Глава 19

      Гермиона сидела в кресле умирающего огня в гостиной Ноттов, словно птица, замершая на краю змеиной норы.       Настороженность висела на ней тяжелым, невидимым плащом.              Она не видела угрозы, но чувствовала ее. Плотным, спертым воздухом, пропитанным запахом старого дерева, воска.              Гостиная Ноттов. В отличие от ледяного великолепия Малфоев, которое давило открыто, как лавина, обрушивающаяся с горы. Минор был весь в мраморе, зеркалах и безжалостной симметрии, кричащей о власти и древности, дом Ноттов дышал иной угрозой.              Здесь господствовало дерево. Темное, словно пропитанное веками, оно обволакивало все. Панели на стенах, потолочные балки, массивную мебель с резьбой, напоминающей спутанные корни или щупальца.             Гостиная походила не на дворец, а на древний, затаившийся лес. Уют здесь был обманчив, как мягкий мох над трясиной. Опасность в Малфоевском особняке была явной. Как замороженный удар кинжала: ты знал, откуда ждать удара, и он был честен в своей жестокости.       Здесь же, у Ноттов, она была как тихая, незаметная трещина в земле перед землетрясением, или ядовитый гриб, притаившийся среди съедобных.              Резкий. Почти сухой стук хрустального бокала о темное дерево стола, как щелчок выключателя выдернул Гермиону из лабиринта ее тревожных мыслей.               — Может, выпить что-то хочешь? Есть эльфийское вино, или виски, что ты пьешь, Грейнджер? — Тео сделал микроскопическую паузу, позволяя тяжелым словам повиснуть в воздухе, прежде чем добавить с легкой, почти неуловимой усмешкой в уголках губ: — ...сок?       — Нет, спасибо.       — Как знаешь, — легко отозвался Тео.       — Зачем ты привел меня сюда? — фраза вырвалась топорно, обнажённо, с той грубостью, за которой прячется настоящая, ничем не прикрытая паника.       Она не могла поверить, что произносит это вслух, но, продираясь сквозь ком в горле, добавила:       — Он узнает, что я пропала. И будет искать…       — Ты права. Он непременно будет, — отозвался Тео, наклоняя голову так, будто изучал редкий, необычный экспонат.       Он сделал медленный глоток из бокала, и его губы, влажные от вина, задержались на хрустальном крае на мгновение дольше необходимого. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, висел на ней. Только на ней.        Что он хочет? Зачем приволок её именно сюда, а не к Малфою, зная, что тот её держит у себя?       Мысль о том, чтобы рационально сравнивать, в каком плену будет «комфортнее», вызывала у неё тошнотворное отвращение к самой себе. Но мозг, её верный, неумолимый инструмент, уже анализировал: Нотта она не знала. Совсем. Оказаться с ним наедине означало шагнуть в абсолютную неизвестность. В туман, где не работали никакие её расчёты.       Мысль, что он привёл её сюда движимый ненавистью к её двойнику, казалась логичной и оттого более ужасающей. В мире, где каждый жаждал оторвать свой кусок от грязнокровки, посмевшей бросить вызов Тёмному Лорду, она стала всеобщей мишенью.        А гипотеза о том, что Нотт притащил её сюда для какой-то личной, неясной расплаты, леденила душу. Внешне казалось, будто он спас её от Грэхэма. Но от этого легче не становилось. Чувство, что её просто пересадили из одной клетки в другую, гораздо более тесную.       Он всё ещё смотрел. Молчал. И в этой тишине, нарушаемой лишь тиканьем старинных часов и её собственным неровным дыханием, рождался новый, незнакомый ужас.              Тео неторопливо устроился напротив, изящно закинул ногу на ногу. Сам его вид, расслабленный и властный, будто уже был ответом.        — Я тебя спас, — напомнил он, делая ударение на слове, как на неоспоримом факте. — И до сих пор не услышал ни одного слова благодарности. — Тео цокнул языком, звук был резким и обвиняющим, будто она была виновницей собственного похищения. — Могла бы просто «спасибо» сказать.       Он отставил свой бокал нарочито громко. Звук лег жирной, подчеркнутой точкой в конце фразы.       Теперь всё, каждое слово, каждый жест, выстраивалось в пугающую, отчётливую картину. Выглядело и звучало так, будто Грэхэм был в сговоре с Ноттом. И то, что её вытащили из поместья Малфоев, не было спонтанной инициативой пьяного громилы. Она вспомнила, как тот вёл себя странно. Не столько яростно, сколько ритуально. А Нотт, как актер, знающий текст, продолжал играть свою роль.       Возможно, Нотт и был тем самым типом скользкого слизеринца, что ей доводилось встречать. Но в отличие от Малфоя, который, при всей своей жестокости, принадлежал к категории хоть и плохих, но понятных людей, этот излучал нечто иное. Как радиация, невидимая, но разъедающая.       Тео мог улыбаться и рассуждать о морали, но её душа, отточенная на распознавании истинной натуры людей, знала. Такие, как он, гниют изнутри от собственного порока. Именно в их паучьи, липкие сети легче всего попадались доверчивые мухи, не ведая, что под личиной овцы скрывается волк.              Малфой в этом смысле был честнее — он не скрывал свой волчий оскал, и ты всегда знал, чего ожидать. Нотт же был непредсказуем. И именно поэтому — опаснее.       — Если ты хотел спасти меня, то мог вернуть в мир маглов. А не вести к себе.       