Глава 1.

Чтобы убить чудовище, порой приходится надеть его лицо

— и тогда его глаза смотрят уже из тебя.

1999г.       Две Гермионы трансгрессировали на заросший газон дома Грейнджеров в Хампстеде. Тишина. Только ветер шевелил листья старого клёна, хранившего когда-то её детские секреты. На лужайке, поблекшие и чуть покосившиеся, всё так же стояли керамические гномики, маленькие стражи забытого детства. Гермиона — та, что появилась недавно, механически коснулась холодного колпака одного из них. Его она назвала Хрюньдель.       Глупое имя, выдуманное шестилетней девочкой, чтобы рассмешить маму, погружённую тогда в розовые кусты у парадного крыльца.       Воздух вибрировал призраком аромата. Тяжёлого, сладковатого запаха орхидей, что всегда цвели на террасе. Запах маминых рук, папиной утренней газеты... Сейчас же в ноздри впивалась едкая гарь. Не от огня, а от пустоты: дом тлел изнутри, не дымом, а отсутствием.       Боль сжала горло тугим узлом. Никто не выбежал на порог, никто не ждал. Окна дома смотрели слепыми глазами. Родители были далеко, под палящим австралийским солнцем, с чистыми, переписанными чужим пером умами. Они не помнили дочь. Не помнили этот дом. Не помнили Хрюньделя. Она стерла себя из их жизни, чтобы спасти и этот акт любви обратился вечным холодом в самой сердцевине её души.       Дом стоял как могила живых воспоминаний. Ключ от него теперь был не в замке, а в пропасти её одиночества. Она вернулась не домой: пришла на свою внутреннюю Голгофу, где единственными стражами были немые гномы да невыносимая тяжесть того, что больше не принадлежит.       — Это наш дом, — прошептал двойник. — Я так давно его не видела…       Гермиона отряхнула стекшую слезу. Проглотив ком, наподдававшийся горлу, они понимали: нужно решать, что делать дальше.       — Да… Я думала, здесь безопасно… пока… — попыталась ответить собеседница, но внутри было пусто. На самом деле она мчалась без плана, лишь бы спасти себя… спасти её.       Они не вошли в дом. Сейчас здесь не было ничего, что могло бы напомнить настоящей Гермионе о том, что она потеряла — о её прошлом. Она не заходила внутрь, словно знала. Если войдет, станет ещё больнее, пустота и тишина дома проникнут в неё и поразят целиком. Поэтому она осталась на пороге, крепко сжимая своего двойника.       Теперь она могла видеть её полностью: обмотанную простынёй, хрупкую, но живую. Глаза выдавали различие.       Одни — яркие, с крапинками карей радужки, где ещё можно было разглядеть салют; другие же у казались размытыми, как акварель, в которой смешали слишком много краски. И всё перемешалось в грязь.       — Ты сделала это? — двойник сморщила лоб, и в её глазах, таких же, как у Гермионы, но затемнённых, плескалось что-то острое, то ли укор, то ли изумление. — Использовала такое редкое, такое запретное заклинание… Разделение души. Создав нас двоих. Оно почти нереально, я даже не думала что оно осуществимо, когда нашла его в книге о темных заклинаниях.       Пауза повисла тяжёлой, звонкой пеленой. Воздух казался густым от невысказанного.       — Точнее… мы использовали его, — поправила Гермиона тихо.       Это «мы» прозвучало странно, неловко, будто слово было слишком тесным для того, что оно пыталось вместить. Ощущение было невозможно втиснуть в логику.       Чьи это были пальцы, сжимавшие палочку? Чья тоска, чья ярость, чей безысходный ужас достигли того критического пика. Где единственным выходом казалось разорвать себя пополам?       В её памяти или в их общей памяти всплывали обрывки. Дрожь в коленях, солёный вкус слёз на губах, ослепительная вспышка магии, которая не расширялась наружу, а вгрызалась внутрь, разрывая ткань самого «я».       Боль была не физической. Она была тоньше и страшнее, как ощущение, что твоя тень отрывается от пола и начинает жить своей жизнью.       