причина 8 - то, как она ушла

Восьмое, что я ненавижу — это то, как она ушла. Не красиво, не тихо. А жестоко, грязно и навсегда вырезав из меня всё живое когтями самого чёрного отчаяния. Я вломился в её комнату, поддав дверь плечом, а ледяной ком в моём горле уже кричал о том, что что-то не так. И я нашёл её. На полу в ванной. В луже собственной крови, которая казалась чёрной в тусклом свете. Время остановилось. Звуки пропали. Мир сузился до этого ужасающего кадра: её бледное, почти прозрачное лицо, растрёпанные белые волосы, окрашенные в багровое, и эта алая лужа, медленно растущая вокруг её хрупкого тела. И тогда во мне что-то порвалось. Треснула каждая стена, каждое ребро, защищавшее мою душу. Первый звук, который вырвался из моего горла, даже не был криком. Это был рёв. Рёв раненого зверя, которому вырвали сердце. Я рухнул на колени, не чувствуя боли от удара о кафель, и прижал её к себе. Она была холодной. Такой холодной. — Ари... Ари, просыпайся, дура! — я тряс её, гладил по щекам, по лбу, пытаясь стереть эту смертельную бледность. — Слышишь? Проснись! Но она не просыпалась. Её веки были спокойны. Я завыл, зарыдал, как маленький, беспомощный мальчик, которого впервые в жизни ударили по-настоящему. Я бился головой о стену, рвал на себе волосы, кусал губы до крови, пытаясь физической болью заглушить ту агонию, что разрывала меня изнутри. Я прижимал её холодное, безжизненное тело к своей груди, кричал, рыдал, умолял кого-то, что угодно, Бога, Вселенную, чтобы они вернули её. — Помогите... помогите мне, пожалуйста... — это был не мой голос. Это был голос того самого испуганного мальчика. Мина стояла в дверях, её лицо было искажено ужасом. Она, вся весёлая и жизнерадостная, сейчас была похожа на призрак. Её пальцы тряслись так, что она едва могла удержать телефон. Она что-то шептала в трубку, голос срывался, а слёзы текли по её щекам ручьями, смешиваясь с тушью. Она чуть не падала, хватаясь за косяк двери. И тогда я увидел. Рядом с её левым запястьем, из которого сочилась жизнь, лежала бритва. Обычная, тупая, мужская бритва. Она сияла на фоне алой лужи своим стальным, бездушным блеском. Я окончательно перестал быть собой. Когда приехали медики и попытались оттащить меня от неё, я вырывался. Я рычал, боролся, как дикий зверь, не желающий отдавать свою добычу. Они были сильнее. Они оттащили меня, а её, мою Ари, унесли на носилках. Когда они уехали, наступила оглушительная тишина. Я остался один. В этой ванной, пахнущей железом и смертью. Кровь везде. На стенах, на полу, на моих руках, на моей одежде. Осколки разбитого зеркала, в котором я не видел своего отражения. И тогда мой взгляд упал на неё. На её толстовку, серую, с капюшоном, которую она вечно таскала. Она валялась в углу, вся в крови. Я подполз к ней на коленях, по кровавому полу, как калека. Подобрал её, прижал к лицу. От неё пахло ею. Её шампунем, её духами, и... смертью. И я снова заплакал. Тихо, безнадёжно. Сидя в луже её крови, с её окровавленной толстовкой в руках, я плакал, понимая только одно. Она ушла. Не как герой. Не в бою. Она ушла тихо, оставив после себя только кровь, боль и восемь причин, почему я буду ненавидеть её до конца своих дней.