Её разум, верный слуга и защитник, тут же принялся анализировать, сбрасывая с Нотта груз преждевременных обвинений. Он ничего не сделал. Пока. Только привел сюда. Не причинил вреда. Не угрожал напрямую. Но поверх этого хрупкого, рационального настила лежала незыблемая, гранитная плита иного знания. Инстинктивного и безошибочного. Он лгал.       Всё это — ложь. И она заточена в клетку, которую не видит, но уже чувствует кожей. Тесной и с замком, щелкнувшим за её спиной.       — Ладно, расслабься, Грейнджер.       Но Гермионе казалось, она знала: «расслабься» порой говорят, когда настигает нечто поистине больное. Как укол. Как ввод иглы в вену. «Сначала расслабься», — говорит медсестра. Но больно-то все равно будет.       — Я сообщил Малфою, где ты и как его глупый друг утащил тебя. Будь мне на тебя плевать, оставил бы там. Посидишь тут, а мы поболтаем. А он, как освободится, придет и заберет тебя.       Все это напоминало ребенка, забытого после закрытия детсада, которого вот-вот заберет отец.       — И о чём же мы будем болтать? — Гермиона наконец ощутила эту фальшивую свободу, распрямляя плечи, хотя внутри, будто заклинанием «Бомбардо», колотилось сердце. Она всё ещё верила, что её не тронут, но держала защиту наготове. — О чём нам говорить? О погоде? Или предаться школьным воспоминаниям?       — Ну не знаю, предаваться школьным воспоминаниям… — Тео протянул слова, намеренно томно, играя с паузой, будто подбрасывал дрова в чуть тлеющий костёр.       В его голосе скользнул лёгкий, отточенный вызов.       — Особенно тем, где мы спорили на Защите от Тёмных искусств? Помнишь? Ты тогда меня в пух и прах разнесла. — он сделал глоток, прищурившись. — Я ещё час не мог поверить, что… такая, как ты, обошла меня в предмете, который по определению должен был быть нашей вотчиной.       Он намеренно сделал паузу перед словом «такая», дав ему повиснуть в пространстве.       — Да, — отрезала Гермиона, не меняя выражения. Её взгляд был спокоен, но в нём читалась та же холодная, знакомая Тео острота. — Такое действительно сложно забыть. Особенно выражение твоего лица. Были времена...       Каждое воспоминание, каждая нота в его голосе казались ей тщательно отрепетированными репликами в пьесе, цель которой она пока не могла разглядеть.              — Но, честно сказать, я не был в обиде, — продолжал Тео, его тон стал задумчивым, почти беззаботным. Он отхлебнул алкоголь, глядя куда-то поверх её головы, в призрачные тени прошлого.       — Это было… освежающе. Как ледяной душ для ума. Наши с тобой дискуссии на уроке, эти бесконечные споры о моральных границах магии… — он покачал головой, и прядь тёмных волн упала ему на лоб, добавляя образу ложной непринуждённости. — В каком-то смысле, это были лучшие интеллектуальные дуэли в моей жизни. До того, как всё стало… сложнее.        Мысль о том, что сейчас она может быть рада появлению Малфоя. Где-то внутри что-то болезненно сжалось.       — И долго я здесь пробуду?       — А что, — Тео медленно поднял хрустальный стакан, и его край коснулся губ тонким, холодным ободком. — Мрачный Минор Малфоев тебе больше по нраву?       — Мне по нраву мой дом, — отрезала она, резко отводя глаза к затемненному окну. Взгляд стал пустым, намеренно безучастным – разговор с Тео был окончен.       Тео затушил сигарету о край мраморной пепельницы. Медленно, почти аккуратно, словно не тушил, а стирал след.       Гермиона невольно задержала взгляд.       Этот окурок отличался. Остальные были смяты, почти грубо, на изломе, будто их давили в пальцах с раздражением.       Этот — нет. Этот потушили бережно.       Нотт встал. Медленно, с кошачьей грацией, он обошел диван, поставил бокал на резной выступ камина.       — Пойду переоденусь… — он бросил через плечо, не оглядываясь. — А потом, может, сыграем в карты? Или… — Тео обвел рукой роскошь гостиной, жест широкий, снисходительный, словно предлагал целый арсенал развлечений скучающему ребенку. — Раз собутыльник из тебя никакой.       Дверь за ним мягко захлопнулась. Гермиона осталась одна в огромной, давящей пустоте. Тишину нарушало лишь потрескивание дров в камине. Каждый резной дубовый выступ на панелях, каждый мрачный гобелен, изображавший охоту на единорогов, казался обвинителем.        Особенно – огромный портрет Эдгара Нотта в золоченой раме. Холодные глаза бывшего Пожирателя смерти следовали за ней. И тогда она услышала – негромкое, шипящее проклятие, просочившееся из нарисованных уст.              Мысли метались, сканируя пространство. Окна... Двери... Бежать? Сейчас, пока Тео отсутствует? Но куда? Поместье Ноттов – крепость, окруженная не просто парком, а древним, чащобным лесом.       Она представила себя, бегущую в темноте: корни, хватающие за ноги, низкие ветви, царапающие лицо, незнакомые тропы, ведущие в никуда. Идея была безумна. И бесполезна.       Потому что Малфой знал. Он не мог не знать. Гермиона цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку. Нотт наверняка уже сообщил ему, и он вот-вот появится на пороге. Эта надежда теплилась в ней, глупая и наивная, заставляя верить, что она всего лишь пешка в их очередной игре, а не настоящая жертва.       