...а я с тобой останусь, сломаем мы систему! [Акт 1.4]

Будущее после четвёртого дня в клубе [Акт 2], приснившееся Антону незадолго до случившегося. Хронологический сдвиг (по фазе).

      Оля не могла бы так поступить. Нет. Ни за что. В конце концов, она же самый близкий для Тоши человек. Даже не после родителей, — взрослые не могли в полной мере осознать его тревоги и разделить с ним подростковые проблемы.       Теперь эти проблемы со старшим сыном в семье Петровых точно никто не разделит. Ольга, сама того не осознавая, погрязла в пучине бед, надиктованных её бедным, измученным разумом. Но был ли этот поступок разумным, учитывая то, что девушка посмела бросить своего старшего брата на произвол судьбы, очернив свою, — ещё светлую и невинную, — душу? Да и не душу совсем… тело тоже здо́рово пострадало. Тьфу, даже думать об это страшно, — что там говорить. И делиться этой шокирующей трагедией «на двоих» со всем его классом, — да и литературным клубом, наверное, — точно не стоит. Сон с пятницы на субботу был действительно вещим.

***

Настоящее.

      Проснувшись на следующее утро, — и надо сказать, раньше обычного, — в холодном поту и с тяжёлым сердцем, Антон даже забыл о данном клубу обещании писать к каждой новой встрече по стихотворению. Не до этого сейчас было.

***

      По возвращении к обывательницам «высшей касты», Антон едва ли не наткнулся на Катю но не снова, как в тот раз, делающую вид, что занята «очень важным делом» — перебиранием своей коллекции манги. Мать девушки, Лилия Павловна, категорически запрещала дочке хранить «похабные комиксы» дома, поэтому Екатерине приходилось прятать свою золотую коллекцию в клубной комнате; теперь уже не только от девчат, тайно хихикающих над увлечениями сообщницы, но и от родной матери. Катя всегда говорила, — хоть её никто и не слушал особенно, — что «Ванильные девочки» — довольно простая манга в начале, но «потом тебя затягивает, когда ты узнаёшь предысторию о персонажах и их романы». «Ванильные девочки» также являлись причиной любви Смирновой к готовке. Минори — это единственный персонаж (кроме Алисы, которая каким-то чудом и в Катину мангу просочилась в другом амплуа), упомянутый в манге, так как это любимый персонаж Кати. В японском языке — «ми нори» означает единственный, а «мин ори» — «мандарин»; однако, это могло бы быть просто совпадением. Но и, само собой, это может относиться к Оле, так как всем её окружающим, — по мнению самой Петровой, — всегда плохо из-за её неудач. — Кать, не стой столбом, сама же всегда говорила, что не любишь внезапных столкновений, — без задней мысли начал Антон, мягко оттолкнув «обезумевшую» старосту. — Я ведь тоже могу пожаловаться, что ты ко мне пристаёшь. Один — один, Смирнова. Теперь они квиты. — Я и не стою́, если ты не заметил, — едко усмехнулась Катерина, беря в руки очередной томик «Ванильных девочек». — Лучше скажи, ты мангу хоть раз читал? Девушка демонстративно протянула коллекционное издание в ярко-розовой обложке, с которой смотрели прямо в душу четыре девчонки в модельных позах, обыденных для любого аниме. — Это вы четверо, что ли? — блондин попытался перевести тему в шутку, но, похоже, неудачно. Другая бы наверняка оценила его тонкое чувство юмора, но точно не Смирнова-зазнайка. — Да уж, тебе ещё расти и расти до настоящей литературы, — картинно скривилась Катя, отложив мангу в сторону. — Только тихо, чтобы Полинка нас не подслушала. А то всю мою коллекцию непременно куда-нибудь выбросит. Не мать, так «любимая» одноклассница подлянку устроить всегда может. Если хочешь, можешь завтра ко мне домой заскочить; кексы печь будем к фестивалю, заодно и моих любимых девочек обсудим. Любимых девочек? От Кати, конечно, можно было ожидать чего угодно, но фраза про «платоническую любовь» прозвучала даже несколько двусмысленно. — А теперь, если, конечно, хочешь, раз уж я тебе первой попалась; предлагаю обменяться нашими стишками. Не по указке Милки, а чисто из моего «профессионального» интереса к настоящей литературе. В отсутствии Миланы, — странно, но даже президентка опаздывала либо просто задерживалась; видимо, из-за предстоящего, внешкольного фестиваля, — Катя не боялась сквернословить и выражаться, откровенно говоря, низкопрофильным жаргоном, намеренно заменяя высокопарное «стихотворение» на простецкое, даже панибратское, — «стишок». — Давай, всегда было интересно почитать мысли королевы девятого «В», — усмехнулся Антон, неожиданно потеплев к старосте, что не могло не радовать последнюю. — Так ты уже читал вчера, — смутилась блондинка, скрестив руки на груди. — Но тогда действительно мой слог, как бы выразилась Милка, «в полной мере не олицетворял мои эмоции». Зато сегодня… Не мешкая, Катерина вынула свёрнутый пополам лист и, озираясь по сторонам в поисках «недобросовестных лиц», быстро сунула своё творение Антону.

Пляж

Твой разум проблем и страхов преисполнен,

С годами забиравших способность удивляться.

Но сегодня я покажу тебе одно место особое,

Пляж, куда мы вместе будем отправляться.

