Часть 20

      Миона давно носит следы. Не шрамы, отпечатки. Глубокие, врезанные в плоть и память борозды, словно леска невидимого удилища, что впилась однажды и осталась. Намертво.       Как крючок, засевший в самой нежности. Тот самый крючок, который рыбак не выдергивает, а ворочает. Медленно, методично, с тупой жестокостью. Ворочает внутри хрупкой плоти и хрупкой надежды, раздирая невидимый рот души на кровавые лоскутья. Каждый поворот это взвизг нервов, стон, запертый в горле. Каждое усилие высвободиться, лишь новый виток боли, новый рваный край в истерзанном нутре.       Невозможно больно.       Кажется, боль притупляется, когда ты слишком долго ее испытываешь. Говорят, человек ко всему привыкает. Даже к вечному спутнику, к тирану, поселившемуся в твоих костях.       Теперь она не крик, а фон.       Сквозь свинцовую пелену, накрывшую сознание после яркой агонии чужого эксперимента, пробивался только этот звук. Тик-так. Часы.       Безжалостные хронометры ее мучений.       — Такс… – Голос архимейстера прозвучал где-то в вышине, холодный, отстраненный, как скальпель на мраморном столе. — Охлаждение тела наступает на пятой секунде после применение заклинания. Так и запиши.       Его ноготь, длинный и желтоватый, цокал о перо, лежащее на столе. Перо, покорно выписывающее цифры смерти в блокнот. Хроники агонии.       Архимаг методично фиксировал результаты исследования заклинания обморожения на разных стадиях. Типичные подвальные изыскания. Науки, что кормятся болью. Тиканье секундомера сливалось со стуком его ногтя – саундтрек к пытке.       Он ворошил цифры в блокноте, суммируя последствия. Последствия применения нового заклинания. На ней. Гермиона лишь слабо шевельнула ресницами, пытаясь разглядеть сквозь мутную воду сознания лицо того, кто превратил ее тело в полигон, а боль в фоновую константу.       Но видела лишь тени на потолке и слышала только тиканье. Бесконечное тиканье часов, отмерявших ее новую, урезанную реальность.       — Вы хорошо продержались, мисс Грейнджер. Завидная выносливость подопытного кролика.       И в этой ледяной пустоте, в этом вакууме отступающей жизни она молилась.       Закончить пытки. Пусть придет конец. Но тело – предательски живучее, управляемое древними инстинктами – боролось.       Мозг. Этот осажденный командный центр, регистрировал катастрофу, но упрямо посылал сигналы выживания сквозь ледяную статику нервов. Инстинкт вопил "Жизнь!" там, где душа шептала "Смерть!"       Температура медленно, неумолимо возвращалась к норме, отвоевывая у смерти пядь за пядью. Возвращалось ощущение в пальцах.       Запах лаборатории. Запах ее распада.       Потому что в тот миг, когда тело ныряло в ледяную бездну, почти касаясь донного ила небытия... сердце – этот упрямый механик в грудной клетке делало последнее, отчаянное движение. Ключ зажигания заводился.       А вот куда? По дороге, заваленной костями надежд?       К следующему повороту, где ждет Чумной Доктор с новым шприцем-заклятьем?       — Так-с, теперь применим другое заклинание. — Голос Фауста Вэскеля доносился будто сквозь толщу воды. — Посмотрим, выживете ли вы, когда я повышу температуру.       Палочка взметнулась и тело пробила мелкая, противная дробь. Не боль даже, а её предчувствие. А потом пришла она сама.       — Мне уже самому интересно, сколько ты продержишься грязнокровка. Все твои давно уже сдались, а ты держишься.       Вопрос, на который она и сама хотела знать ответ.       Гермиона хотела знать его. Кричала в пустоту, чтобы узнать. Когда придёт конец? Тело гудело, монотонно, как трансформаторная будка. Левый глаз заплыл, залитый лопнувшими сосудами, где мир сквозь него виделся розоватым, размытым, нереальным.       Но она хотела знать.       Когда?       Когда придёт она? Сестра с косой. Та, кого не уговоришь, не подкупишь, не остановишь. Единственная, кто заберёт её отсюда по-настоящему.       Гермиона вслушивалась в гул собственного тела и ждала шагов. Тихих. Неумолимых.       Костлявой руки на плече.       Покоя.