Кто из них первая? Та, что осталась с именем, с прошлым, с родимыми пятнами совести? Или та, что ушла в тень, унося с собой всю непрожитую ярость, всю невыплаканную боль, чтобы та могла, наконец выкристаллизоваться во что-то твёрдое и острое?       А может, они обе были вторыми. Может, та первая, цельная Гермиона Грейнджер умерла в тот миг, а на свет появились сразу две новые.       Близнецы, рождённые не от плоти, а от отчаяния. Сиамские близнецы души, срощенные шрамом на месте разрыва.       Гермиона посмотрела на двойника. Та смотрела на неё. И в этом зеркальном отражении, искажённом ненавистью и болью, не было ответа. Был только вопрос, висящий в воздухе между ними, жужжащий, как надломленная струна: Кто мы?       Ещё странно было видеть себя стоящей напротив. Отражение, которое сопровождало её всю жизнь, теперь было рядом. Вот она. Живая, красивая и светлая, словно утренний рассвет. Точная копия. Двойник могла говорить, функционировать и главное колдовать. Такой безупречный разрыв души удавался немногим.       Гермиона сама ещё была в состоянии аффекта. Она плохо знала древнее заклинание и не думала, что получится так идеально. Как крестраж Тома, но другой: не требовалось убивать, чтобы создать его — только сила воли.       —Мы проиграли битву, я была с Роном… Гарри… Лес… Он пошёл в лес и Темный Лорд убил его...Господи...Он же мертв..., — вспомнила двойник о тех последних мгновениях, перед тем как память оборвалась. Она почесала подбородок а затем шею, нервозная привычка или желание закричать.       Стало ясно, что дублёр не помнит того, что помнила другая Гермиона. У неё не было тех кошмаров, тех видений пыток. Она — чистый сосуд. Все оборвалось на смерти Гарри. Ад что наступил после обошел двойника. И это сработало: Гермиона добилась своей цели — очиститься от боли.       — Я понимаю, что произошло. Кажется, всё получилось. Заклинание… подействовало, — произнесла недавно рожденная, и её голос прозвенел знакомым тембром, эхом того перезвона, что когда-то жил в груди у Гермионы. Звук был тот же, но отзвук — чужим. — Что ты помнишь последнее?       Гермиона, что десять минут назад казалась изношенной и опустошённой, исказила губы. Та что помнила еще побои того ублюдка на своей коже. Но это не была гримаса горя или отрешения — нет. Это был оскал. Что-то острое, дикое, животное, что она, кажется, никогда не позволяла себе раньше.       — Всё. Я помню всё.       Каждую смерть. Каждый крик.       Она прошлась по комнате и уселась на диван. Вторая, не колеблясь, последовала её примеру, будто их движения всё ещё управлялись одной нервной системой. Они даже не сняли целлофановую плёнку, натянутую на мебель. Дом всё ещё стоял на продажу, застывший в состоянии «до»… как и они сами.       Они обе помнили, почти все.. Теперь они были «до» и «после». До и после битвы, где победил Тёмный Лорд. До и после того, как мир раскололся и они раскололись вместе с ним.       — Теперь нас двое. Это меняет всё.       Двойник хотела утешить, хотела сказать, что та не одна. Что она поможет, вытащит её. Ведь ради этого Гермиона и создала двойника: чтобы быть вместе, когда других уже нет.       Но Гермиона думала о другом.       Она смотрела на ту, кем могла бы быть. Ту, что рвалась в приключения, что ждала работы в министерстве, ту, что смеялась и плакала, когда мир давал краски — до того, как их смешали с грязью       — Ты права, — сказала Гермиона и обхватила её за щеки. На ощупь та была тёплой. Внутри у Гермионы будто распускался бутон той самой орхидеи, что любила мама, видя себя светлее хоть и на чужом лице. — Нас теперь двое. И это всё изменит.       Обе улыбнулись синхронно, но улыбка Гермионы была выжатой.       — Ты пойдёшь к родителям. Они ждут тебя, — произнесла она неуверенно, одновременно чувствуя, как в голове прорастает семя решения. — Им нужна дочь. Тебе нужна жизнь, которую у нас отняли. Довольно боли и магии, ты должна жить достойную жизнь. Завести семью, детей… Жить человеческой жизнью.       