Берег, в незримую даль уходящий,

Океан ослепительным светом сияет.

Стены твоего разума скоро растают

Под солнца лучами палящими.

Я буду пляжем, что твои тревоги смоет,

Я буду пляжем, о которым ты грезишь,

Я буду пляжем, где твоё сердце затрепещет

Так, как, думал ты, уже никогда не будет.

Погребём твои тяжкие мысли в куче песка,

Купайся в солнечном свете, меня за руку держа,

Смой свою беззащитность солёной водой;

И покажи мне ореол сияющий свой.

Оставим нашу память следами на песке.

Ощути свободу, ветром паруса раздув,

И вспомни, что ты прекрасен в то мгновение,

Когда наши губы сольются, в страсти утонув.

Я буду пляжем, что твои тревоги смоет,

Я буду пляжем, о которым ты грезишь,

Я буду пляжем, где твоё сердце затрепещет

Так, как, думал ты, уже никогда не будет.

И, если позволишь рядом мне быть,

Твоим пляжем, твоим спасением.

Ты себя снова научишься любить,

И все тревоги предашь забвению.

От прежней экспрессии, кажется, не осталось и следа. Наконец, легкомысленная в душе Катька остепенилась и, черпнув вдохновения от всё тех же, «старших по разуму», предоставила клубу, — в частности, самому Петрову, — что-то действительно стоящее. Полина бы вряд ли одобрила, снова назвав поэму «низкопробным чтивом», — несмотря на грамотно выстроенный и сложный слог, как она и любила. А вот Милане наверняка понравилось бы; осталось только дождаться «виновницу» торжества. — Кать, это… очень убедительно, — отчитался Антон, понимая, что должен быть честен и искренен хотя бы перед, казалось бы на первый взгляд, миловидными девушками. — Да-да, иди давай, — гордость не позволяла Смирновой сказать банальное «спасибо», хоть всё подсознание девушки об этом только и кричало. — Я же вижу, что никакого стиха ты мне в обмен не написал; глазёнки вон как забегали, стоило тебе только в класс войти. — Откуда ты узнала? — недоумевал Антон, понимая, что Катя только сильнее нагнала на него повышенное давление, почти что сравняв с землёй, как и обычно. В крови у Петровых было не только умение успешно притворяться, но и принимать всё слишком близко к сердцу. — Вижу, — сухо ответила Катерина, подозрительно сощурившись. — Ладно, топай давай, там тебя твоя По-ли-ноч-ка заждалась. Уж она точно тебя оценит с распростёртыми объятиями, даже если никакого стихотворения ты не преподнесёшь нашей королеве драмы. Кто бы говорил, Смирнова, кто бы говорил… «Королева драмы» — ага, конечно. Полина, уже действительно заждавшаяся, бесцеремонно протянула Тоше свой листок с сочинением, на котором, — как показалось парню на мгновение, — точно так же, как и вчера у Оли, зияли кровавые следы. А, нет, это просто обман зрения, смешанный с невероятно яркими, кроваво-красными сердечками, нарисованными цветной ручкой. Слава богу. Хотя не знаешь уже, радоваться или начинать кого-то хоронить. Зато содержание-то какое… мягко говоря, вызывающее.

Вращающееся колесо. Поворот оси. Измельчение. Головка болта. Линейная коробка передач. Падающее небо. Семь священных долей. Корабль в доке. Портал в другой мир. Тонкая верёвка, привязанная к толстой верёвке. Разорванная упряжь. Параболическая коробка передач. Расширяющаяся вселенная. Время, управляемое поворотами шестерней. Существование Бога. Плавание в открытой воде во всех направлениях. Утопление. Молитва, написанная кровью. Молитва, написанная пожирающими время змеями с человеческими глазами. Нить, соединяющая все живые человеческие глаза. Калейдоскоп священных долей. Экспоненциальная коробка передач. Небо взрывающихся звезд. Бог, опровергающий существование Бога. Колесо, вращающиеся в шести измерениях. Сорок шестерёнок и тикающие часы. Часы, отсчитывающие одну секунду за каждое вращение планеты. Часы, тикающие сорок раз каждый раз, когда тикают второй раз. Головка болта священных ставок, привязанная к существованию корабля в доке в другом мире. Калейдоскоп крови, написанный часами. Пожирающая время молитва, соединяющая небо сорока шестерёнок и открытые человеческие глаза во всех направлениях. Дышащая коробка передач. Дышащий головка болта. Дышащий портал. Дышащий корабль. Дышащие змеи. Дышащий Бог. Дышащая кровь. Дышащие священные доли. Дышащие человеческие глаза. Дышащее время. Дышащая молитва. Дышащее небеса. Дышащее колесо.