****

      Тяжесть в теле Фауса давала о себе знать каждый раз, когда он засиживался на работе, а это случалось постоянно. Словно живой симбиоз со своими исследованиями, он трудился не покладая рук, радуя своего Повелителя новыми достижениями и плодами своего труда.       Чувство гордости наполняло его при мысли об ответственности за успехи для службы Тёмному Лорду.       Маг переступил порог кабинета, мягко убавляя освещение. Его чувствительные глаза не выносили яркого света. В темноте он чувствовал себя увереннее и мог сосредоточиться на работе.       Характерный запах формальдегида, оттенённый травянистым ароматом, наполнил лёгкие. Противоречивый букет, одновременно вызывающий отвращение и странное умиротворение в его нездоровом организме.       Благодаря своему уникальному обонянию, отточенному годами практики в зельеварении, он мгновенно распознал посторонний запах в своём логове. Аромат незнакомца или, возможно, долгожданного гостя?       Едва он попытался поднять руку с оружием, как невидимая сила притянула его к стулу. Непроницаемые гвозди, словно раскалённые иглы, прошивали сухожилия, причиняя невыносимую боль. Из груди Фауса вырвался хриплый стон, пока он безрезультатно пытался пошевелить онемевшими пальцами.       — Добрый вечер, мистер Вэскель, — раздался голос из тени. — Наконец-то я добралась и до вас.       Гермиона вышла из темноты. Появилась, как актриса на освещённую сцену после долгой паузы. Его это не удивило, и страх не шелохнулся в нём. Она и вправду знала толк в эффектных входах. Знала, как стать центром притяжения, взгляда, тишины, заставив саму тьму служить себе фоном.       — Мисс Грейнджер, не могу сказать, что ждал вашего появления. Но оно, как вижу, всё же случилось. Интересно, как вы прошли через охрану?       — Я их всех убила, — она отчётливо щёлкнула языком, и в звуке этом прозвучал холодный, почти преподавательский укор. — Даркхолд открывает… изрядное количество возможностей. Вам ли не знать. Теперь проникнуть даже в вашу личную лабораторию, в самое сердце этого «чудесного» центра, для меня — вопрос лишь желания.       Гермиона изящно, почти небрежно облокотилась о его массивный стол, наслаждаясь каждой секундой своего превосходства. В воздухе витало предвкушение. Сладкое и острое. Наконец-то она сможет провести свой долгожданный эксперимент. И объект исследования был поистине бесценен.       Маг кашлянул, стараясь занять более устойчивую, почти парирующую позу в этом внезапном поединке.       — Если бы книга действительно была у вас, вы бы не стояли здесь, беседуя со мной. Уверен, ваши планы были бы куда полномасштабнее.       Он промокнул влажные, будто этим жестом доказывал её лживость. Грязнокровка. И книги у неё нет. Конечно, она блефует. Будь у неё эта сила, она уже обратила бы её против его Лорда. А раз не обратила — значит, лжёт.       — Кажется, я уже говорил вам, мисс Грейнджер, что лгать нехорошо. Неужели мы с вами так и не усвоили этот урок?       На последнем слове ведьма запрыгнула на стол, лёгким движением смахнув стопку его записей. Листки, испещрённые не научными расчётами, а подробными отчётами о садистских экспериментах над заключёнными, разлетелись веером.       — Поэтому раз вы начали не с него, полагаю, вы всё ещё слабы и боитесь моего Лорда. Как и положено такой, как вы. Грязнокровке.       — Скорее я оставляю его на последнее... так скажем, на самое сладкое.       Она перекинула его записную книжку через плечо, задев ряд склянок с реактивами. Улыбка ведьмы медленно, как масло по горячей сковороде, расползлась по её лицу, обнажая краешки зубов. Сосуды с грохотом покатились по столешнице. Разбились вдребезги.       — Тогда позволю себе предположить, — его голос стал влажным, вкрадчивым, словно он нанизывал слова на невидимый крючок, — что если вы её и нашли, то открыть не смогли. — Он методично перебирал варианты, отказываясь верить, что древний артефакт мог оказаться в руках у такой, как она. — Или же… вы открыли её, и она оказалась вам неподвластна. Вы слишком слабы для неё. Что, впрочем, предсказуемо. Вы же не истинная волшебница, не так ли.       Он покачал головой с видом ложного сожаления, пока она, будто игнорируя его, вернулась к изучению корявых записей в скелетных схемах на столе. Среди этих чертежей и формул, вероятно, таилось нечто большее. Может, даже чьи-то изувеченные органы или искажённые судьбы.       От одного вида этого места когда-то холодело внутри, особенно со знанием, сколько её друзей сложили здесь головы. Но сегодня она пришла не содрогаться. Она пришла, чтобы наконец прикрыть эту кровавую лавочку.       — Книга оказалась сильнее вас, — резюмировал он, самодовольно потопывая своим тяжёлым, свинячьим телом. — Конечно, её у вас нет. Где уж такой, как вы, совладать с истинной магией?       