Не знающих наручников и плевков «грязнокровка».       Двойник морщила губы, как щенок, который готов вертеть головой от команды:       — К чему ты клонишь… Хотя стоп, я уже догадываюсь и мой ответ нет. Мы идём вместе. О чем ты?       Гермиона уже знала ответ. Она должна была остаться.       Оставить ее.       — Они будут искать меня… будут искать нас. Я убила мага, я сбежала. Что будет, когда они найдут меня? — говорила она ровно, без запинки. В её руках была украденная палочка. Сколько ещё нужно, чтобы уйти навсегда?       — И что ты предлагаешь? — двойник потерла босыми ногами, понимая, к чему ведёт вторая. — Ты же не думаешь…?       Их связь была почти физиологична: пока одна думала, другая уже знала. Гермиона прочитывала её, как открытую книгу, те же сжатые губы, те же паузы. Решение было принято.       — Ты вернёшься к родителям. Им нужна дочь, а я вернусь... Вернусь что бы не хватились тебя...Что бы не нашли.       Возьму на себя эту ношу.       Двойник попыталась протестовать:       — Что? Нет! Это исключено. Мы найдём способ уничтожить Темного Лорда. Мы найдём способ спасти…       Но Гермиона рвала всё это на корню. Тысячи голосов, голосов тех, кого она потеряла взревели в её голове и заглушили разум.       — Ты не помнишь. Ты не знаешь. В тебе этого нет, — Гермиона сжала руки сдерживаясь, иначе сорвётся в крик или в беззвучие. — Никого уже не спасти. Они все мертвы! — Слова выходили, как занозы, впиваясь в воздух. — Они все мертвы, — повторила она, и это прозвучало не как констатация, а как каменная плита, накрывающая всё, что было. — Все, кого мы любили… убиты. За последний год они уничтожили, всех кто был на нашей стороне. А я одна, что ещё жива. Я… и теперь ты. Но из нас, я одна, что помнит, что случилось после того, как убили Гарри!       Двойник подняла руку — точь-в-точь тот жест, что всегда выдавал в Гермионе упрямство, когда она настаивала на своём в споре с Гарри или Роном. Но теперь в этом движении была не только уверенность, а что-то жёсткое, почти механическое.       — Мы найдём остальные крестражи. Мы знаем, где некоторые из них. Вдвоем у нас получится. Убьет Темного Лорда как и хотели.       И снова Гермиона прервала её. Холодно, плоско, безвозвратно:       — Как мы найдём их? У него их тысяча. Он дробит душу, как карамель. Мы с Гарри не смогли победить! И тогда у нас было больше помощи, а теперь? Никого больше нет. Орден мёртв. Если сотни не победили — как его одолеют две? У него армия. А что у нас? — Она развела руками, пустой жест в пустом доме. — Ничего.       Они сидели друг напротив друга в молчании, как обёрнутые целлофаном, в доме, который тоже был призраком. И между ними висела не просто пропасть боли, а тонкая, острая грань выбора: одна помнила, чтобы страдать. Другая помнила, чтобы сражаться. И вопрос был не в том, кто из них настоящая, а в том, хватит ли им друг друга, чтобы собрать себя. И этот мир — заново.       Слова повисли густые, как холодное желе. Это была правда: все мертвы, сила Реддла абсолютна.       — Но как тогда мы победим его?       Вопрос остался без ответа, но в нём слышалось не только отчаяние. Но в нём шевелилось зерно новой воли.       Гермиона отвела голову, вглядываясь в большое зеркало. Вторая повернула голову одновременно. Копирование было абсолютным, как слово, написанное зеркальным шрифтом. Они стояли лицом к лицу, и в молчании между ними запахала новая мысль. В голове той, что сотворила заклинание, уже зрел план.       Возможно, вместе с разделением души она отщипнула от себя ещё кое-что важное. Ту самую тонкую нитку, что связывала её с человечностью. Это было как ранение, которое не кровоточит, а гниёт изнутри. Как гангрена, постепенно разъедая остатки совести и мягкости.       Может, подумала она, это и есть шанс. Шанс попытаться вернуть утраченное через разделение душ.       — Я знаю, что нужно сделать, — произнесла Гермиона тихо.        Уголок губ изогнулся соблазнительной улыбкой, и вторая прочла её слова без звука. Как трансляция прямо в её голову.       — Нет. Нет. Нет! — вскрикнула копия мысленно, ощущая, как в груди поднимается паника. — Ты что? Ты хочешь… ты пойдёшь туда одна? Тебя убьют на месте! Ты думаешь головой?       Но та не слушала. Она уже знала: если заклинание получилось настолько мощным, что сравнится с силой темной магии, почему бы не рискнуть? Она притянула двойника ближе, нос к носу, и в глазах её сверкнул холодный огонь.       — Слушай, — шепнула она. — Нас теперь двое. Значит, одна останется и вернётся к жизни, которую заслуживает. Пока я…       — Нет! — вторая хотела перебить, но Гермиона заговорила быстрее, тверже, перебивая протест.       — Слушай меня до конца. Я вернусь туда и сделаю всё, чтобы обезопасить тебя. Пока я буду там, никто не будет рваться искать тебя. Они увидят одну грязнокровку — ту, которую знают: ту, что вернулась.       Копия зажмурилась. Её губы подрагивали.       — Но тебя убьют на месте, — пробормотала она. — Я против… я не хочу, чтобы ты умирала.       Оригинал сжала её щеки. Жест был крепкий, но не жестокий, прикосновение хранило тепло, будто она пыталась передать через кожу последнюю искру. В её голосе не было уверенности, только решимость, в которую она сама верила.       — Даже если так, — прошептала она, быстро, отгоняя сомнения, — нас теперь двое. Всегда останется одна Гермиона, живущая в мире. Даже если я умру, ты будешь помнить нашу жизнь. Гарри..Рона... Может, это шанс. Судьба дала мне тебя. Или нам друг друга. Я не могу сидеть, сложа руки. Я не могу позволить им пройти мимо того, что они сделали. Я сделаю это ради всех, кого они отняли. Я спасу нас.       Я отомщу за нас.       Её улыбка была страшной и нежной одновременно. Улыбка испуганного паладина, готового броситься в пламя. Вторая прислонила лоб к лбу первой и, не зная, что ответить, поняла только одно. В этом голосе было больше, чем месть.       В нём было обещание: если мир хочет кровавого правосудия, пусть оно начнётся. Но если кто-то должен сохранить память о них. Этим кто-то будет она.       — Я против, — выдохнула волшебница, и голос её дрогнул. Она не могла отпустить её в пламя, хотя знала себя — знала это упрямство, которое било, как пульс. Если она что-то решила, то вылезет из кожи вон, но своего добьётся. В этом не было сомнений. — Я не могу потерять ещё и тебя.       Только сейчас на неё нахлынуло волной, разъедающим излучением, которое снимает кожу слой за слоем. Она помнила, как потеряла друзей. Господи. Она не чувствовала на собственном теле пыток, не слышала их последних воплей. Но тяжесть этой утраты давила не меньше. И всё же… как сравниться с тем, что пережила её двойница напротив? Та, что впитала в себя не только память, но и сам след той боли?       — Всё будет хорошо, — Гермиона обхватила её руки, переплетая пальцы — свои холодными, почти восковыми с её тёплые. — Я буду осторожна. Мы будем видеться. Я же… — она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривой, как отражение в разбитом стекле. — Лучшая ученица. Уж я-то найду выход из любой ситуации. Я ведь лучшая.       В пространстве повисла эта фраза. Совершенная. Та, что не знает промахов и бьёт точно в цель. И от этого стало ещё страшнее.       — Не переживай за меня. Как там говорил наш отец… — голос её сорвался, стал тише. — «Кто боится — уже проиграл».       Они обе сжали губы, пытаясь сдержать дрожь, не позволить себе расплакаться. Слова отца, которые когда-то двигали их вперёд, помогали подниматься после падений, звучали теперь по-разному. Для одной — как молитва, как последний якорь. Для другой — как приговор, как напоминание о цене, которую уже заплатили.       И в этой тишине, пропитанной болью и любовью, стало ясно: они обе были тем кораблём. И гавань для них больше не существовала.