Чего? Почему всё дышит? Что с этой женщиной не так? Ещё и улыбается как-то странно, — точно не в своём уме. Но, вместо того, чтобы насильно выпросить стихотворение от «воздыхателя», Полина просто улыбнулась, — явно больше не стесняясь своей экспрессивности, — пододвигая ближе к середине парты, за которой они сидели с Антоном, ту самую, «эксклюзивную» книгу в кроваво-красной, твёрдой обложке, на которой красовался портрет какого-то статного юноши, — предположительно, аристократа. — Предлагаю прочесть пару глав, Тош, — ласково пролепетала брюнетка, водя тонким пальцем по витиеватому заглавию. — «Портрет Дориана Грэя». Когда-нибудь слышал об этом потрясающем произведении? — Что-то слышал, пока учился в городе, — соврал Антон, чтобы не прослыть совсем «невежественным». — Это Оскар Уайльд, да? — Верно, — кивнула Полина. — Роман ирландского писателя и драматурга Оскара Уайльда. Сочетает жанровые признаки моральной притчи и романа воспитания. Художник Бэзил Холлуорд пишет портрет молодого и прекрасного Дориана Грея. Любуясь своим изображением, юноша выражает желание, чтобы портрет старел, а он всегда оставался молодым. В итоге, Дориан ведёт распутную жизнь, полную разнообразных аморальных переживаний, оставаясь при этом молодым и красивым. Всё это время его портрет стареет и визуально фиксирует каждый из грехов Дориана. Своеобразная, контрастирующая история о тщетности бытия и напрасности мимолётных, прескверных желаний. Спойлерить не буду, но там… всё очень неоднозначно. Только Морозова хотела было начать читать для Антона первую главу своим тихим, размеренным, — но чертовски приятным, — голосом, как в класс буквальол влетела Милана, наспех оправдываясь перед собравшимися раньше неё членами клуба. — Прошу прощения, подготовка к фестивалю отнимает все силы! — церемониально пролепетала рыжеволосая, пытаясь отдышаться. — Сами понимаете, приглашения подписать, структурировать план мероприятия надо… Она не договорила, так как была прервана Полиной, что внезапно забеспокоилась о моральном и физическом состоянии «соучастниц» своего хобби. — Я сейчас воды принесу, Мил, не беспокойся, — сказав это, брюнетка шумно поднялась; поскольку только что, до прихода Миланы, воцарилась блаженная тишина, и зашагала прочь из класса. Видимо, набрать воды для подруги. Как только Поля вышла, оставив книгу в раскрытом виде, — насчёт этого она не беспокоилась, ибо даже не в меру любопытные Оля и Катя не особо-то и интересовались «заунывными романами», — сама Милана подсела ближе к Тоше, держа зрительный контакт, пока последний косился на разворот Полининой книги, в которой, прямо из корешка, торчала закладка-ленточка алого цвета с маленьким брелочком в виде ножичка на конце. Что за…? Словно струя крови, стекающая по страницам ирландской лепописи, что пролилась из-за надреза этим самым «ножичком»…

***

      Не отрывая взгляда таких же зелёных глаз от Антона, рыжеволосая спокойно подсунула ему свой стих, неожиданно ставший прозой, — причём, довольно странного содержания. Но до «блестящего» склада ума Морозовой Милке было явно далековато… Новое стихотворение Миланы вообще не впечатлило Антона; если не сказать, что напугало только сильнее, вогнав в депрессию. По крайней мере, Оля теперь могла не чувствовать себя одинокой, пребывая в подавленном состоянии.

Цвета, они не

Яркие, пре ра ные цв т

М рцают, вз ыва тся, пр нз ют

Красный, зеленый, синий

Бес онечная

КАКОФОНИЯ

Бессмысленного

шума

Шум, он не ПРЕКРАЩАЕТСЯ.

Безу ные, грох чу ие во ны

Пи ат, в зжат, пр нза ют

СИНУС, КОСИНУС, ТАНГЕНС

Как игр ть с пл сти кой на д дже ве туш е.

Как играть с НОЖОМ на ДЫШАЩЕЙ ГРУДИ.

ес он чн й

с и

Б с мы ли ы

Удали её

Действительно, бессмыслица какая-то. Похоже на то, что Важинская просто не захотела, — впервые в жизни за время пребывания в клубе, — писать новое произведение, а просто «доработала» или, скорее, «переработала» своё вчерашнее, удалив некоторые буквы и приписав какие-то странные призывы к действию. Правда, так и непонятно, кого именно она там призывала. Но и оправдываться за отсутствие «свежего стиха» перед президенткой не пришлось: Поля вовремя вернулась, ещё и настойчиво предлагая Милане отпить водички, чтобы «немного утихомирить разбушевавшееся сердце». Вот кому-кому, а Тоше вы, со своими «психоделическими» поэмами, точно взволновали сердечко донельзя. Пора и честь и знать, как говорится. Благо, сестра, как всегда, разрешила «потасовку», вовремя вклинившись в диалог со своим новым стихотворением. Пока где-то на заднем плане «Милка», — как её прозвала Смирнова по дружбе, — и Полина о чём-то оживлённо спорили, — недаром Важинская ранее состояла в клубе дебатов, — и обменивались своими работами; Оля же, в свою очередь, предъявила очередное, ещё более депрессивное, сочинение имени самой себя.

Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы. Убирайся из моей головы.

Убирайся.

Из.

Моей.

Головы.

Убирайся из моей головы, пока я не сделала то, что тебе же лучше.

Убирайся из моей головы, прежде чем я прислушалась ко всему, что она сказала.

Убирайся из моей головы, прежде чем я покажу, сколь сильно тебя люблю.

Убирайся из моей головы, прежде чем я закончу это стихотворение.

Но стихотворение никогда не закончится.

Оно просто перестаёт двигаться.