На деле же они просто не желали признавать очевидного: она была куда выше их всех. Грязнокровка из магловской семьи, отыскавшая путь к книге и неуклонно идущая по их головам. Их слепота и высокомерие не позволяли им поверить в её силу, и в этом была их погибель.       — Можете твердить что угодно, мистер Вэскель, — её голос прозвучал тихо, но с такой ледяной чёткостью, что перекрыл его бормотание. — Но главное вот в чём. — Между нами, волшебник волшебнику…       Она намеренно сделала паузу, наслаждаясь тем, как дёрнулось его лицо, как побелели его толстые пальцы, вцепившиеся в край стула. Он не выносил таких намёков от маглорождённых. А теперь она произносила это с особенным, растянутым сладострастием, смакуя каждый слог.       — …мы оба знаем, чья магия сегодня будет последней.       — Поганая грязнокровка! Как смеешь ты так говорить со мной?!       Он бросился вперёд, подобно разъярённому кабану, неуклюже и тяжело. Но Гермиона уже отпрянула, будто её отозвала назад сама тень. Её движения были точны и экономны, в них не было ни капли лишней энергии — лишь холодный расчёт.       — Осторожней, доктор, — её голос прозвучал почти заботливо, но улыбка, расползавшаяся по её лицу, была подобна пятну яда на чистой ткани. — Вы можете повредить себя, раньше времени.       Каждой клеткой, каждой молекулой в этом удушливом вареве из трав, спирта и страха она чувствовала: час настал. Наконец-то она устроит своё шоу. Последнее в его карьере.       — Я сначала заглянула к вам домой. Не смогла найти вас... но мне открыла милая женщина. Полагаю, это ваша жена. Я сказала, что я ваша старая знакомая. Она пригласила меня. — Улыбка растеклась по лицу медленной патокой. — Милая женщина. Мы даже выпили чаю. А какой у вас сын, будущий капитан команды по квиддичу в Хогвартсе? У-у-у... Вы воспитали такого мальчика. Он далеко бы пошёл.       Маг оцепенел. На слове «бы».       — И что ты сделала с ними?       В груди у мага всё замёрзло. От того, с какой длинной, тонкой улыбкой ведьма смотрела на него.       — Не переживайте, мистер Вэксель. — Ведьма пожала плечами — легко, будто речь шла о разбитой чашке. Будто не имела в виду ничего дурного. — Их найдут. Не переживайте.       Маг не расслабился ни на секунду. Напрягся только сильнее — струной, готовой лопнуть.       — Завтра утром авроры найдут их тела. В вашем бассейне.       Она произнесла это с таким спокойствием, что маг взвыл. Глухо, по-звериному, рванувшись в путах.       — Ты гадкая девчонка! Они были невинны!       — Мы тоже были невинны! — Она слетела со стола, нависая над ним коршуном. Глаза горели белым пламенем. — Все мы! Мы даже школы не окончили когда нас всех засунули сюда, старый ты псих. Когда ты измывался над нами!       Он лишь заливисто рассмеялся ей в лицо. Сквозь слёзы, сквозь ярость, сквозь путы.              — Мой сын не причастен! — Фауст рванулся в путах, заскрипел стулом, забился. — Ты хуже меня! Ты грязнее!       Гермиона смотрела на него не моргая. Пусто. Холодно. Так смотрят на муравья, который мечется по краю раковины перед тем, как его смоет вода.       — Теперь-то вы чувствуете?       Вот она. Та самая боль, которую он так хотел ей причинить. Боль потери. Потери любимых. Того, что выдирает сердце и оставляет зияющую дыру, которую ничем не заткнуть. То, что она испытала на своей шкуре. Теперь пусть чувствует он.       Впрочем, мир не обеднеет от потери его жены и сынка. Она убила их почти механически — без ненависти, без наслаждения. Просто сделала то, что нужно было сделать. Хотела, чтобы он видел. Чтобы понял, что навлек на свою семью той самой «наукой», которой так гордился. Гермиона смотрела, как по его щекам текут слёзы, и чувствовала только одно. Пустоту.       Внутри Гермиона чувствовала только одно: она принесла пользу миру. Чистую. Неоспоримую. Такую, от которой не должно быть больно, но почему-то было.       У такой уродливой натуры, как Вэскель, мог вырасти такой же сын-Пожиратель, который пошёл бы по его стопам. Продолжил бы дело. Умножал бы боль. Искал бы новые жертвы для своих "экспериментов".       Считай, она сработала на опережение.       Гермиона повторяла это про себя, как мантру. Как заклинание. Как единственное, что удерживало её на краю той пропасти, в которую она боялась заглянуть.       Она принесла пользу миру.       — Я всё делал ради науки, а ты... ты, грязнокровка, сделала это потому, что ты чудовище! — Он выплёвывал слова, как гнилые зубы. — Такие, как ты, нужны только для того, чтобы я мог ставить эксперименты! А не для того, чтобы жить с нами! В моём мире! Тёмный Лорд покарает тебя. Я верю в это! Глупая, жалкая девчонка! — он захрипел, и его смех больше походил на предсмертные судороги тюленя. — Ты настолько тупа, что не понимаешь истинной цели моих исследований? Всё, что я делал в этих стенах, принесло миру магии больше открытий, чем ты способна представить! Пока такие, как ты, смеют указывать мне, что делать, я возвожу в абсолют саму суть познания!       