У вице-президента серьёзные проблемы... [Акт 1.3]

      Антон больше не сомневался в своём раннем, мимолётном выборе, — хотя, по факту, его туда чуть ли не силой затащили, — твёрдо зная, что литература должна занять определённую нишу в его «личной иерархии» школьных предметов. Физ-мат может пока подождать. А вот страсть к чтению и написанию будоражащих текстов, — которую, оказывается, он разделял сразу с четырьмя обаятельными девушками; одной из которых была его родная сестра, — сейчас казалась единственной, заботящей его проблемой. Разумеется, никто не стал бы забивать на основные уроки; но и подготовить «обещанный» стих, — несмотря на полное отсутствие вдохновения, — слёзно нужно было.       Слёзно — потому что Оля, сразу по приходу домой, мгновенно закрылась в своей комнате, не желая впускать даже брата, намеревающегося помочь с домашним заданием по основной, школьной программе, ибо старший на год, — уже прошедший восьмиклассный ад», — хорошо разбирался в естественных и гуманитарных науках; но знания свои не распылял на кого попало. Эта простая, школьная рутина была для обоих связующим звеном, обыденным делом для брата и сестры, — ещё до вступления последней в клуб. Сейчас же, непонятно на каком основании, младшая даже от ужина отказалась. А ведь Карина была не так уж и плоха в готовке, — как её представляли младшие дети ранее, — преподнеся семье аппетитную, творожную запеканку с любимейшей Олей сгущёнкой. Просто по утрам натягивала маску «кашевара», считая манку идеалом всех блюд для завтрака, — хоть и эта каша и была единственной, которую женщина не особо умела варить к тридцати шести годам. Но даже излюбленный девочкой продукт, описываемый ею же как «сладкая река», не смог пробудить в ней внезапное чувство голода, которая Оля испытывала последние пару лет, — но за порывы к которому, особенно за манипуляции по получению еды, частенько испытывала гложущее чувство вины. Эти и многие другие, тёмные мысли, юная поэтесса выражала на бумаге, точно так же, как и сегодня вечером, закрываясь в своей комнате на втором этаже и становясь недоступной даже для родни. По крайней мере, Оля, — хотелось в это верить, — не была близка к наложению на себя рук; в то время, как в городских школах участились случаи самоубийства детей из-за «непомерного объёма домашних заданий». У Петровой-младшей же были иные причины для её латентной депрессии, которую, к слову, даже родители не замечали; те самые лицемеры, что пичкали старшего сына весь шестой класс таблетками всё ещё неясного происхождения, спустя столько лет, когда психотропные медикаменты ему и не нужны были. Наоборот, Антон всё время грешил на их побочные эффекты, выражающиеся в приступах неконтролируемых, кошмарных снов, казавшихся бывшему шестикласснику угнетающей реальностью. Роли внезапно поменялись, — и аномальные реальности, видимо, тоже, — и теперь самая младшая была вынуждена проходить подобный период в своей юношеской жизни, пока её одноклассницы и те же девочки из клуба вовсю самореализовывались, как успело показаться Оле не первый взгляд. Разве что без убивающих рассудок таблеток. Карина, видя страдания дочки по несбыточному, просто списывала её первые звоночки серьёзного, психогенного заболевания на «банальный, переходный возраст»; хотя у старшего в это время, — несмотря на отсутствие ломки голоса, что и стало очередной причиной для глупых дразнилок из-за его «девчачьего» голоска, — этот самый период закончился, едва успев начаться. Как-то быстро пролетел мимо и явно не просто так. Снова таблетки виноваты. Негодницы, весь «увлекательный опыт» отняли, хоть Тоша никогда и не стремился к увлечениям, смежным с Ромиными, к примеру. Узнай они о невольном «предательстве» Антона команды «Вольтрона» в угоду «приспешницам литры», — как мальчишки втайне называли участниц клуба Миланы, — оба непременно бы разорвали едва сложившуюся, «пацанскую» связь между тремя «неформалами», — хотя таковыми были лишь двое, эти самые малолетние бандиты. Вернее, разорвал бы Рома, — Бяша же, как верный пёсик, просто стоял бы в сторонке и нервно курил по-тихому негодовал в своей картавой форме, как бурятёнок это умел.