— Ольга, перестань, — перейдя на немного грубоватый тон, попросил Антон. — Перестань, пожалуйста, рвать мне сердце. Девчонка, кажется, вовсе и не слышала брата, размышляя о чём-то своём, насущном, во что так рьяно старался вникнуть, — хоть и безуспешно, — сам Тоша. — Я уже сказала, что не остановлюсь. Поэзия — вечна, — со слезами на глазах произнесла Оля, явно оскорбившись латентным неодобрением своего «творчества». — Не пойми меня неправильно, Олюш, — чтобы всё-таки достучаться, Антон использовал обращение, придуманное Миланой, и, кажется, этот «трюк» сработал, заставив младшую сосредоточиться на просьбе родного брата. — Мало что изменилось с тех пор, как мы переехали сюда. Но до твоего восьмого класса я и представить себе не мог, что моё солнышко в один момент померкнет и начнёт загоняться по любому поводу. С момента вступления в ваш клуб мне всё больше стало казаться, что Милана и её «тёмное» влияние только усиливает твою депрессию и суицидальные наклонности. — Не говори так! — вмешалась близняшка. — Милка замечательная! — Ты просто хочешь так думать. Ты тянешься к людям, совсем не осознавая, что мало кому по-настоящему интересна. Это жизнь, Олечка, но винить себя за «неправильное общение» с кем-либо точно не стоит. Ты просто… — Просто оттягиваю неизбежное, да? — всхлипнув, спросила Оля, намереваясь убежать. — Нет, я не о том… — Неважно, — прервала его Оля. — Короче, если ещё захочешь пообщаться с девочками, мешать не буду. Если что, я на улице; подожду тебя, и мы вместе пойдём домой. Как и раньше. Как и раньше — эта простая фраза отозвалась в Антоне весьма болезненно, напоминая о тех, частых походах в школу за ручку с сестрой, пока Ольга ещё не была втянута в «болото самопожертвования», как называл про себя Антон этот клуб, но, по каким-то неясным причинам, не мог покинуть его добровольно. А уж тем более — спасти из него свою младшую сестру.

***

— Эй, ты меня слышишь? Мы будем «Дориана Грэя» читать? — Полина, некстати нависшая над партой, за которой только что сидели Антон с Олей, совершенно бесцеремонно навязывала свои «услуги чтеца», намереваясь ознакомить Петрова с миром ирландской классики. — Ты вроде бы мне уже краткое содержание рассказала, — отшутился Антон, — не хочу спойлеров. — Сам хочешь прочесть? — хитро улыбнулась Полина, теребя в руках книгу. — Могу дать на выходные, только с возвратом. — Естественно, — согласился блондин, хотя, на самом деле, не горел желанием вникать в Полинкины «трагедии». Со своими и сестринскими бы разобраться, не дав младшей утонуть в болоте самообвинений. — Ладно, — выдохнула Морозова, передавая книгу. — До понедельника. Стих не забудь за два с половиной дня подготовить.

***

      «До понедельника» — только после ухода из клуба Антон осознал, что уже пятница. Неделя пронеслась в бешенном ритме, — особенно после его выступления в ряды литераторов. А там и фестиваль какой-то самодеятельности участниц клуба не за горами, ставший для Миланы чуть ли не апогеем и квинтэссенцией всевышних чувств. Вечер ноября, — вернее, его конец, — беспощадно поглощал посёлок в темноту, заполняя небо отвратительными, густыми чернилами. Ещё и метеозависимой депрессии не хватало; если не Оля, то старший брат точно когда-нибудь наложит на себя руки. А Олечка, кстати, легка на помине, — как и обещала, ждёт его у выхода из школы, несмотря на стремительно сгущающиеся сумерки. Поди, замёрзла совсем, но на данный момент, похоже, физический холод — это единственное, что малую беспокоило. Зато вместе. Как и много лет назад. До конца. До победного. Или до проигрыша одного из них. Судьба явно уготовила несчастливый приз: даже в предверии внутришкольного праздника литературы. — А сейчас, когда нет нежелательных свидетелей, расскажи мне, что тебя действительно тревожит, — настойчиво попросил Антон, крепко сжимая руку сестры, ледяную и насквозь прозябшую. — А что рассказывать-то? — пробурчала Оля, смотря под ноги — на мёрзлую землю, которую уже прикрыл первый, ноябрьский снежок. — Я ужасный человек. И мне невероятно стыдно, что из-за моей неуравновешенности страдают другие. Думала, клуб поможет мне отвлечься, но нет. Стало только хуже. Я так хочу, чтобы меня запомнили добрым и светлым человеком, но это уже выше моих сил, Тош. — О чём ты? Ты всегда была самым светлым на свете солнышком, так куда же делся этот свет, моя крошка Оля? — испуганно уточнил близнец, не понимая, к чему ведёт его сестра, рано повзрослевшая. Впрочем, как и он сам; только, в отличие от Оли, старший не распылял свою доброту на всех и вся и не приводил в пример какие-то заумные термины, — очевидно, перенятые от Миланы, — с суицидальным подтекстом. Оля не ответила, только тихо всхлипнула. Всю оставшуюся дорогу домой оба шли молча и даже не пытались заикнуться о фестивале или клубе, — что с недавнего времени объединил их интересы вновь, — в целом. Зато сестра была рада, что Тоша «наконец-то приобрёл навыки коммуникабельности и не стал к концу школы забитым хиккой».