Он был фанатиком до мозга костей, садистом, опьянённым собственной гениальностью. И вид этой «обиженной» девчонки, не желавшей видеть «пользу» его трудов, лишь распалял его. Её мораль была для него детским лепетом, не стоящим внимания.       — Твои друзья умерли во имя науки! Во имя исследований, которые спасут тысячи! Тебе, существу с мышлением моли, этого не понять!       Он тарахтел о необходимости принести десятки в жертву ради миллионов. Но Гермиона видела лишь одно: зверя, прикрывающегося звонкими словами.       — Вы были всего лишь инструментами в моих исследованиях! Именно так строится новый мир! Прогресс требует риска! Без жестокости нет развития, грязная девчонка!       Он брызгал слюной, пытаясь вбить в неё свою едкую, ядовитую «истину». Для него открытия значили больше жизней. Больше любой морали.       Гермиона не шелохнулась. Она лишь медленно провела пальцем по едва заметному шраму у своего виска — старому, аккуратно зашитому.       — Вы правы, доктор, — сказала она тихо, и в тишине лаборатории её слова прозвучали громче любого его крика. — Без жестокости нет развития.       И в её глазах, наконец, погасла последняя искра чего-то, что можно было бы назвать человеческим. Осталось лишь чистое, беспримесное возмездие.       Гермиона подошла к высокому стеклянному серванту. Толкнула створку и та послушно отворилась, жалобно звякнув.       — Не смейте! Это мои труды! Убери руки!       Фауст забился в путах, выгибаясь, пытаясь достать её взглядом, плюнуть в неё ядом из каждого слова. Он видел, как её пальцы перебирают его многолетнее наследие. Склянка за склянкой. Зелья, добытые кровью и потом других жизней. Жизней её друзей. Её родных. Её самой.       — Не смей трогать!       — Это?       Гермиона играючи толкнула склянку пальцем. Та качнулась, описывая плавную дугу, и полетела вниз. Хруст. Осколки брызнули по полу, как слёзы.       Фауст завопил.       — Ой, извините, уронила. — Она взяла следующую. — Ой, ещё уронила.       Ещё один хруст. Ещё один вопль.       — И ещё...       Она сдвигала их с полки, как шахматные фигуры, выбирая, какую принести в жертву следующей. Медленно. Смакуя. Издеваясь.       — Какая я неловкая, опять уронила.       Она лениво стукнула каблуком по дну серванта и целый ряд склянок сорвался вниз. Хрустальный водопад. Разбитые надежды. Растоптанные годы.       — Хватит! ХВАТИТ! — Фауст захлёбывался криком. — Ты! Тёмный Лорд убьёт тебя! Убьёт, грязная дрянь!       — А? — Она приложила ладонь к уху, изображая глухоту. — Я не слышу?       Гермиона рассмеялась. Легко, почти беззаботно. С полупустой полки она достала последнюю склянку — мутную, тяжёлую, с зельем, которое пульсировало внутри, будто живое. Вероятно, очередное токсичное. Очередное смертельное. Очередное из его чудовищного арсенала.       Она взвесила его на ладони. Посмотрела на Фауста. В комнате стало тихо. Очень тихо. Только осколки хрустели под подошвами, когда она сделала шаг к нему.       — Это был мой труд! А ты все разбила!       Гермиона наконец-то начала набирать в шприц какой-то зеленоватый раствор, даже не глядя на этикетку. Девушка подняла шприц, постукивая по стеклянной трубке, чтобы выгнать воздух.       — Но мы все, — она запрокинула голову, отбрасывая назад пряди темных, волос со своего лба, чтобы те не мешали. — Были детьми. — Она наклонилась, и в ее глазах, казалось, отразился цвет спелой черешни, налитой кровью. — Женщины, мужчины… — Девушка отбросила крышку шприца. — И дети.       Её голова мелко задрожала от напряжения, пока она стальной хваткой вцепилась свободной рукой в его череп.       — Я! — взревел разъярённый Фауст, трясясь всем телом. — Я совершал прогресс! А вы... всего лишь чертежи, из которых я строю будущее!       Лицо его исказилось от ярости. Вены на его шее вздулись так сильно, что казалось, будто по ним можно выгравировать целую диссертацию.       В его глазах пылал маниакальный огонь. Он был готов разорвать её на части за то, что она смеет сомневаться в его правоте, за то, что не видит величия его замыслов.       — Тогда я построю своё будущее, — процедила она сквозь зубы, — и вы станете одной из первых ступеней на моём пути.       Когда Гермиона силой разжала веки Фауста отчаянно сопротивляющегося. Её пальцы с такой силой вдавили глазное яблоко, что его правый глаз полностью смотрел на нее.        — Все во имя прогресса, кажется, так вы говорили мистер Вэскель. А теперь, откройте свои глазки по шире...       В этот момент Гермиона с презрением выплюнула слова и, не дрогнув, вонзила иглу точно в центр. В самый глаз. Металл беззвучно вошёл в плоть, впрыскивая заколдованную жидкость. Ту самую, что должна была обнажить истинную сущность Фауста, превратив его в то, чем он был на самом деле: в гниль, сочившуюся из каждой поры его существа.       Пусть все видят его истинное лицо. Пусть знают, что она придёт за каждым, кто осмелился на злодеяния. Никто не спрячется от её возмездия, даже обладатель Бузинной палочки.