Но правда, медленно просачивающаяся сквозь трещины в её сознании, была горче полыни. Её предсказания опасности перед Ноттом оказался пророческим. Он солгал. Не сообщил ему. Оставил Малфоя в неведении       Теперь она осталась один на один с ним. Совсем одна.        Она была не пешкой. Она была трофеем, который Нотт решил присвоить себе втихомолку. Иллюзия безопасности, которую давал хоть какой-то интерес Малфоя, рассыпалась в прах. Теперь её судьба зависела только от того, насколько изобретательным в своей жестокости окажется этот человек с лицом приятеля и глазами хищника.       Гермиона не была дурой. Её ум, острый и отточенный годами опасностей, уже выстраивал картину: что-то здесь было смертельно нечисто. Слишком гладко. Слишком вовремя. Слишком... театрально.       Девушка шагнула в соседний зал, отделенный от гостиной широкой аркой. Ее взгляд сразу притянуло огромное полотно, царившее над массивным резным комодом. Это был не одиночный портрет, а настоящая семейная хроника Ноттов.              На холсте, запечатленном в манере старых мастеров, восседала вся династия. В центре, с прямой спиной и холодным величием, возвышался Эдгар Нотт – глава дома. Рядом, в изящном кресле, сидела его супруга – аристократка с ледяной бледностью кожи и таким же острым, хищным носом, что и у Тео. Ее рука, тонкая и бледная, лежала на подлокотнике, словно выточена из слоновой кости.       По правую руку от отца стоял юный ребенок Теодор. Уже узнаваемый, но лишенный нынешней циничной легкости. Прямой, строгий, с едва уловимым намеком на будущее высокомерие в уголках губ. Слева от матери, тоже сидя, была девочка лет десяти. Миниатюрная черноволосая красавица с неожиданно густыми, выразительными бровями, контрастирующими с изяществом материнских. Игривость во взгляде выдавала родство с братом.       Но больше всего Гермиона вглядывалась в фигуру, стоявшую рядом с юным Тео. Девушка, его ровесница. Смольные волосы, как у всех Ноттов, ниспадали тяжелыми волнами.        Художник запечатлел миг жизни: Тео что-то шепнул на ухо сестре, уголки ее губ дрогнули, готовые расплыться в смешке. Затем мгновенный гнев на лице матери, ее укоризненный взгляд, застигший детей за шалостью.       Смешок подавлен, позы выпрямлены до статичной торжественности. Детская искра погасла, сменившись тем самым высокомерием, которое обрамляло их, как золоченая рама картины. Вечное, нерушимое, часть самой их сути.       Гермиона никогда не видела эту девушку в Хогвартсе. Но сходство было пугающим. Не просто черты, а сама порода, проступавшая в каждом штрихе.       Звук, почти бесшумных шагов вывел её из оцепенения.              — Как думаешь, ты могла бы убить моего отца?       Акцент на слове отец прострелил тишину между ними чётко и холодно, будто прицельный выстрел. Но следующие слова Нотта, странным образом, смягчились, отпружинив, будто он сам испугался прямой жестокости вопроса:       — Точнее... твой двойник. Хочу знать твоё мнение. Как ты думаешь, она бы могла? Проникнуть в дом и убить его. Хватило бы у неё сил?       Гермионе не хотелось отвечать. Вероятность того, что Нотт-старший пал от руки её двойника, была сладчайшей манной небесной для всей магической общественности. Но высказать это вслух его сыну было равносильно медленному, изысканному самоубийству.        — Даже не знаю, — её голос прозвучал нарочито бесцветно, будто она размышляла о погоде. — Почему бы и нет? Он же причастен к гибели стольких волшебников. Может быть. Я не могу ответить на этот вопрос. Она мне об этом не докладывает.       Она отвела тему в сторону, в безопасные дебри безличных предположений. Рассуждать о своём двойнике, зная, что для многих она сама — живое знамя. Красная тряпка для быков, было опасно. Хотя, читая в газетах визгливые заголовки о смерти Нотта-старшего — «загадочное убийство в родовом поместье» — первой же мыслью, пронзившей её, как ледяная игла, была именно эта: Смогла бы она?       Но вслух она не произнесла ни слова. Лишь наблюдала за сыном покойного, пытаясь разглядеть в его глазах то, чего он не договаривал: был ли это вопрос скорби, расследования или странной, извращённой проверки её на лояльность.              Тео Нотт стоял в проеме арки, непринужденно облокотившись о темный дубовый косяк. Простая белая хлопковая футболка казалась на нем чем-то невероятно чуждым этому миру резных панелей и фамильных портретов.       — Уверен, что и Долохова убила она. Ты бы видела, что стало с его телом и его женушки… Зрелище не для слабонервных.        Нотт вёл этот разговор, будто расставлял невидимые вехи, шифр которых Гермиона не могла до конца уловить. Но цепочка была очевидной: столько загадочных смертей магов Пожирателей подряд уже откровенно пахло серийным убийством. И в каждом почерке — один стиль. Жестокий, но исполненный странного, леденящего изящества.       Гермиона внутренне не могла не согласиться: да, это наверняка дело рук её двойника.       Но сейчас, стоя напротив сына одной из жертв, она не собиралась оправдывать убийцу. Внутри всё сжималось, как тесто на дрожжах, что-то глубинное подсказывало, что лучше не обсуждать методы мстительницы с магом, чей отец стал её мишенью.       