***

      А на утро субботы, когда заботливый Антоша захотел проведать сестру в её комнате, пока родители ещё спали, не слыша ночные «похождения» дочери, — снова забыв о стихотворении; но на это, как и предупредила Полина с расчётливой точностью, у него было целых двое суток, — его взору предстала самая неприятная из всех отвратительных ситуаций. Оля. Его солнышко, всю жизнь существующая взаперти своих страхов и невыраженных желаний, разом померкло. Как она могла так поступить, — причём, очень даже тихо, не нарушая и без того рваный сон своих родственников, — в ночь на субботу — доселе не было ясно и, кажется, не прояснится больше никогда.

Оля Петрова умерла.

Просто повисла в петле, — где уж девушка нашла такую крепкую, давящую верёвку — тоже непонятно, — под потолком в собственной комнате. Невинная детская стала вопиющим олицетворением ужаса, совершённого через повешение. Морозова была бы в диком восторге, давно вынашивая бредовые «идеи суицидника». Чёрт, опять эти крамольные мысли. Оля не могла бы так поступить. Нет. Ни за что. В конце концов, она же самый близкий для Тоши человек. Даже не после родителей, — взрослые не могли в полной мере осознать его тревоги и разделить с ним подростковые проблемы. Теперь эти проблемы со старшим сыном в семье Петровых точно никто не разделит. Ольга, сама того не осознавая, погрязла в пучине бед, надиктованных её бедным, измученным разумом. Но был ли этот поступок разумным, учитывая то, что девушка посмела бросить своего старшего брата на произвол судьбы, очернив свою, — ещё светлую и невинную, — душу? Да и не душу совсем… тело тоже здо́рово пострадало. Тьфу, даже думать об это страшно, — что там говорить. И делиться этой шокирующей трагедией «на двоих» со всем его классом, — да и литературным клубом, наверное, — точно не стоит. Даже плакать не хотелось. Вернее, хотелось; но, скорее, кричать от внутренней боли и биться в лихорадке. Слёз попросту не хватало, чтобы в полной мере выразить свои соболезнования родной сестрёнке и оплакать её душеньку, скоропостижно, — и очень незаслуженно, — покинувшую этот бренный мир. Однако, стих подготовить нужно было, как бы сильно не была велика боль от утраты, о которой даже родители пока не знали. Но и срочно будить Карину и Бориса не было резона. Они поймут. Они догадаются заказать какую-никакую, но панихиду для родной дочери и похоронить её со всеми почестями. Даже если сперва станут недоумевать и биться в истерике. Они поймут. Последние два слова и стали для Антона толчком вдохновения к новому, — совершенно свежему, даже если оно и пахло мертвечиной, — стихотворению в очень произвольной, почти прозаичной, форме. Белый стих, если хотите. Или… чёрный.

«Они поймут»

Они поймут,

Любовь ещё, быть может,

В моей душе угасла не совсем.

Но не хочу печаль твою тревожить

И омрачать твой бренный прах ничем.

Я потерял всё в одночасье. Даром

Прошла недолгая моя судьба.

Я не ценил всё то, что

Сохранить пытался;

И созерцать любовью наполненные твои глаза.

Там, за простором синевы, небесной глади

Ты вдруг очнёшься ото сна реалий.

Не закричишь, не поклянёшься больше,

А клясться нужно мне,

Ведь я — единственный виновник бед и аномалий.

Тебя любил я этими годами,

Что нам с тобою отвела судьба.

Но, ныне встретив, сумасшедший ритм печали

Я больше не забуду никогда.

Живи и помни об одном лишь -

Любил тебя, люблю и буду впредь любить до гроба.

Чтоб не затмили города

Суровую реальность и тревогу.

Я ненавижу города

И ненавидеть буду вечно.

Но помни об одном всегда,

Что ты — прекрасный человечек.

Антон отложил ручку, оторвавшись от «увлекательного» занятия. Удивительно, но мысли ненадолго перетекли в нужное русло, — как выразилась бы Миланка, читающая ему нотации в первый же день пребывания в клубе. Вернее, в тот скоротечный остаток вечера. Парень взглянул на время: стрелки неумолимо приближали мир к половине седьмого утра. Наверняка и родители уже давно проснулись, мягко говоря, охеревающие от увиденного воочию в комнате младшей дочери. Похороны точно будут незамедлительными. По одной простой причине, что лицезреть повешенный труп, — даже если это родной человек, — не особо-то и хотелось, постоянно натыкаясь на него в попытках немного прибраться в детской комнате, ныне никому не принадлежащей.

***

Начало Акта II.

