своего вторжения в мою упорядоченную жизнь. Теперь я их выкинул. Все до одной. И только теперь я понимаю значение всех этих слов. Она не пила для веселья. Она пыталась заткнуть кричащую пустоту внутри. А я, слепой и самоуверенный, видел лишь слабость, которую можно было осуждать. Я ненавижу её привычку к выпивке. Но также я ненавижу себя за то, что не услышал.