***

      Дарко аппарировал в поместье Волан-де-Морта. Срочное собрание, не терпящее отлагательств. Метка жгла и приказывала явиться в зал к Реддлу, где он уже ждал всех.       Малфой не успел войти, почувствовав этот смрад. Зловонный, почти гниющий запах ударил в лицо. Тут и раньше бывали подобные запахи… Но этот был чем-то новым, нереальным даже по меркам Пожирателей.       В зале собрались все его сторонники, но они не восседали за столом, как и Тёмный Лорд. Они словно кругом нависли над чем-то. Внезапно Тёмный Лорд с криком набросился на одного из сторонников и ударил магией, обуянный яростью.       Драко поклонился. В ответ на приветствие прозвучало: "Повелитель зол." Теперь нужно ходить по хрупкому льду. Обычное явление, когда он в бешенстве. Можно было отделаться парой переломов или "Круциатусом".       — Мой Лорд, — начал Малфой, когда перед ним расступились тёмные спины. Среди Пожирателей появился Фауст.       Но он был иным… Будто вся тухлятина, что источала его душа, теперь вылезла наружу. Словно вытекала из каждой поры и заполняла омерзением и без того привыкших к подобному.       Некогда с жировыми мешками вместо щек и глазами, горевшими бесовским блеском, теперь он стоял на коленях и что-то жевал. Приговаривал, смеясь, как сбежавший из психлечебницы пациент.       Маг жевал и все шире открывал рот. Будто то, что он пережевывал, было таким жестким и вязким, что его зубам было не под силу справиться. Малфой, разглядев, что именно жует Фауст. К горлу отступило омерзение.       Ему казалось, что он видел всё. Почти всё. Но в мире, где порой жестокость – единственный двигатель, можно вечно задаваться вопросом: есть ли предел бесчеловечности?       Фауст, обхватив одной рукой свой локоть, дожевывал плоть. Свою плоть. И вид у него был, словно он упивался чем-то сладким и изысканным, как гурман, что не может насытиться новым блюдом. Блюдом из своего мяса.       Желваки едва выступали от его яростного пережевывания человечины. И он пыхтел, пыхтел, будто важнее пережевывать, чем вдохнуть воздух.       От этого зрелища во рту парня становилось кисло. Но, смотря на последствия чар, превративших и без того безумного ученого в это, Драко понимал, что тот заслужил это. Может, только он один в комнате это понимал. Что Фауст должен был так закончить. По коже парня всё еще, как фантомы, щекотали кожу воспоминания о моменте, когда тот изменил его жизнь. Та боль, что, словно паяльник, водила по телу, меняя Драко навсегда…       — Вы идиоты! — вопил Том. — Никто не может найти грязнокровку.       Не вопрос. Лишь факт, подчеркивающий беспомощность всех этих сильнейших магов, приспешников Реддла, что на деле уступают какой-то нечистокровной грязи.       — Грязнокровка будет поймана. Она блефует… То, что говорят о ней слухи… – голос одного из магов струился, как растопленный воск, становясь всё более слащавым. В её словах слышалось притворное благочестие, обращённое к небесам.       Но тогда почему ее все еще нет? Почему она может разгуливать и убивать его сторонников, сильнейших сторонников? Если книга в ее руках.       Если раньше это было сравнимо с шуткой, то теперь это было напоминанием, выведенным кровавыми пальцами буквами на зеркале. Она идет.       — Даркхолд у нее. Так это или нет! Но без его помощи она бы не убила моих людей! – Взмах мантии Лорда отчертил ореол ауры. Махи костлявых, болотного цвета рук только усиливались, и стоило ждать, в кого может прилететь. — Вы все, чем занимаетесь?! – он стал обходить всех, кто прятал глаза в пол.       Пока Драко увел его куда-то в бок, поглядывая на Фауста, который так и продолжал посмеиваться и перешел к облизыванию крови, что каплями заполняла пол. Еще пару укусов, и он заполнит пол полностью, выводя красный ковер.       — Что у тебя?! — И его поворот головы, как у змеи, прорезающий воздух, готовый выскользнуть раздвоенный язык и напасть.       Драко не поднимал глаз, но не потому, что ему было страшно. Когда ты становишься таким же бессмертным, бояться нет смысла. Но тогда почему он не на месте Темного Лорда? Казалось, шансы были бы равны… Выбери Малфой стать новым Повелителем и склонить на свою сторону Пожирателей. Молод. Умен. Силен и богат. Разве это не портрет лидера?       Но, скорее, ему это не нужно. Власть в подобных объемах не была его заветной мечтой.       — Все в процессе, мой Лорд. Скоро я доберусь до грязнокровки и достану вам книгу. Мне нужно лишь немного времени. Вы знаете, я не подведу.       