      После «добровольно-принудительного» ухода Оли из семьи и жизни — и без того несчастная жизнь безутешного, старшего брата вообще, казалось, потеряла всякие краски. Просто монохром, застывший перед глазами после освидетельствования картины самоубийства, даже без намёка на какие-либо оттенки или вкрапления. Теперь натуралист Антоша будет изъясняться исключительно художественным языком, всё своё время, — до вступления в литературный клуб, — посвящая только рисованию. Кто сказал, чёрт побери, что художественная роспись и запечатление действительности, горячо любимой Полиной, — хуже той же литературы? Полина, ёб твою мать, Морозова. Хорошо, что у тебя её нет, как таковой, а значит, не грешно это — так выражаться о незнакомых людях. Вернее, плохо, конечно, что ты сирота, живущая с горемычным дедом-инвалидом, но… ты сама на это подписалась, по каким-то убеждениям до сих пор не уехав в город на «поиски лучшей жизни». Понятное дело, что бежать из посёлка в шестом классе было опрометчиво; но ведь сейчас тебе, бляха-муха, шестнадцать лет. В твоём возрасте многие успешные композиторы, — наверняка, даже кто-то из твоих любимчиков; но Антон знал только русских, причём, своих, — просто берут всё самое необходимое для творчества и, оборвав все связи, едут в большой город, намереваясь начинать с переходов и кабаков. А как иначе? Всякие там Высоцкие, Розенбаумы, — несмотря на карьеру врача последнего, — в принципе, с благородных низов-то и начинали. Поля. К образу черноволосой, загадочной леди мира музыки, с которым её связывала скрипка-неразлучница даже по сей день, Антоху невольно вернула лежащая на столе книга: тот самый роман Уайльда — «Портрет Дориана Грэя». Он ведь даже ещё не читал её, успев за вчерашний день пролистать пару-тройку листов, — и то чтобы «обогатить свой внутренний мир» новыми, литературными терминами. Хотя, в общем-то, внутренний мир девятиклассника Тоши Петрова и без того был вполне себе богатым. — Надо бы вернуть, — осторожно коснувшись обложки книги, будто боясь её заляпать, тихо проговорил парень. — Всё равно некогда читать будет. «Некогда» — это потому, что просто некогда физически. И морально. Просто сил нет на чтение ещё какого-то, — возможно, четырёхстастраничного, — романа про очередные проблемы иностранцев. Простите, господа аристократы, но на вас времени и сил точно не осталось. Последние, жизненные силы были отданы новой прозе. Думая о том, что опять забудет написать «будоражащий стих» к понедельнику, Антон даже не рассчитывал на то, что напишет его так скоро; прямо по «горячим следам» недавно случившегося акта самопожертвования.

***

      Полина в это время как раз, как и на протяжении нескольких лет, находилась дома, — почти что взаперти, — вдвоём с дедом Харитоном и наедине с собственным подозрением о неполноценности личностного роста. Дед, — что уж греха таить, — особо не вникал во внучкины проблемы, касающиеся школы. Просто знал старый хрен, что «Полюся у него умничка, сама со всем справится». А Полюся и не справлялась. Вернее, справлялась, но не так хорошо, как девушке и дедушке, если бы он знал хотелось. И методы у Морозовой были не самыми перспективными. Затаив какую-то неясную обиду на Харитона, — единственного родственника, оставшегося в живых; и, видимо, задержавшегося на этом свете, — Полина не просто горевала. Идеалистка, музыкантка, комсомолка и просто красавица, тщательно скрывающая от любознательного и придурковатого старика свои подлинные увлечения, — пока другие корпели над семейным горем или подготовкой к фестивалю, — предавалась поистине суицидальным «утехам», неожиданно возбуждающим её саму. Права была Катька, когда назвала поэзию Морозовой «бредом суицидника», — но даже и представить себе не могла, насколько остро затронет столь трепетную для Полины тему. Идеальной отличницы Полины, — без каких-либо изъянов на первый взгляд, — что коллекционировала втайне даже от родного деда целое состояние блестящих, как звёзды на ночном небе, ножей разных размеров и видов. Настоящих, не бутафорских. Ромочка Пятифанов абсолютно точно бы обзавидовался. А сейчас, погрязнув в своих грязных фантазиях, девушка даже забыла о необходимости подготовиться к фестивалю, что состоялся бы уже в следующий вторник. Милана поручила Полине, как «самой ответственной и рассудительной», даже не беря в оборот слегка несуразную и растерянную Олюшку, которую впоследствии поддерживала лишь для видимости, — подготовку декораций для оформления фестивальной сцены. Катя же в это самое время была занята выпечкой, — любимым её занятием класса с седьмого, — подолгу пропадая на кухне и даже вытеснив с неё мать. Даже несмотря на то, что без чуткого руководства Смирновой-старшей кексы поначалу получались не особо презентабельными, дотошная блондинка не оставляла попыток отличиться хотя бы в кулинарии, — назло, так сказать, Миле, которая никогда и не считалась с мнением легкомысленной Катюши, частенько подтрунивая над ней на пару с Полиной. Кто ж теперь разрядит обстановку, когда это будет необходимо, если «палочки-выручалочки» Оленьки больше нет?