Она помнила Нотта, куда более пугающую фигуру в школе, чем даже Малфой. Если Драко плевался ядом напоказ, часто просто ради забавы, то у Нотта за спокойным взглядом всегда чувствовалась тишина подвала, где где-то в темноте остывало чьё-то тело. И теперь наследник Эдгара Нотта стоял напротив, и в его глазах читалась не только скорбь, а что-то иное.       Может даже аналитический интерес. Будто он изучал не преступление, а феномен. И её саму — как ключ к нему.               Гермиона достроила картину до чудовищной полноты. Первая Гермиона убила не только отца Драко. Она убила и отца Нотта.       Осознание это, тяжёлое и неумолимое, как свинцовая печать, легло поверх прежнего страха, увеличив его давление в геометрической прогрессии. Она почти физически слышала нарастающий гул в ушах. Шум приближающейся беды, неумолимой, как сход лавины.       Неужели он притащил её сюда, чтобы расквитаться за отца? Эта мысль, холодная и цепкая, поползла по её позвоночнику, словно ядовитая гусеница.        Но её лицо осталось непроницаемой маской. Это была не она. Если первая версия её сочла его смерть достойной, значит, он был виновен.        Виновен в смерти друзей обеих Гермион. Она не помнила подробностей, не знала, как именно тот участвовал в их гибели или пытках. Но доверяла ярости своего двойника. Той ярости, что была зеркалом её собственной, но без ограничителей.       Теодор заметил, как на долю секунды дрогнули её зрачки. Микроскопическая вспышка паники, которую не смог сдержать даже её железный контроль.       Этого было достаточно. Неспешно, со зловещей грацией он прошёлся по комнате и уселся на диван напротив, принимая позу расслабленного собеседника. Этот контраст между его показной небрежностью и чудовищностью темы висел в воздухе ядовитым туманом.        Воздух стал спёртым, густым от невысказанного обвинения. Гермионе отчаянно захотелось его разрядить, перевести разговор на что-то, что не давило бы так на лёгкие, не заставляло каждый вдох булькать паникой.        — Не знала, что у тебя есть сестра, — Гермиона жестом указала на девочку с портрета. — Не припоминаю ее в школе.        — Алекс, — произнес он имя сестры и голос его звучал странно надтреснуто, словно он вынужден был проглотить ком жженой карамели. Сладкой, но обжигающе горькой. — Моя сестра, оттого мы так похожи. Ты права, она не училась в Хогвартсе. Отец определил ее в «академию для послушных девиц». Там, где учат опускать глаза, бить по запястьям линейкой за неправильный наклон головы и виртуозно выходить замуж. Готовят к роли идеальной дочери. Только вот Алекс такой не была.        Он замолчал, отвернувшись к окну, но Гермиона уловила напряжение в его спине. Это была не ненависть к сестре. Нет. Алекс была частью его самого. Близкой, как собственное дыхание. Болезненной частью.       — Она твой близнец? — тихо спросила Гермиона, мысленно сопоставляя черты на портрете.        Та же форма скул, разрез глаз, линия бровей. Точная копия, только в другом ключе. Она вспомнила соседских близнецов, мальчика и девочку, с которыми играла в детстве. Их было невозможно перепутать по отдельности, но стоило им встать рядом – возникало это жутковатое, необъяснимое зеркальное сходство, ощущение одной сущности в двух телах. С Тео и Алекс было так же.       — Да, Алекс родилась раньше. Хотя я никогда не позволял ей разглашать эту тайну. Да и она всегда делала всё, чтобы отец был ею недоволен. Намеренно. Поэтому он решил, что Хогвартс её только испортит. Особенно когда там отменили телесные наказания. Отец был в ярости, но меня туда все же отдал. — в его тоне звучало что-то древнее и холоднее простого осуждения.       Гермиона видела это мысленным взором: маленький Тео, узнающий страшную новость; детские голоса, слившиеся в отчаянной мольбе – оставьте нас вместе! И каменное лицо отца, не знавшего снисхождения.        — Она родилась первой… — Тео сделал паузу, воздух свистел у него в горле, — …но первой и ушла.       Гермиона пропустила удар молчания сквозь себя.        — Ты хочешь сказать, что она умерла?       — Погибла, — оборвал он резко, но без злобы. Просто констатация леденящего факта. — Не спрашивай как. Просто знай, что ты одна из немногих, кто её вообще увидел. — Его взгляд скользнул по портрету застывшей сестры. — Такие, как ты, редко захаживают в мой дом и тем более узнают что-то о моей сестре.       Фраза "такие, как ты" повисла в воздухе, будто выведенная кроваво-красным маркером.       В иной ситуации Гермиона бы поморщилась, бросила бы вызов. Сейчас же она лишь проглотила это, решив не углубляться в его боль. Но взгляд её снова потянулся к портрету юной Алекс. Сочувствие, острое и беспомощное, сжало сердце. Она пожалела девочку. Всегда пожалеет. Даже не зная всей истории. Даже не имея права. Потому что так устроена. Так работает настоящий человек – сердцем, вопреки разуму и границам.       Нотт указал глазами на место рядом с собой. Жест небрежный, но не допускающий возражений.       — Может, шахматы?       Она хотела выкрикнуть что-то грубое, ядовитое. Какие ещё шахматы? Что вообще происходит? Но сжала зубы.       Это было необходимое ожидание, как ожидание палача у эшафота, когда каждая секунда тянется в мучительной неопределённости. Она покорно, почти беззвучно опустилась на указанное место. Внутри всё трепетало, как крылья колибри в стальной клетке, но снаружи — лишь холодное, отстранённое спокойствие.       — Нет, спасибо.        Нотт развернулся к ней, и его губы тронула кривая, односторонняя улыбка, лишённая всякой теплоты.       — Или ты знаешь какие-нибудь другие игры?       Она промокнула губы, сдерживая привычный поток язвительных слов о том, что ей не до игр, а его общество не приносит ей ничего, кроме омерзения. Но слова застряли в горле камнями.       — Прятки… Или догонялки, Грейнджер.       Его рука, быстрая и неожиданная, как змеиный бросок, откинула прядь выбившихся из её пучка волос. Холодные пальцы на мгновение коснулись виска, заводя непослушные пряди за ухо. Она дёрнулась назад, как от удара током.       — Не трогай меня.        Кажется, это его нисколько не остановило. Наоборот, в его глазах вспыхнул азарт.       — Та… первая Грейнджер была такой горячей, что я чуть не обжёгся об неё. — он наклонился чуть ближе, и его слова повисли в воздухе, густые и интимные, как тёплый мёд, в котором тонут мухи.       Его взгляд скользнул по её лицу, по губам, по напряжённой линии шеи. Изучающий, оценивающий, почти дегустирующий.       — А какая ты? Сладкая? Острая? Или, может, горькая на вкус, как тёмный шоколад с перцем, от которого сначала немеет язык, а потом разгорается пожар?        Нотт брал её в кольцо этого странного, страшного вопроса. Игра, которую он предлагал, была чудовищно ясна. Это были не шахматы. Это была проба на вкус.        И она понимала. Следующей ход — за ней.       Сдаться и позволить себя попробовать? Или лязгнуть зубами, рискнув быть разгрызенной? В его взгляде читался простой, жестокий интерес гурмана, которому подали новое, экзотическое блюдо. И он не спешил. Он смаковал предвкушение.        — Малфой спрятал тебя только потому, что не хотел делиться, — его слова прозвучали тихо, как последнее предупреждение перед обвалом. — Везде держит при себе , словно боится что кто-то украдет его грязнокровку...       Тронул ее не резко, а с тяжёлой, неумолимой плавностью, стирая последние сантиметры дистанции. Внутри у неё всё обрушилось. Где сама телесная уверенность, будто кости стали жидкостью под напором этой медленной, давящей силы. Он прижал её к спинке дивана всем весом своего тела, и мир сузился до его дыхания. До темноты в его глазах. До невозможности дышать.       Щелчок инстинкта сработал резко, как выдернутая чекой граната.        Её тело отреагировало раньше сознания. Колено, резко взметнувшись вверх, с глухим, тупым стуком встретилось с его пахом.       Он не закричал. Вырвался лишь сдавленный, животный хрип, и его хватка ослабла на долю секунды. Этого хватило. Она выскользнула, как угорь из онемевших пальцев, не чувствуя пола под ногами, и рванулась к двери холла. Единственному островку в этом внезапно перевернувшемся мире. Её пальцы нащупали холодную латунную ручку прежде, чем мозг успел отдать приказ бежать.       — Значит, выбрала догонялки. Грейнджер. Отлично. Тогда давай поиграем.        Нотт опрокинул стопку виски одним резким, отточенным движением. Затем он вспрыгнул с полупрыжка. Легко, с той звериной грацией, которая всегда скрывалась под его сдержанными манерами.        Гермиона почти выбежала. Но Нотт тут же возник перед ней, аппарировав в облаке искажённого воздуха. Его рука сдавила её талию, как стальной обруч. Она закричала, забилась, ударила кулаком в ребро — тщетно. Силы были слишком неравны.       Наступил миг, согнувший время пополам. Миг, в котором она не могла вспомнить ни единой секунды своей жизни, когда её не хотели убить или схватить. Она кричала и вырывалась, будто в этом холодном каменном чреве особняка её кто-то услышит. Кого? Это был крик в вакууме, где сама пустота глушит звук.       Он отстранил её лицо, проведя большим пальцем по её губам. Голос его прозвучал томно и от этой томности, пропитанной грязью, подкатила тошнота.       — Давай развлечёмся, а то есть кое-кто может тебя у меня забрать. Но я тебя не отдам.       — Отпусти меня!       Уголок его губы дёрнулся в подобии улыбки, в которой читалась досада: она могла исчезнуть.        Она брыкалась, пытаясь ударить, но он придавил её грудью к стене, выжимая воздух. Комната поплыла. Его руки, скользнувшие по бокам, были холодны, как отпечаток мороза на металле. Движения сковало. Слёзы выступили сами, предательски, и она зажмурилась, лишь бы не видеть это лицо.       — Вторая ты куда тише, — прошипел он, сжав её щёку в болезненный щипок. Казалось, челюсть хрустнет. Он готовился к главному.       Рука Нотта преодолела последнюю преграду — застёжку джинсов. И в тот миг она мысленно возблагодарила все высшие силы за то, что у него не хватило ума или сноровки справиться с «молнией», которая сегодня, о, счастье, оказалась со сломанным бегунком. Спасибо, Господи.        Этой заминки хватило. За дверью раздался гулкий стук.       Гермиона видела, как мышцы на его лице напряглись, спрессовавшись в маску ярости, которую он пытался подавить. Она заметила, как зрачки сузились от раздражения. Его отвлекают. Но он не отпустил её.       — Кажется, нас прерывают, грязнокровка, — прошипел он и поцеловал её, впечатавшись в губы с такой силой, что у неё вырвался сдавленный стон. Она пыталась сомкнуть губы, втянуть их в себя, стать невидимой, недоступной.        — Я на минуточку. И мы продолжим, Грейнджер. Никуда не уходи...       Он отстранился, и она едва успела ухватиться за выступ резного деревянного панно на стене, чтобы не рухнуть. Но прежде чем Нотт скрылся за створками дверей, кивнув ей на прощанье с намёком на обещание, она поняла главное: он сковал её. Магия повязала ее запястья и щиколотки. Ноги стали ватными, руки будто налились свинцом. Равновесие уплывало.       Двери комнаты захлопнулись. Шаги, удаляющиеся по коридору. Потом — отдалённый скрип входной двери. Он вышел?       Сердце колотилось, выбивая в висках один приказ: Двигайся! Комната была проходной. Ковыляя, спотыкаясь о собственную неловкость, она доплелась до двери и приникла к холодному дереву, затаив дыхание, напрягая каждый нерв в отчаянной попытке отварить их.        Заперта.       Надежда, что это спасение, разбилась в тот же миг, когда снаружи донёсся голос Нотта — сладкий, почти радушный:        — Друг! Какими судьбами?       Гермиона слышала, как её сердце колотится о рёбра, будто пытаясь вырваться из клетки. И стук каблуков — размеренный, неспешный, входящий в зал. Звук роскоши, звук власти.       — Что-то случилось, раз ты без приглашения? — голос Нотта был спокоен, как масло. Она представила, как он опускается в кресло, принимая позу хозяина, небрежного и полного контроля. — Хотя оно тебе и не нужно в моем доме. Выпьем?        — Да, не откажусь.       И этот голос. Голос Драко. Он обрушился на неё, как луч света с невероятной высоты. Ослепляющий, холодный и недоступный. Он здесь. Откуда? Узнал, что она пропала с Минора? Но нет, судя по лёгкости, с которой Нотт предложил выпить, Малфой не знал, что она здесь. Он пришёл по другому делу.       Надежда, острая и безрассудная, ударила в виски. Девушка с размаху толкнула дверь и крикнула, хриплый, нечленораздельный вопль отчаяния. Дверь дрогнула в раме, но звук. Звук не вышел за её пределы. Он упёрся в невидимый барьер и рассыпался внутри комнаты, в этой совершенной, беспросветной изоляции. Нотт поставил заглушающие чары на всю комнату и запер дверь. Гадство. Малфой не услышит.        А она слышала каждый скрип кожи о кожу, каждый лёгкий удар стекла о столешницу. Драко сидел в кресле прямо напротив, в паре метров. Так близко, что, кажется, можно было коснуться. И так недостижимо, как будто он на другой планете.       Она била в дверь кулаками и телом, пока боль не пронзила запястья, но быстро поняла: это бесполезно.       Магия глушила не только звук, но, кажется, и силу удара, поглощая её ярость, как пух поглощает падение. Он запечатал её наглухо. Как и вторую, сквозную дверь в комнате, к которой она сейчас поползла, двигаясь гуськом по полу. Пол казался неровным, предательским, словно под паркетом пульсировал переменный ток, и она перемещалась по нему с идиотской, отчаянной осторожностью.       За дверью тем временем лился ровный, спокойный диалог.       — Грейнджер пропала. Я вернулся домой, а ее там нет.       Но Нотта перебил Малфой, которому показался подозрительным этот плавный уход от темы. Хотя его подозрения не поднимались до масштабов истины. До мысли, что Грейнджер в паре метров от него, за дубовой дверью.              — Грейнджер? — голос Нотта прозвучал с лёгкой, наигранной рассеянностью. Гермиона представила, как он закидывает ногу на ногу, жест актёра, у которого нет равных в искусстве лжи. — Может, сбежала? Или её «вторая» всё же вытащила? Эти двое смогут потрепать тебе нервы, я же тебе говорил.        Он накидывал варианты, стараясь быть бесстрастным, играя в человека, которого эта новость лишь слегка заинтересовала. Каждое его слово было иглой, вонзаемой в её слух. А Драко молчал, и в этой тишине, наполненной звоном бокалов, ковалась новая ловушка, смысла которой она ещё не понимала. Секунды падали в пропасть одна за другой, унося с собой последние шансы.       — Её нет, — продолжил Драко, и в его голосе зазвучало лезвие. От раздражения он качал ногой короткими, нервными покачиваниями. — Нет, её вывел тот, кого пустил эльф.       Его взгляд, тяжелый и обвинительный, упал на Тео. Из-под нахмуренных бровей глаза Малфоя казались ещё бледнее, почти прозрачными от сдержанной ярости.       — Этого эльфа усыпили, но если кто-то прошёл... значит, его пустили. Как друга...       — Ты поэтому ко мне пришел, меня обвиняешь? — Щит в голосе Нотта встал мгновенно, отточенный и холодный. — Поэтому пришел? Знаешь, друг, даже обидно. В последнее время ты словно одержимый носишься с этими двумя. Потому и каждого готов заподозрить в том, кто помогает грязнокровки? Думаешь я не чувствую что ты смотришь на нас как на предателей?       Тео сделал медленный, изящный круговорот бокалом, демонстрируя всю естественную магнетичность человека, которого подозревают напрасно. Казалось, Драко на секунду дрогнул, поверил в эту картину спокойного оскорбления.       — Это мое задание, если ты еще не забыл, найти и убить грязнокровку.       Этой недоговорённости хватило, чтобы обрезать диалог острыми ножницами недоверия.       