Пролог.

1998г       Тонкая туника липла к влажной спине, впитывая жар тревоги. Пот стекал каплями, собираясь в дорожки на коже. Сердце требовательно барабанило в груди.       Но куда? Мчась по бесконечным коридорам, Гермиона вырывается из лабиринта, только чтобы попасть в новый,такой же давящий, бесконечный.       Выхода нет. Больше нет.       Голыми ступнями она метнулась за угол, прижав руки к губам. Как будто стремясь стать невидимой, подобно роскошной статуэтке в углу комнаты. Но разве она не такая же? Беспомощная и хрупкая — достаточно одного неверного движения, чтобы разбиться.       В ушах эхом отдаются тяжёлые шаги. Она знает, это идёт та самая женщина, что вернёт её в кипящий котёл. Туда, где она должна довариться и сгореть окончательно. Она давно готова к этому исходу. Но путь в загробный мир для неё закрыт, словно навеки запрещён. Наказание за то, что когда-то она выбрала путь защитника мира в рядах Ордена.       Шаги прекратились.       Она рядом.       За стеной, не смея обернуться, она различает голос. Мерзкий, как и её цвет волос, тошнотворно-фиолетовый. Именно этот оттенок безумия. Цвет чистой агрессии.       — В который раз Грязнокровка… — цокала языком ведьма. — Ты будто ничему не учишься, — Хозяйка этого притона была явно недовольна. — В какой раз ты безуспешно сбегаешь? Тебе самой не надоело?       Немедленно вернись в комнату. Все равно не сможешь выйти за пределы моего заведения.       Пока я могу, я буду пытаться спастись.       Гермиона — единственная, кто раз за разом пытается сбежать. Они избивали её, подвергали пыткам, запирали в темнице. Но она не сдаётся. Палачи лишь потешаются над её попытками, ведь без магии ей не выбраться из этого проклятого дома утех.       Ты проиграла. Опять.       После бесплодных метаний по тёмным коридорам она вновь вернётся на своё место. В комнату к тому, кто уже заплатил за её услуги. Она не в силах поднять голову. Словно механизм внутри неё окончательно сломался. Теперь всё. Борьба окончена. Она окончательно измучена.

***

      Потрёпанный, но тщательно вычищенный антураж комнаты создаёт особую атмосферу в сливовом свете луны. Всё здесь сделано для клиента. Покупая куколку, он должен чувствовать себя как дома, не заботясь о том, что может её сломать.       Гермиона лежала неподвижно в постели, как давно выжатая до последней капли жизни. Её карамельные пряди, некогда теплые и сияющие, теперь казались сожжённым сахаром. Такими же безжизненными, ломкими.       Он касался её. Они все касались её. Полностью. Как тени, оставляя следы, которые нельзя стереть. Улики их зверств впивались в кожу, запечатываясь в её памяти.       Теперь кажется — всё. Она больше не будет бороться, не станет сражаться. Просто больше не за что.       Однажды она читала: Когда есть за что сражаться, жизнь имеет смысл. Но когда все её друзья мертвы, какой смысл сражаться? Она бы с радостью ушла. Отдала бы себя в объятия смерти, если бы не одно — никто не даёт ей этого выбора.       Будто её страдания должны продолжаться. Будто, оставаясь в этом аду, она обречена мучиться ещё сильнее. За свою кровь? За письмо приглашения на учебу из Хогвартса?       Теперь, когда война проиграна, она молится лишь об одном — поскорее умереть и увидеть их. Тех, кого так отчаянно хочет увидеть.       В тусклом свете свечей раздался гортанный голос негодяя. Он поправил ремень и проскрежетал что-то нечленораздельное. На его груди зловеще поблескивал знак отличия. Тот самый, символ преданности Темному Лорду. Метки еще не было, но он находился всего в шаге от получения этой «чести».       — Мне не понравилось, — почёсывая второй подбородок, слова эхом пронеслись мимо ушей Гермионы.       Но она их не слышала. Казалось, она научилась отключать слух, слышать только внутренний шёпот. Как оказалаться в звуконепроницаемой камере.       — Мы сделаем всё, чтобы в следующий раз такого казуса не повторилось, — униженно лепетала хозяйка заведения. Её пышная причёска резко контрастировала с желтовато-бледным лицом, на котором неестественный румянец на щеках напоминал маску притворства, искажённую льстивой улыбкой. — Прошу прощения. Ещё час с хорошей скидкой, — умильно пропела она, ублажая недовольного клиента. — Ну а если и это не понравится, я предоставлю другую, вы же наш постоянный клиент.       Высокий, коренастый маг скользнул взглядом по Гермионе.       Теперь Гермиона сдаётся, отдаваясь навсегда, без сил сопротивляться, без права кусаться и биться. Они не позволяли ей бороться. Но даже скованная, даже ослабленная, её воля ещё живёт, её магия всё ещё рвётся наружу, вопреки оковам.       Та самая магия, что даёт ей возможность бежать. Снова и снова. Только каждый раз побег вырывает лепестки из её сердцевины, безжалостно, беспощадно, оставляя кровоточащие раны.       Она больше не будет бороться. Все. Устала.       — Ладно… — зевнул мужчина, потянувшись всем телом, — Но только потому, что она мне очень нравится, — бросив на лежащую полуобнажённую девушку жадный, похотливый взгляд.       Отвратительное ощущение липкой субстанции, словно он всё ещё продолжал мазать её чем-то склизким. Но она уже никак не реагировала.       — Хорошо-хорошо, мистер Барнс, — суетливо закивала Хозяйка. — Оставлю вас.       И когда хлопок двери подтвердил уход старухи, Гермиона почувствовала, как мужчина осторожно присел на носки. Теперь он был напротив нее.       — На кой чёрт, трахать немую шлюху, — произнёс он в пустоту комнаты.       Он был не взбешен, нет. В его душе клокотала горькая обида, он заплатил, а она оказалась как сломанная кукла без механизма, даже руки поднять не в силах. Он брал её не в первый раз, но раньше она сопротивлялась. Пусть это было сопротивление, похожее на борьбу маленького зверька перед мощью человека, сжимавшего её в руках. Но ему это нравилось.       Но сейчас она кажется смирилась.       Она даже удивилась, что больше не ощущает сердцебиения, как крошечная землеройка, чье сердце стучит со скоростью тысячу ударов в минуту. Теперь ей было совершенно плевать.       — Может, ты хочешь лакричных конфет? Я бы тебе принёс.       Он пытался вернуть её к жизни, к чему-то простому, привычному. Но она молчала. Она хотела лишь одного — чтобы он быстрее оборвал её существование. Но им запрещалось убивать. Ни её, ни всех остальных девочек, запертых в этом месте. Они могли ломать, могли подчинять, но не лишать жизни.       Её мысли уносили в прошлое, где они были вместе с друзьями. Она была в другом месте, в своих воспоминаниях. Где был сладкий запах шарлотки от миссис Уизли и звонкий смех Джинни, делящейся историями о своих попытках поцеловать Гарри. И как же часто Рон встречал её на балконе, приглашая вместе любоваться звёздами — зачем, она не понимала. Ведь Гермиона никогда не была из тех, кто находил удовольствие в созерцании ночного неба. Для неё это всегда оставалось слишком скучным занятием.       Гермиона могла не любить наблюдать за звёздами по вполне конкретной причине: они напоминали ей о бесконечности и неизвестности, которые невозможно постичь, как учебный материал.       Для неё, привыкшей к чёткому порядку знаний, звёздное небо было хаосом. Необъятным, далеким, и несмотря на всё её стремление к знаниям, оно оставалось тайной, которую нельзя прочитать в книгах или решить математически.       Она могла чувствовать, что звёзды — это нечто, что нельзя контролировать, и эта мысль могла её тревожить.       Или, возможно, звёзды напоминали ей о времени, о том, что они сияли веками до её рождения и будут сиять после, когда её истории уже не будет. А мысль о быстротечности могла вызывать у неё грусть.       Углубившись в мысли о тех, кто был ей дорог. О тех, кто, как звёзды на ночном небе, теперь находился слишком далеко. А их убийцы — всё ещё дышали.       — Твою мать, ты так и будешь молчать? — прорычал насильник, теряя терпение.       Она молчала. Отстраненность длилось, пока его ладонь не обхватила её горло, подобно тому, как охотник держит подстреленного лебедя.       — Иди сюда, у меня с тобой ещё час. Не трать время впустую.       Пожиратель спустил ее на колени и она послушно молча принялась помогать ему стянуть штаны.       Ему не надо было доставать палочку, она и так сделает это. Хоть попытки разозлить его у неё уже были, но её не убивали. Ни в лаборатории, где проводили на ней эксперименты, ни в борделе, где безбожно мучили и истязали.       Он поднял её, и сорочка опустилась по телу. Белая и потная.       Пятна на белой сорочке, почти неразличимые глазу. Такие тихие трещины на гладкой поверхности её души. Они не кричат о боли, не бросаются в глаза, но несут её, пропитывая ткань невидимой тяжестью.       — Умничка, — и его пятерня тяжело легла ей на голову. Девушка прикрыла глаза, но слёз не было. Они закончился. Были пусты.       Она спустила его брюки, и когда опустились трусы, девушка чуть скривила губы. И должна была делать то, что требовалось в этом месте — обслуживать.       Но когда он откинул голову, готовый, и рывком притянул её к гениталиям, девушка заметила палочку, что торчала как меч из его ремня на пояснице. Вероятно, он забыл её отложить. Да и если она ухватится за неё, вряд ли сможет воспользоваться. Разница в силе между ними была как между грузовиком и велосипедом — при столкновении исход предрешён.       — Чего медлишь? — прохрипел он. — В рот бери.       Последний ли это раз? Но тебе так больно, Гермиона. Что делать, когда батарея сил не просто пуста, она ушла в минус?       Но где-то там, под толщей леса, в недрах грунта, есть ещё та, что готова сражаться, та нетронутая душа. Чистая как слеза, что будет кусаться и бежать, но никогда не сдастся.       И именно остатки хватают палочку, даже не осмысляя, что будет после. Она не чувствует этого, лишь стремление действовать.       Адреналин кончился. Выжат досуха. Но её рука всё равно рванулась к палочке. Резко, безрассудно, будто выдёргивала клинок из собственных рёбер.       Нет мыслей, что делать, просто схватить.       Но мужик будто не удивляется, обхватывая её и сжимая пальцы руку воровки. Но её кисть всё ещё держит его волшебную палочку.       Опять неудача.       Словно вся удача, которую судьба могла ей подарить, истощилась в день экзаменов, оставив её без единого шанса, когда настал момент спасения.       — Какая же ты упёртая, — голос его был спокоен. Но он всё ещё поднимал её руку, что держала его палочку, устремлённую вверх. — И одновременно глупая.       Он обхватил её второй рукой и попытался вырвать её. Но девушка так сцепила хваткой, как приклеилась суперклеем.       — Так, всё, не зли меня.       Его пальцы разжали её хватку. Палочка выскользнула. Гермиона даже не попыталась удержать ее. Плечи медленно опустились.       В голове мелькали кадры плёнки, кто-то агрессивно вращал диски, меняя картинки на проекторе.       Она вспоминала обо всех заклинаниях, что знала, и в голове хотела произнести лишь одно. Смертельное, но для себя.       Гермиона закрыла глаза. Губы дрогнули, складывая знакомые слоги. Но палочка была направлена не на него. На себя.       Гермиона, стоя на коленях, из прикрытых губ прозвучало нечто не смертельное, как избавление. Но ничего не последовало, кроме рыка мужчины, переспрашивающего, что она произнесла. Он насмехался над её попытками колдовать.       — Ты, вероятно, не так умна, — голос пропитан жирной снисходительностью. — Я слышал, в этом борделе вас накачивают подавителями магии…       Козлиный смех, резкий и сухой, защелкал по комнате.       — Поэтому отпусти, пока я еще не зол, и приступай к работе, девочка.       Секунда.       