***

      Несмотря на то, что Катя, при всей её надменности, ждала Антона сегодня в гости, — скорее, для того, что ей помогли с кексами; поскольку Смирнова была наслышана о кулинарном таланте своего одноклассника-тихони, — последний решил почтить своим присутствием другую, косвенно заставив Катерину ревновать, хоть она и не могла знать об этой «измене средь бела дня». Полинка же, тем временем, сидя на полу в тишине своей запертой комнаты и нанося себе очередной поперечный надрез на внутренней стороне бедра, — на руках, похоже, уже и живого места не оставалось, но девушка упорно продолжала это скрывать, нося длинные свитера и непрозрачные блузки с длинным рукавом, — вдруг заслышала неуверенный, но настойчивый стук в дверь, доносящийся до её музыкального слуха из прихожей. Быстро подскочив с пола, наспех одёрнув юбку и откатав обратно рукава, «малолетняя», — если целесообразно так называть шестнадцатилетнюю, — суицидница вихрем пролетела мимо гостиной, даже не заметив выехавшего попить чай Харитона. — Куда ты так спешишь, Полечка? — уточнил дед, потягивая горячий, травяной чай собственной заварки из простой, керамической кружки внушительных размеров. Для старика-отшельника, прожившего почти всю свою долгую жизнь наедине с лесом, — самое оно. — Потом, деда, — отмахнулась Полина, уже припав к дверному глазку и медленно отворяя старые, рассыхающиеся засовы на тяжёлой, дубовой двери. — Ой, Антоша, а я тебя не ждала, признаюсь. — А я тут это, книжку твою принёс, — в подтверждение своих слов блондин помахал книгой девушки перед её лицом. — Слишком ценный артефакт; жалко было бы испортить. Полина зарделась. — Да ладно, чего уж там. Это я всем так говорю, чтоб не лапали кто попало; особенно Катерина. А вообще согласна с тобой, моральные ценности не позволяют мне даже конфеты есть во время чтения. Но ты мог бы меня покормить, пока я буду читать и перелистывать страницы. Мы ведь будем сегодня читать? Девушка сдержанно хихикнула и сильнее залилась румянцем, хотя в комнате было очень даже тепло, — от растопленной Харитоном с утра печки. Еловые дрова хорошо горят, расстилаясь по всему дому и наполняя его лесным ароматом хвои и запёкшейся смолы. Точно так же сейчас горели и щёки Антона, — но явно не от резкого перепада температур. — Я вообще-то просто книгу занёс, а ты… — Полина оборвала одноклассника на полуслове, хватая за свободную от книги руку и таща вглубь своего дома. — Больше ни слова! — резко предупредила она. — Ты же помнишь про фестиваль литературных талантов? Я ответственная за декорации, с благородного позволения Миланы, но что-то у меня не клеится. В прямом смысле этого слова. Может, ты мне поможешь? Вот те раз: насильно в свой дом зазывают… Что-то духом Оли попахивает. Нет, он уже был у Морозовой в гостях, — и не раз, начиная с шестого класса, — но успел было подумать, что такой «авантюристке», как Полина, не нужна помощь какого-то там «ботаника». Катька точно не дождётся своего помощника и беловолосого «принца», несмотря на то, что Тоха даже и не давал прямого согласия и обещания прийти к ней в гости на выходных. Он вообще никому ничего не давал. И давать точно не собирался. — Книгу можешь пока на полочку положить. Девушка быстро махнула рукой на деревянный, лакированный стеллаж, стоящий около кровати, — её маленькую, но достойную библиотеку. Даже кровать была заправлена самым идеальным образом, будто в этом тоже была какая-то эстетика. Эстетика чистоплотности, вот что это, которой так не хватало последние месяцы его маленькой Олечке. Но далеко не всю правду выложила Морозова своему «идеалу» за все дни и вечера, проведённые вместе, утаив самую главную — страсть к резанию себя своей коллекцией ножей, используя все ножи в равной степени, чтобы ни одному из них не было «одиноко». Странные наклонности, о которых не то что Антону, — даже Пятифанову знать вовсе необязательно. А то с ума сойдут, зря, получается, сражаясь ранее за внимание прекраснейшей скрипачки с «сюрпризом». Оба. Потому что, как известно, с ума поодиночке не сходят. Если только не Оля… Ну, вот, опять эти мрачные мысли. Уже и стихотворением хотелось заблаговременно до понедельника поделиться, чтобы, так сказать, снять хотя бы часть тяжести с души. — Чего ты снова застыл в дверях? — окликнула вдруг брюнетка, мгновенно изменившись в лице. — Призрака увидел? Ага, призрака. Такого черноволосого, голубоглазого и чертовски привлекательного, несмотря на всех «тараканов» и «скелетов в шкафу», о которых пока не знал да и не собирался заглядывать в этот самый, чужой шкаф. Или тумбочку. — Нет, я иду, — опомнился Тоша, дела шаг ближе. — Так что там с декорациями, как ты говоришь? Отвлечься действительно стоило, пусть даже и таким странным для этого способом. «Дориана Грэя» Тоша поставил на полочку так же бережно, как и брал «почитать» у Полины день назад, — дабы лишний раз не навредить «великому драматургу», давно скончавшемуся. Антон просто знал, что Морозова безмерно дорожит каждой своей книгой, коллекционируя удивительно острые воспоминания, и даже очень гордится своей поэзией, считая свои стихи превосходящими над стихами других участников литературного клуба, особенно Катькиными. — Декорации, Тоша, это тебе не скетчи в твоём скетчбуке, — игриво начала Полина, усаживаясь на пол, около стены, и отгоняя путавшуюся под ногами Джоанну, «криминально» знакомую однокласснику по первому вечеру, проведённому однажды во времена шестого класса. — Тут особое зрение нужно. — Зрение Зайчика, что ли? — неуместно пошутил блондин, но девушка, видимо, одобрила эту давнишнюю прибаутку. — А вот хотя бы и да, — усмехнулась Полина, приглашая Тошу подсесть рядом. — Можно попробовать сделать что-то вроде… ну, тех твоих воспоминаний о лесе. А, так они ещё и мои же. Дедушка многое мне про лесных жителей рассказывал; значит, мы можем воплотить их образы на… бумаге и во всех красках. Ещё и его цитатами можно дополнить, а дед у меня тот ещё мастак на красивые, литературные изречения. Брюнетка демонстративно помахала блокнотом в кожаной обложке, которой невесть откуда выхватила только что. — Здесь собрана вся его и моя золотая коллекция афоризмов, уважаемый товарищ Петров. Катька со своей коллекцией манги и рядом не стояла. А вот у меня… коллекция другая. Более живая и чувственная. — А зачем на полу? — перевёл тему Антон, стараясь показаться заинтересованным в «общем» деле, хотя как-то и не подписывался на фестивальную волокиту добровольно. Но как уж тут отказать без пяти минут девушке… — Спина болит, — пожаловалась вдруг Полина, картинно постанывая. — Это всё из-за твоей неудобной позы во время чтения. Лучше бы за осанкой следила, чем афоризмы глупые собирала, — сумничал Тоша, но явно зря. — И ничего они не глупые, много ты понимаешь! — Поля натянула на личико сценическую обиду. — А осанка мне не особо-то и нужна, всё равно я самая высокая. По крайней мере, из наших девочек; но даже Миланка отстаёт от меня на целых пять сантиметров. «Целых пять сантиметров» — это ж надо такое придумать, казалось бы, такой серьёзной на вид, шестнадцатилетней девушке. По крайней мере, они снова вместе. Наедине. И никакие нахальные кошки, — хозяйка заранее выгнала Джоанну за дверь, заперев за ней на ключ, — им не помешают творить. Даже дед, что уже пару минут пытался докричаться и разузнать, всё ли у его Полечки в порядке, — поскольку присутствие её одноклассника несильно-то радовало бесцеремонного опекуна, как такового. — Покричит и перестанет, — отмахнулась уже от надоедливого деда Полина, склонившись на ватманом, где, по их общему предположению, ребята собрались рисовать каких-то диковинных зверят, украсив «рай натуралиста» всё теми же «цитатками» из блокнота Морозовой.