И Том знал. Он же его пес на привези. Буквально.       Тёмный Лорд повернулся корпусом. Хотелось замахнуться и ударить юнца. Но он был прав: Малфой никогда не разочаровывал Реддла. Может, он даже единственный, кто служил ему на пользу. Конечно, когда такой цепной пес, так же бессмертный и способный убить тысячи солдат, не разбрасываются такими бойцами. Да еще и полностью подчиняется тебе. Безоговорочно.       Фауст хихикнул. Глаза, как затуманенные окна заброшенного дома, сквозь которые не пробивается свет разума. Теперь он такой же свехнутый, без прежнего ума и собранности.       — Она идет за вами… — смешок и Фауст прислонил палец к грязным губам, и его улыбка растянулась от уха до уха. — Грязнокровка идет за всеми вами…       Страх не царапал Драко быть пойманным Грейнджер. Ведь пока именно она боится его и Темного Лорда. А значит, не сунется.       Хотя он так ее ждет.       Но ничего, скоро зверь вылезет из норы. И он посмотрит в глаза той, кто убил его мать.

***

      Гермиона перебирала в памяти последние дни, проведя их в странной изоляции своей комнаты Минора. Воспоминания накатывали волнами: тень Нотта над ней. И затем — он. Малфой появился ровно в тот миг, когда надежда уже истончилась до нервной нити. Этот момент, эта секунда вмешательства, стала для неё чем-то болезненно значимым.       Она осознавала с горечью: в её жизни, кажется, никогда не было того, к кому можно было бы обратиться в кромешной тьме с уверенностью, что тебя спасут. Не ждать помощи — стало её второй натурой.       И теперь этот простой, чужой жест появиться, вызвал в ней необъяснимую, колющую привязанность. Первый раз кто-то просто пришёл. Не как спаситель в героическом смысле, а как непреложный факт, изменивший расклад сил. Это ощущалось как первый глоток воздуха после долгого, панического погружения, когда лёгкие уже горели огнём.       Девушка вынырнула из потока мыслей о нём, которые, казалось, пропитали уже каждую клетку её сознания. Он был для неё загадочным, сложным зельем, рецепт которого невозможно разгадать ни по аромату, ни по вкусу. Абсолютно неизвестная субстанция.       Когда он притащил её сюда, в этот особняк, она была уверена — её ждёт нечто ужасное. Она понимала свою ценность: живой трофей, банка с надписью «вознаграждение», в которую мечтает выстрелить каждый маг и тварь, жаждущая милости Лорда.       Но именно Малфой оказался тем, кто её «поймал».       И попав в его руки, она готовилась не только к пыткам, но и к чему-то более личному, отвратительному, о чём так жаждал Нотт. Она ждала унижений, ломающих не только тело, но и дух. Особенно после того, как догадалась: её двойник убил его родителей.        Она ещё помнила, как Драко в поезде разбил Гарри нос за его отца. И теперь, оказавшись в его власти, Малфой… не предпринял ни одной попытки отомстить её.       Нечаянно, против собственной воли, её ум задавался вопросом: а что, если бы она попала к Нотту? К Грэхэму? От неё, вероятно, не осталось бы и тени.       На этом фоне Малфой с его ледяным спокойствием, не тронувшим её тела, с его странной, молчаливой сдержанностью, выглядел лучшим вариантом. Единственным сносным пристанищем в этом зверинце, где на неё до сих пор смотрят со стекающей слюной голодные пасти.       Гермиона не могла перестать думать о его тайне. Это был навязчивый, почти клинический интерес, сменивший первоначальный ужас. Кто он? Почему он бессмертен и при этом служит живым орудием Тёмного Лорда?       Будучи изолированной от старого мира, она не видела газет и не слышала отголосков прошлой жизни. Казалось, Миона ушла, оставив после себя лишь двойника, занявшего её место в истории. Но сейчас, погрузившись в изучение газет, она начала понимать: Малфой был не просто правой рукой. Он был щитом. Живой броней, непроницаемой и верной, не подпускавшей к своему хозяину никого.       То, что она вычитывала между строк в газетных сводках и отчётах, складывалось в противоречивую картину. Со стороны могло казаться, что Малфой рвётся вперёд, протаптывая себе путь к трону. Но при этом — никогда не пытался сместить Владыку.       Он рвал глотки за него, даже когда чаша весов в войне склонялась не в их пользу. Малфой был тем самым перевесом, который мог в одиночку сравнивать с землёй целые отряды.       Такой солдат был ценнее любого артефакта.        