***

      Оля так и не пустила братишку в свою комнату, а на его вежливые просьбы побыть с ней и успокоить, — девчонка внезапно разревелась, но звук уходил в подушку, и каждый её всхлип, обрываясь, не долетал даже до родителей; а акустика снизу была, между прочим, не такая уж и плохая, — отказом послала прочь, мол, «я не мешаю тебе стихи писать, и ты мне не мешай». Стихи. Точно. Настолько забеспокоившись о самочувствии сестрёнки, Антон даже забыл о данном новому клубу, — Милане в частности, — обещании написать к следующей их встрече небольшое, произвольное «эссе» в поэтической форме. Вот хитрюги — уже успели, против его воли, в клуб свой записать. Но разве уж тут откажешь, по крайней мере, трём добродушным девчулям, одной из которых являлась родная сестричка? Тем более, что стих нужно было написать втайне друг от друга: чтобы, видимо, не спойлерить друг другу «подноготную своего юношеского максимализма». В точности, как и сказала Милана, несмотря на полное отсутствие упоминания об этом самом максимализме, на который всегда списывала поведение «несмышлённой» дочери Карина Петрова. Поэтому, последовав «примеру» младшей и так же заперев свою дверь изнутри, разложив на письменном столе учебники под видом «домашней работы», — но он и её сделает, правда, чуть позже, не сомневайтесь, — парнишка принялся излагать свои мысли на бумаге; в точности, как это пыталась провернуть Милана, когда только-только основывала свой клуб по интересам, куда первое время никто не хотел вступать, считая литературу чем-то несерьёзным. Но даже Катя, — тайная приверженница и фанатка японской манги, — начала считаться с мнением более «авторитетных» в клубе, невольно подчиняясь двум, невероятно красивым девушкам их школы. Даже постепенно свыкалась с тем, что Полина, — начитанная и организованная в плане мыслей, — постоянно делала блондинке замечания насчёт пристрастия последней к японским «комиксам»; ведь первое время Смирнова, чуть ли не с пеной у рта, доказывала, что манга — тоже литература.