***

      Полина всегда была для многих, — особенно для Тоши, — тем самым, недосягаемым и запретным «плодом». Сосудом, что наполняли одновременно сразу все человеческие качества; даже те, о которых сам Антон пока не знал и точно знать бы не хотел.

***

      Но никто, кроме самой президентки литературного клуба, не был наслышан о том, что Морозова, — ибо последняя сама однажды призналась в своём нездоровом методе «единения с миром», — на самом деле зависима от мнения чужих о себе и критически воспринимает любой отказ, не говоря об этом в лоб. Только в тишине своей комнаты она занимается тем, чем занималась до прихода Антона, — а ещё, возможно, из-за того, что является, — с «благородного» описания Миланой, — яндере-типом личности: теми людьми, что буквально готовы уничтожить конкурента ради предмета своего воздыхания. Но, опять-таки, Мила всё неправильно понимает и переиначивает на свой счёт. Да, в острой теме Полины она нехило так разбирается; но грести примерную скрипачку под одну гребёнку развратников и мстителей, — которой, наверное, и сама является, — точно не стоит. Если уж Поля и относится слегка ревностно к кому-либо, то её, скорее, лучше отнести к дандере-типу — к более сдержанным и без лишней компульсивности людям.

***

      А Милана, тем временем, отдалившись от своей группы, строила планы по захвату мира устранению «мешающих» девушке факторов… В её представлении этими «мешающими факторами» были как раз-таки трое девчат из литературного клуба, приглашение и поддержание творчества которых было отчасти лишь отвлекающим манёвром. Настоящая сила истинного писателя, сокрытая неприступной, но добивающейся любых целей, Миланой Важинской состояла в другом — в этом самом добивании, — в прямом смысле этого слова, — конкурентов. И, кажется, одну из них Мила успешно добила; как бы каламбурно это не звучало. В который раз склонившись над письменным столом у себя дома, — подготовка к фестивалю была для Миланы отнюдь не важным аспектом её намерений, — рыжеволосая чертовка, под стать самой Алисе, весь день и вечер субботы возилась с новым стихотворением, намереваясь удивить им Антона, чьё сердце давным-давно, — правда, он этого пока не знал, — принадлежало лишь одной особе, рьяно жаждущей комплиментов в свою сторону и никак иначе. Полина, Катя и Оля для неё, коварной «женщины-вамп», — были лишь «устаревшими, глючными файлами», которые вскоре следовало бы удалить из памяти электронно-вычислительной машины; то бишь, из разума не только «блестящего президента» всея литературного клуба, но из разума и самого Антона, даже если последний не захочет подчиняться и прогибаться под суровую, операционную систему под названием «её реальность».       Пожалуй, Милана, сама того не осознавая, и запуталась в этих «типовых характеристиках» японского происхождения, забыв назвать саму себя. Сейчас, сидя за своим столом, рыжеволосая девушка намеренно отложила написание стиха и планировку проведения мероприятия, быстро и энергично, — но при этом, потрясающе ровным почерком, — выводя на белом, словно девственный снег, листе бумаги странные символы и фразы:

Файл «olya.chr успешно удалён»

Файл «polina.chr находится в обработке»

Файл «katia.chr передан на обработку»

Непредвиденная ошибка.

Файл «milana.chr» повреждён и восстановлению не подлежит.

The End.

Almost.