Конечно, если в твоём распоряжении есть воин, стоящий сотни других, это меняет всю стратегию. Тёмный маг, обладающий равной силой в нападении и защите. Осознание приходило медленно и горько. Если бы она была сейчас с Гарри и Роном, выслеживая крестражи, их миссия была бы обречена. Одна мысль о том, что на их пути встал бы такой Малфой, готовый растерзать их за саму попытку тронуть его господина, приводила к одному выводу. У них не было бы ни шанса.       Она ломала голову, выстраивая и отвергая гипотезы. Бессмертие, нечеловеческая сила, мгновенная регенерация, ночные таинства — всё это указывало на один знакомый мифологический архетип. Вампиры?       Но Гермиона тут же отметала эту версию. Она видела Малфоя при свете дня — он не боялся солнца. Его кожа, хоть и бледная, не обладала мертвенной восковой холодностью нетленного тела. Когда он касался её его руки была тёплые. Человечески тёплыми. В них пульсировала жизнь, странная, усиленная, но жизнь. Он дышал, его сердце билось.       Значит, не вампир. Может обычный волшебник, подвергшийся мощному проклятию. Но ни одно из известных проклятий не давало такого набора способностей без катастрофических побочных эффектов. Её учёный ум, лишённый доступа к лаборатории, но отточенный годами, работал без устали. Он стал её самой сложной и важной задачей.       Малфоя очень долго не было дома. Или он так искусно прятался в лабиринтах особняка, что она просто не могла его обнаружить. Неделями. А может, он и вправду исчез, растворился в тех тёмных делах, что всегда держали его на расстоянии.       Сначала она подсчитывала дни, затем часы. Потом перестала. Одиночество, временно отступившее, вернулось и на этот раз принялось пожирать её изнутри с методичной жестокостью. Даже работы, её привычное убежище, спасительный алгоритм действий — не было. Она не могла уйти в нее с головой. Мысли расползались, не находя точки приложения.       Ночами её настигали кошмары. Не абстрактные ужасы, а чёткие, отточенные воспоминания, воспроизводимые сознанием с кинематографической жестокостью. Она снова и снова пыталась привести в чувства Уильяма. Её дрожащие руки, закидывающие его голову, её отчаянные попытки влить ему в горло противоядие, которое всегда было под рукой, но всегда — чуть-чуть, на секунду — опаздывало. Она помнила, как его тело внезапно обмякло, соскользнув с её колен с тихим, ужасающим стуком. И та пустота в его широко открытых глазах.       Тинки, заметив её состояние, молча подала ей склянку с молочно-мутным зельем. «Для сна без сновидений, мисс». Гермиона принимала его, почти не глядя. Горьковатый вкус прилипал к нёбу, но он был ничем по сравнению с горечью памяти.       После этих ночей её неизменно ждало утро, отравленное чувством вины.       Оно не приходило волнами — оно жило в ней, как низкочастотный гул. Если бы я не задержалась на работе… Если бы связала его… Если бы заперла… Если бы настояла…        Её рациональный ум, тот самый, что блестяще решал задачи по трансфигурации, шептал неумолимую правду в самых тёмных уголках: даже если бы она пришла раньше в тот день, она бы не спасла его. Он бы нашёл способ. Днём позже. Часом раньше. Он уже давно шёл навстречу своей гибели, а она лишь безнадёжно пыталась встать у него на пути, словно человек, пытающийся остановить лавину голыми руками.       Это знание не приносило облегчения. Оно лишь делало вину более изощрённой и неизбывной. Она винила себя не за конкретный промах, а за всю историю в целом. За то, что её любви, её знаний, её силы не хватило, чтобы стать якорем в его бушующем море.       А любили ли ее вообще?       — Ужин готов, мисс Грейнджер.       Голос Тинки прозвучал из пустоты коридора, заставив её вздрогнуть. Гермиона даже не заметила, как эльф появился у двери.       — Я не голодна, Тинки. Прости.       Она сказала это виновато, словно отказ был личным предательством, хотя правда заключалась в простом отсутствии аппетита. Однако, увидев, как маленькое существо заёрзало, переминаясь с ноги на ногу, а его огромные глаза наполнились немой, щемящей тревогой. Гермиона сдалась.       — Ладно… Я спущусь.       Улыбка расползлась по морщинистому лицу Тинки, и она затопала прочь. Гермиона, медленно поднимаясь с кресла, поймала себя на странной мысли: что если ли Тинки готовит только для неё?       Это была абсурдная догадка, но чем больше она об этом думала, тем правдоподобнее она казалась. Каждый пропущенный приём пищи эльф воспринимал как личное оскорбление, даже если она отказывалась мягко. По её скромным, неохотным просьбам и тем блюдам, что появлялись на столе, было видно, как Тинки старался угодить. Но разве в таком доме готовили каждому по желанию?       