Всего одна секунда, отмерянная микротряской в кончиках пальцев. Крохотная — пока он не вырвал палочку. Но как колдовать, если Гермиона не может даже свечку зажечь? Ее магия давно осаждена, отравлена зельями, замурована вглубь, чтобы не навредить «клиентам»…       Но она чувствует ее.       Где-то там, в самых порах, под слоями химической грязи, теплится что-то. Не сила, а ее призрак.       В голове рождается не заклинание. Не проклятье. Нечто древнее и неострое. Оно не вспыхнет огнем и не испепелит его, не взорвет весь этот ад. Нет. Но оно должно… отгородить. Избавить от боли. Что будет потом — она не знает. Она лишь вспомнила обрывок заклинания, даже перевода не вспомнит. Но она почему- то знала его. И ее сухие, потрескавшиеся губы еле шевельнулись.       Это было не как колдовство. Это было как очищение. Как попытка спасти хоть крупицу себя, когда уже ничего не осталось от истерзанной души. Попытка сохранить. Отстоять. Отделить.       Пока она даже не думает об осложнениях. А были ли они у этого заклинания? Казалось, ум Гермионы Грейнджер знал последствия для всех заклинаний. Не существовало такого, чего бы она не прочла, не выучила, не разложила по полочкам. Она знала назубок каждую букву и каждую цену произнесения.       Но сейчас…       Сейчас она не знала. Эффект был туманным, как воспоминание сквозь сон.       Что ж, промелькнуло где-то на дне сознания, уже отрешенного и холодного. Посмотрим.       Ее руку он дернул так резко, что она так и осталась в том же положении. С тлеющей чужой палочкой в непослушных пальцах. Даже сам хозяин не заметил, как древесина дрогнула, повинуясь чужому, глубинному зову.       — Не заставляй меня тебя бить!       Выбора нет, нужно повиноваться.       И как только она это сделала — её руку дёрнуло.       Это было не болью. Чистой, дикой силой. Словно по жилам ударил не ток, а сама первозданная магия, квинтэссенция хаоса.       Пространство между ними заколебалось, поплыло, как воздух над раскалёнными углями. И её протянутая рука.       Она раздвоилась.       Не как призрак или иллюзия. Как плоть и кость предательски изменили саму свою природу. Из-под кожи у запястья, вылезли ещё пять пальцев. Они судорожно изогнулись, в точности повторяя движение её настоящих пальцев в жуткой, невыносимой синхронности. Это был кошмар наяву — её собственное тело, ставшее чужим и неподконтрольным.       Девушка от испуга дёрнула рукой снова. Пока весь этот паучий веер из пальцев — своих и не своих — напугал её. Паника, тошнотворная и леденящая. Она сдавленно пискнула от неожиданности этой метаморфозы.       Процесс пошёл дальше, неумолимо. Из локтя, через предплечье, на вид как что-то рвало кожные поры изнутри, но без крови, без разрывов. Просто вторая плоть, идеально дублированная, влажно отливающая в тусклом свете, потянулась наружу с тихим хлюпающим звуком. Звуком рождения во влажной тьме.       И она выскользнула.       Вся.       Голая, очищенная, совершенно нетронутая. Точный двойник. До родинки под левой грудью, до крохотного шрама от укуса на лодыжке. Та же Гермиона. Только в её глазах не было ни ужаса, ни усталости. Там была пустота. Или бесконечная готовность.       — Какого хуя?!       Маг даже не понял, в кого целится. Палочка в его руке дернулась, описывая нервные дуги между двумя одинаковыми девушками.       Произошедшее выходило за все рамки дозволенного. Даже в мире колдовства не было места магии двойников. Но ему не суждено было тронуть ни одну из них.       Пока он застыл в ошеломлении, две Гермионы вспыхнули движением.       Первая — та, что всё ещё была на коленях, встрепенулась, не теряя ни секунды. Рука, только что бывшая раздвоенным уродцем, метнулась вперёд к нему. Она вцепилась в его палочку не для того, чтобы выхватить, а чтобы вырвать с мясом.       В эту скупую, огненную секунду её не страшило ни одно его смертельное проклятье. Не страшила боль. Страх растворился, сгорел дотла. Всё, что осталось это яростный, густой жар, разившийся из груди по жилам. Сердце пылало, как раскалённая кованая болванка на наковальне, готовая принять любую форму. Форму защиты. Не только себя.       