За дверью Гермиона прижалась лбом к шершавому дереву, вдыхая запах пыли и старости. Она пыталась заставить мозг работать, выдать план, найти способ прорвать звуковой барьер и крикнуть: Я здесь! Но мысль билась, как птица о стекло.       — Думай, пожалуйста, без подозрений в мой адрес, — голос Нотта стал убедительно-мягким, почти ранимым. — Ты же знаешь, я эту суку ненавижу так же, как и ты. Особенно после смерти моего отца.        Он махнул рукой, делая жест, будто отмахиваясь от неприятной, но самоочевидной истины.       — А мне последнее время кажется, ты об этом забываешь. Не берёшь во внимание, что я её ищу тоже. Да сейчас ее ищет каждый, особенно после того как она донимает "подарками" голов нашего повелителя.       Правда, горькая и жёсткая, как полынь, разлилась у неё в горле. Нотт был прав. Она нужна ему точно такой же мёртвой, как и Малфою. Он искал ту, что пряталась, бежала, а не ту, что сидела в паре метров, беспомощная и пойманная.       — Знаешь, тебе нужно отдохнуть. Когда последний раз ты был в отпуске? — Тео явно, но мастерски уводил тему. Умение «присесть на уши», имея бескостный язык, было его неотъемлемым талантом. — Эти две грязнокровки сведут тебя в могилу, если ты не вспомнишь, что такое отдых. Я ещё давно говорил, что тебе нужно было отдохнуть после...        Он промочил горло, стараясь не озвучивать, не напоминать о горе в Малфой-Мэнор, о смерти его родителей. Но Драко понял намёк. Отдых...       Это слово казалось ему чужим, забытым ритуалом смертных. Все эти годы он следовал приказам, выполнял задачи, не щадя себя. Хотя, будучи бессмертным, он и не нуждался в потребностях смертных. Такие мелочи, как отдых, просто отпадали за ненадобностью. Но усталость — не физическая, а та, что точит душу, была ему знакома.       — В отличие от твоего праздного образа жизни, Нотт, у меня есть обязанности. Именно они держат меня в числе первых. Питьё и гулянки не вознесут нашего Лорда выше. Впрочем я лишь хотел сообщить тебе, что бы ты помог мне ее найти.       Драко произнёс это без тени высокомерия. Скорее, как констатацию факта, точку в бессмысленном споре. Его тон был холоден и ровен, как поверхность отполированного мрамора.       Теодор по-дружески шикнул, снисходительно. Они хохотнули, но смех Драко был сухим и коротким, формальностью для поддержания видимости товарищества.       Хотя Малфой и не разделял идеологию Реддла душой, он служил ему телом и волей. И никогда — даже Нотту — не позволил бы себе усомниться вслух. «Ценный пёс» — это было не просто обидное прозвище, прилипшее за безупречное выполнение приказов. Это была его маска. Его доспехи и его клетка одновременно.       Драко отпил последний глоток, сменив положение ног. Чёткий, собранный жест, предвещавший уход. Он зашёл сюда почти машинально, хотя смутное внутреннее чутьё, тот самый зудящий инстинкт охотника, подсказывал начать поиски именно здесь. Вторым в списке был особняк Забини, но, как удачно, он первым делом нагрянул в поместье Ноттов.       — Но я вижу ты чем-то занят. Хотя и чем ты чем был занят? — внезапно спросил Малфой.       Его зрачки, двигаясь по безупречно ровной оси, застыли на лице друга. Что-то в этой показной расслабленности Тео зацепило его, задело давно отточенное подозрение.       Малфой, словно Шерлок Холмс, мысленно провёл молниеносный анализ. Слишком развязно. Слишком небрежно. Снятый пиджак, закатанные по локти рукава рубашки, будто он только что вскочил с места, прервав какое-то... занятие. Он выглядел как актёр, выбежавший из-за кулис в антракте, ещё не до конца вышедший из роли, но уже пытающийся изобразить обыденность.       Он не уходил. Он замер, ожидая ответа, в котором искал бы фальшивую ноту.       — Хочешь узнать, что я делал? — Тео закатил глаза, и в его горле прокатился низкий, бархатный смешок, полный снисходительности к глупому вопросу. Он решил, что самую опасную правду можно надёжно спрятать за ширмой откровенного абсурда. — Трахал Грейнджер. Наверху. Хочешь присоединится?       Он приподнял широкие брови, изображая на лице полнейшую, карикатурную нелепость такого заявления.       — Да и ты меня отвлёк, между прочим. Пока она там меня ждёт, связанная, ты донимаешь меня глупыми вопросами.       Он склонил голову набок с почти детской, невинной улыбкой, подчёркивающей всю несуразность ситуации. Затем поднялся и хлопнул Драко по плечу дружески-грузным жестом, заставив того инстинктивно повторить движение.       — Так что, друг, не отвлекай. А то я ещё не закончил. Но на деле, да ты меня отвлек. Ладно, ты и сам догадываешься кто-там. Паркинсон сидит там и ждет меня пока ты меня донимаешь, мне ее привести?       И он послал ему самый естественный, самый непринуждённый дружеский кивок, не требующий доказательств. Его мимика, этот сплав наглости и шутовства работала на него безотказно. Малфой даже бровью не повёл. Слишком уж было глупо, слишком отвратительно даже для Нотта говорить такое всерьёз. Он пошёл ва-банк, и его блеф парировал все невидимые уколы подозрения.       — Очень смешно, — отрезал Драко, раздражённо фыркнув. Его терпение лопнуло.       И в Гермионе, за дверью, всё похолодело.       Он не поверил. Он принял кошмар за шутку. Её спасение, которое было в двух шагах, отвернулось и сейчас уйдёт, посчитав её больную, отчаянную правду — грязной шутейкой.       — Так что давай, не задерживай, — продолжал фальшиво улыбаться «друг», начиная потихоньку разворачивать его к выходу.       Малфой сделал шаг назад, полуоборот, уже прощаясь.       Всё рушилось. Гермиона чувствовала это кожей, каждым нервом. Сейчас он уйдёт. Щелчок замка, шаги, скрип входной двери и тишина. А потом Нотт вернётся. И кошмар продолжится там, где он остановился, но уже с новой, животной злобой за прерванное удовольствие.       Нельзя. Нельзя. Нельзя.       Мысль билась, как сумасшедшая птица в черепе. Она развернулась, взгляд лихорадочно скользил по мрачной комнате, по бесчувственным стенам, по глухой двери. Нужно было найти решение. Сейчас. Пока ещё слышны его шаги. Пока не поздно.       Комната не предлагала ничего. Только давящую тишину и её собственное, предательское бессилие.       — Я хочу в уборную. Надеюсь, твоя девица наверху подождёт? — Драко язвительно искривил губы. Он полностью поверил истории Нотта. Только не той части, что касалась Грейнджер. Он знал Тео как облупленного с детства — сомнений, что наверху очередная жертва его мимолётных увлечений, не было. Но вот эта наглая, циничная откровенность была для него новым низом, даже по меркам Нотта.       — Конечно, я объясню ей, почему задержался, — подыгрывал собеседник, но в его тоне уже пробивалась стальная нитка напряжения.       Звук каблуков Драко стал удаляться в сторону уборной. А Гермиона — генерировала план. Мысль, наконец, вырвалась из плена паники и метнулась вперёд, холодная и острая, как лезвие.       Она уже не слышала, как Нотт, оставшись один, начал нервно постукивать носком лакированного ботинка о чугунную решётку камина. Он делал вид, что скучает, приняв позу небрежной собранности. Руки в карманах, плечи откинуты, но носок его туфли дёргался в чётком, лихорадочном ритме, словно отбивая отсчёт секунд до возвращения Малфоя. Это была поза актёра в пустом зале, когда маска наконец сползает, обнажая тревогу.       Гермиона увидела окно. Точно. Дверь Нотт запечатал, но окно.       Окно было слабым звеном. Если ей удастся его открыть, звуковой барьер, построенный по периметру комнаты, будет нарушен. Она сможет крикнуть.       Но как открыть его, когда руки связаны за спиной?       Она, не раздумывая, перепрыгнула на подоконник, неуклюже, всем телом прижавшись к холодному стеклу. Зубами схватилась за старинную железную скобу-задвижку. В таких домах окна ещё не обзавелись уплотнителями и плотными замками, как в современных постройках. Здесь ещё оставалась щель для сквозняка, для слабости.       Она почувствовала во рту вкус старого металла. Дёрнула. Задвижка с сопротивлением, со скрежетом, поддалась.       Щели было достаточно.       Чары глушения, ровным ковром стелившиеся по периметру порвались, как гнилая ткань. Звуки мира ворвались внутрь: завывание ветра, отдалённый скрип деревьев. И — чёткие, уверенные шаги Малфоя, который уже возвращался из уборной и вновь прощался с другом у входа.       У неё не было времени на слова. Не было сил на предложения. Она вобрала в лёгкие весь оставшийся воздух, всю свою ярость, весь свой страх, и завопила одним-единственным, раздирающим горло словом:       — Малфой!       Этого хватило.       Раздался оглушительный хлопок рвущейся магии за дверью, будто лопнул огромный мыльный пузырь, натянутый на весь мир. Затем сокрушительный удар, от которого содрогнулись стены. Дверь к ней не просто открылась. Её вывернуло внутрь, сорвало с петель силой чистого, направленного взрыва.       Гермиона развернулась, ещё не веря, оглушённая собственным криком и наступившей тишиной. Сердце, бешено колотившееся секунду назад, замерло на одном тяжёлом, болезненном ударе.       Их взгляды встретились.       Взгляд Драко и взгляд Гермионы сцепились в тишине, как два корабля, нашедших наконец в тумане друг друга. В них не было радости. Не было облегчения. Было лишь шоковое, леденящее понимание. Они нашли сушу посреди бури, но эта суша была залита кровью и окружена врагами.       Двое вышли из комнаты. Гермиона, на мгновение замерев, увидела Нотта. Он лежал под камином, скрученный неестественной позой, как брошенная кукла. Явно не убит — об этом говорили прерывистые всхлипы его дыхания и нервный тремор рук, судорожно сжимавших пустоту. Его палочка валялась в метре от него, сломанная пополам.       Гермиона прошла за Малфоем, стараясь не смотреть на Нотта, но чувствовала, как его взгляд жжёт ей спину.       — Мы же всё ещё друзья, друг мой? — Нотт прокашлялся, обращаясь к спине Драко.       Голос его был ровным, почти тёплым, как в те школьные годы, когда они верили, что дружба их — нерушимая крепость, и ни одна преграда её не разорвёт.       Драко даже не обернулся. Он просто остановился на секунду, и его профиль в полутьме коридора казался высеченным изо льда.       — Я подумаю, "друг мой", — отрезал он, и в этих словах не было ни гнева, ни угрозы. Была только окончательность. Констатация того, что мост сожжён, а слова больше ничего не значат.       Он пропустил Гермиону вперёд, жестом указав на выход. Она вышла из дома, из этой каменной глотки, втянув в себя первый глоток холодного ночного воздуха. Он обжёг лёгкие, как щёлочь.