Гермиона никогда не выставляла свои предпочтения, хотя Тинки настойчиво давал понять, что она может просить чего угодно. Но она не позволяла себе подобного. Словно так она признает, что обживается здесь, — а это ощущалось бы предательством по отношению к самой себе, к своему положению пленницы.       И вот теперь эта мысль: а ест ли Малфой вообще?       Странное, навязчивое ощущение охватило её. Она никогда не слышала и не видела, чтобы он спускался в просторную, мрачную столовую с её огромным, полированным до черноты дубовым столом. Будто весь этот особняк, холодный и безжизненный, заработал лишь с её прибытием. Затопили печи, начали привозить овощи и дичь, на кухне запахло специями и свежим хлебом.       Девушка вышла из библиотеки, теперь уже сытая. Вишнёвый пирог эльфийки — не такой, как мамин, но явно заслуживающий номинации на что-то большее, чем просто десерт. Гермиона на миг отвлеклась, но в этот раз прихватила с собой не охапку книг, а лишь одну. В другой руке был плеер, из которого лился её любимый трек.       Слушая нарратив рока, сплетённый с рваным ритмом хип-хопа, она хотела, чтобы музыка заполнила её до самых верхов. Бас бился в висках, а ритм гнал кровь, как бешеный поток, сметающий все преграды.       Тёмные коридоры, окутанные мраком минорных аккордов, будто сами расступались перед ней. Девушка шла сквозь них легко, почти бестелесно. Как тень, скользящая по рёбрам спящего дракона.       Гермиона свернула в восточное крыло. Место, казалось бы, безупречное, но дышащее забытьем.       В конце коридора зиял открытый балкон с аркой в лунную ночь. Прохлада звала навстречу, шепча сквозь шторы, что б она подошла. Перед ней развернулся поразительный вид на весь лабиринт Минора. Сверху он казался совершенно иным, завораживающим узором из живой изгороди.       Она собиралась облокотиться на перила, чтобы насладиться этим моментом, но боковое зрение поймало нечто большее, чем просто хлопанье занавесок на ветру. Женские стоны. Тихие. Прерывистые.       И когда её зрачки, будто выползая из орбит, уставились на Малфоя — под которым извивалась Астория. На соседнем балконе. Реальность раскололась вдоль шва.       Их полуголые тела, бледные в лунном свете, сливались в единый силуэт. Похотливый, непристойный, слишком откровенный для случайного свидетеля.       Голыми. Запыхавшимися. О господи…       Она отпрянула, но слишком поздно. Картина въелась в мозг, как раскалённая игла под веко. Гермиона зажмурилась, но образ не исчез. Их взгляды встретились на мгновение. Точнее, его взгляд прошил её, холодный и пустой, будто сквозь стекло. Он даже не прервал ритма — лишь пригвоздил её этим бесстрастным наблюдением, будто она была всего лишь... мебелью.       Она даже не заметила, как пальцы разжались сами. Плеер выскользнул, кувыркнулся в воздухе. Разбился о плитку летя с третьего этажа, рассыпавшись на осколки и аккорды.

***

      В тишине её комнаты отчётливо слышались приглушенные шаги и тихий шорох, будто кто-то торопливо передвигался по коридору.       Внезапно за дверью раздался голос Тинки. Прерывистый, словно пойманный в силки, он тут же растворился в пространстве. Гермиона мгновенно забыла о книге и прильнула к своей двери. Любопытство взяло верх.       — Нужно поторопиться, хозяин не любит ждать! Его уже доставили!       За дверью раздавался лишь глухой стук дерева и торопливые шаги. Вероятно, это был Плесноплюй, который, как всегда, что-то бурчал себе под курчавый нос.       Её воображение разыгралось. Кого они могли доставить? Что происходит? Вопросы роились в голове, словно рой беспокойных пчел. Она напрягла слух, пытаясь уловить хоть слово из их разговора, но слышала только невнятное бормотание и шорох одежды.       Почему Малфой запирал её в комнате? Чем он занимался в это время пока ей нельзя было выходить из комнаты? И не связано ли это с его загадочным бессмертием? Как бы Гермиона ни пыталась выведать у Тинки причины такого строгого запрета на ночные прогулки по поместью, служанка упорно молчала. Лишь однажды, словно случайно, обронила, что так будет безопаснее для девушки.       Погруженная в свои размышления и теории, Гермиона вдруг осознала, что в эту ночь дверь не щелкнула замком. Настолько она увлеклась чтением, что пропустила привычный звук запираемой скважины. Её рука словно повинуясь невидимому магниту, потянулась к дверной ручке.       Дверь отварилась. Затем она уловив мерное тиканье часов, поняла – полночь давно миновала.       Она может выйти.