Их двоих.       Даже если она ещё не знала, кто эта голая, чистая версия её самой. Даже если та стояла, как изваяние, с пустыми глазами. Это была её плоть, её боль, вывернутая наизнанку и ставшая оружием. И это стоило защиты. Ценой вырванных сухожилий, ценой последнего вздоха.       Гермиона рванулась, выхватывая палочку и запрыгивая на него.       Звук рухнувшего мага прошёлся по комнате, но не вышел из неё, звуковые заглушки не беспокоили клиентов в соседних комнатах.       Внутри всё скрежетало от ярости, как выделение водорода, что несёт взрывоопасный характер. Гермиона подняла палочку, и когда его рука почти настигла её, она со всего маху пронзила его глазное яблоко.       По покоям разнёсся жалобный крик. Он скинул её и стал хвататься за глаз, из которого сквозь пальцы хлестала кровь, алая и такая вероятно тёплая. Как бальзам на душу Гермионы.       — Что? Неприятно?       Голос её прозвучал хрипло, непривычно. На чистом адреналине она занесла палочку, как заносят нож или тесак. И обрушила вниз.       Потому что второй удар, с добавленной скоростью её второй руки пришёлся точно в другую глазницу.       Звук был глухим, влажным. Как дробят гнилую тыкву. Не с хрустом, а с чавкающим сопротивлением плоти и хряща. И это принесло сладостное удовольствие. Покой. То, чего не было так давно. Как когда-то было мамино тепло, а теперь — приятная тяжесть в мышцах от того, что он наконец вкусил той же боли, что выгрызала её изнутри месяцами.       Она выдохнула. И в тишине, нарушаемой лишь его хрипом, услышала тихие шаги. Её двойник приблизился. Стоял рядом. Дышала в унисон.       Но упиваться некогда. Нужно бежать. Спасаться.       Она прижала палочку и повернулась к двойнику. Гермиона приблизилась, не зная, как начать разговор сама с собой. Ведь как можно найти слова самой себе, если это больше не отражение, а твой двойник.       Точной копией, хотя нет, она не была совсем её копией. Её вид был куда лучше, она была ровесница несчастной гриффиндорки, с набором её памяти, но не видящей ужасов и боли, не чувствовавшей всего ада, через что прошёл оригинал.       Она повернулась и рывком стянула с кровати простыню, и одним взмахом натянула на вторую себя.       Укутав в подобие одежды, она потянула её за руку. Выйдя в коридор, она брела по нему, сцепив руками вторую себя не понимая куда и зачем. Но шла вперёд, ведомая спасением, но теперь не только себя, но и вторую Гермиону.       Ощущение, что она тащит за собой хлопающими глазами свою копию, не укладывалось в голове. Заклинание, что она нашарила, когда изучала крестражи, и считая, что заклинание маловероятное. Выполнение его было не просто сложным, а скорее нереальным.       Но видимо подвал боли и страданий, и силы слились в коктейль, что породил вторую Гермиону. Ту прежнюю, что могла улыбаться и смеяться.       Гермиона завернула за угол и, произнеся заклинание поиска выхода. Магия у нее была, сколько бы ее не пытались отнять у нее. Она все еще достойна. Её зрачки расширились, как при принятии опиума, от осознания, что она может колдовать. Значит, она всё же ещё может. Она спасётся. Теперь точно да.       За спиной раздался скрежет хозяйки. Старуха даже не успела открыть рот. Видимо, вид двойной Гермионы вводил в ступор даже самых отъявленных подонков.       — Авада Кедавра!       Голос Грейнджер с палочкой сорвался в хрип. Первое тёмное заклинание в её жизни. Алый луч пронзил тьму, ударив старухе прямо в грудь, рухнула навзничь, как подкошенное дерево.       Всё так благоприятствовало их побегу. И благодаря глухой ночи, они ушли незамеченные.       Она вылетела с собой из здания, и когда они проделали лес и вышли за пределы дома, она, наконец повернулась к себе.       Под тишиной воркования сов, она обхватила её в объятья и под чёрный дым, они исчезли.