***

      Её пальцы впиваются в холодный мрамор раковины. В руках зажата палочка. Сердце разгоняется до такой скорости, что любой кардиограф бы зашкалило от перегрузки.       Господи. Мерлин.       Как же мать его больно.        Но она должна это сделать. Нужно убрать из сознания самую суть, истинную цель своего плана. Если Тёмный Лорд влезет в её мысли, если почует замысел — она проиграет. Умрёт на месте. Сгорит, как мотылёк в пламени его воли.       Нужно быть умнее. Всегда быть умнее.       Она сжимает челюсти до хруста, во рту зажат кожаный ремень. Старый, потёртый, отцовский. Чтобы не прикусить язык. Чтобы не закричать. В горле стоит ком, гудит, как высоковольтный провод.       Заклинание работает. Медленным, неумолимым выскабливанием. Оно пробирается в самые потаённые уголки своей памяти, находит каждую мысль, каждую ассоциацию, связанную с её истинной целью, и… не стирает. Нет, стирание оставило бы след, пустоту, которую можно заметить.       Оно маскирует. Заворачивает в оболочку ложных воспоминаний, приглушает эмоциональный заряд, прячет за декорациями будничных забот и страхов. Это нейрохирургия без анестезии, где скальпель — её собственная воля.       Гермиона и правда была чертовски умна, раз могла задумать такое. Спрятать истинные цели.       Но когда на кону стоит цель. Истинная, единственная, ради которой стоит дышать, всё остальное меркнет. Боль, страх, сомнения. Всё превращается в фон, в шум. Остаётся только холодное, ясное надо.       И она делает.       Ремень, что носил отец. Он из настоящей кожи, этот аромат до сих пор чувствуется. Эти мысли становятся спасительной завесой, за которой прячется от боли измученный разум. Она словно слышит скрежет в голове.       И держится, держится, стараясь не потерять сознание. Держится.       Магия тонкими щупальцами проникает в извилины мозга, выискивая нужные фрагменты памяти. То, что она делает, крайне болезненно. Боль и страдания обрушиваются лавиной, но организм не сдается. Он учится жить в этом аду. Психика включается в режим выживания, как будто тело атаковано смертоносным вирусом.       Ты же не маленькая. Потерпишь!       Страх и боль накатывают волнами, но сознание поднимает щит защиты. Эмоции притупляются, чувства закаляются в горниле испытаний. Психика мобилизует все ресурсы, создавая собственную систему обороны против боли.       Теперь терпимо.       Палочка-палач терзает её душу. Вытаскивает чувства одно за другим. Гарри. Рон. Все, кто дорог сердцу. Каждая мысль – острая боль в груди.       Они делают её живой. Заставляют чувствовать. Любить. Дышать полной грудью. Но эта способность – её приговор. Тёмный Лорд никогда не примет её такой. Для него эмоции – слабость. Её сердце, полное любви и сострадания, непреодолимая преграда. Она слишком живая. Слишком чувствующая. Слишком человечная для его мира, где безразличие – сила, а жестокость – закон.       Где любовь – преступление, а сострадание – слабость.       Ремень выпадает изо рта, пропитанный слюной и солёным потом. В зеркале отражается её измученное лицо. Полуприкрытые веки дрожат от усталости, а в глазах читается странная смесь опустошения и торжества.       Но она сделала это. Достигла своей цели. В этот момент усталость кажется сладкой, а боль – почти приятной.       Теперь, когда Том проникнет к ней в голову, он не прочтёт её истинных чувств. Её привязанности и любви. Лишь холодное стремление служить ему. Она попытается внушить ему, что готова сражаться за него…       Голова гудела. Она не обращала внимания. Мысли спрятаны. Крошечный тайник, но надёжно. Он не достанет... Никто не достанет...       Месть. Только месть. Чистейшая концентрация ярости. Той мести, что она хочет обрушить на них. И пусть пройдёт год... два... десять лет. Неважно.         Даже если будет стоить ей жизни? Пусть. Они должны заплатить той же монетой. Сполна. До последней капли.       Каждый вздох. Каждая секунда. Каждое биение сердца — ради мести. Ничего не остановит. Ни время. Ни боль. Ни смерть.