***

      Вопрос о том, кому именно писать, разрешился сразу, это было очевидно. Зато другой, более «литературный», заключающийся в специфике прозаичности, — до сих пор будоражил разум, казалось бы, даже того, кто находился на равных с поэзией, лирикой и литературными жанрами в целом. Как показалось Антону на мгновение, даже Рома, — при всей своей нелюбви к «литре», — смог бы «наваять» какое-либо произведение из «подручных слов», — небольшого словарика, что новому участнику учтиво передала Милана, — которые сейчас представлялись для идеалиста Антона просто бессмысленным и бессвязным набором слов. В самом прямом смысле выражения, которое, очевидно, было одним из «испытаний на прочность», скрупулёзно продуманным главой литературного клуба. Но, — в отличие от тех, кто действительно тянулся к литературному самовыражению, — Пятифанов написал бы что-то «своё, дворовое». Хотя как вариант, дворовая лирика, с нескольким пренебрежением Кати и Полины, но тоже бы приветствовалась и позабавила бы Милану и Олю, — таких чистых и чувствительных девушек. «Картошка, шкаф, диван, окно, Морковка, перец, полотно, Пельмешка, майонез, батон, Малина, х…й, п…зда, картон»… Что-то подобное наверняка настрочил бы «неугомонный женишок», — как шатена называла подзаебавшаяся от его же выходок Полина, — если бы принял опрометчивое решение присоединиться к клубу «бестолковых гуманитарш». Но не присоединился, к своему же счастью. Как бы его не упрашивала та же Олечка, которой старший брат, откровенно говоря, запрещал общаться с «Ромочкой» на те самые «блябуду», которым он с Бяшей и учил малую после школы. Вот что это, скажите пожалуйста? «Любовь». «Сон». «Грех». «Печаль». «Счастье». «Тишина». «Ночь». «Боль». «Уныние». Просто какая-то… шарада, а не самоучитель юного писателя. И вот эту всю катавасию Антошке пришлось бы разрулить в кратчайшие сроки. Интересно, Олька-то тоже из подобного «набора» пишет, или у не по годам мудрой девчонки уже сложилось полное восприятие мира, подвластное разве что поэтам-серебряникам? Какие-то слова из списка, кажется, могли бы принадлежать Оле или олицетворять её как личность. Очень экстраординарную и неожиданно чувственную личность, надо заметить. Только какие? А вдруг это совсем не то, о чём Антон только что подумал? Вдруг словечки, имеющую эмоциональную окраску его младшей сестры, — по несмелому предположению, — на самом деле принадлежали кому-то из старших девочек; вроде Полины или самой Миланы. Всё равно попробовать стоило. Пока в голове снова звучал голос Миланы о «правильном русле поэзии», рука сама потянулась к ручке, впоследствии скользнув к белому, как январский снег, листу бумаги. Пара несмелых «закорючек» и «вензелей», — даже сейчас эстет в Антоне не дремал, не изменяя своей стилистике письма, — и вот уже вырисовались проявились первые строчки нового, непривычного для Петрова-среднего, творения. Обычно он тянулся к художественной выразительности, а литературные изыски ограничивались только школьной программой; а вот у Оли к этому времени в столе лежали «наработки» того самого, «юного писателя», — правда, не всегда позитивные.

Ночь, ожиданья холод;

Боль, снова я расколот,

Я ничего не вижу,

Сам себя я ненавижу.

С ужасом осознав, что пишет сейчас строчки из нашумевшей песни попсового исполнителя, — да и в «нормативный лексикон» сие творение не особо укладывалось, — Антон мгновенно скомкал лист и спрятал его в выдвижной ящик своего стола, решив, что выбросит или сожжёт потом. Но ничего другого и не приходило на ум, несмотря на то, что плагиатить чужое творчество было нехорошо. Наверное. Но ведь он-то и не присваивал текст песни себе, просто взял несколько строчек за основу; как шаблон, так сказать. — Ладно, попробуем что-нибудь дописать, — парень сказал, скорее, сам себе, чем репетировал «признание в вынужденном плагиате» перед девочками. Лист был невозможно помят, хоть строчки всё равно оставались читабельны. Но, во имя эстетики и собственных убеждений, Антон не собирался тащить с собой скомканную бумажульку; на коих любили писать, назло учителям, все хулиганы семидесятой школы. Хотя те просто не считали важным носить с собой тетради, а на упрёки учителей, — мол, «с этой бумажкой в туалет сходишь», — отвечали откровенным похуизмом. Видоизменённый фрагмент, — всё с той же «канвой» от Губина, — через пятнадцать минут лежал на письменном столе Тоши, а сам «соавтор» поймал себя на мысли, что писать стихи — довольно увлекательное занятие. Оля и Милана, — а возможно, и остальные участницы в лице его одноклассниц, вечно соперничающих между собой, — наверняка бы порадовались столь внезапному, бурному порыву «скрытного прозаика».

Ночь и ожиданья холод.

Снова чувствую боль, снова расколот.

Я ничего не вижу,

Сам себя я ненавижу

За то, что грешен я. Клянусь,

Любовью одурманен.

И в тишине, в звенящей пустоте сарая

Я прокричу тебе свои слова печали.

И знаю я, что это был лишь сон, —

Ужасный, жуткий, беспринципный.

Что заставляет нас с тобой всегда

Немедля приходить в уныние.

Но даже если так,

И даже если боль вернётся,

Прошу тебя, не уходи;

Ведь я желаю тебе счастья, солнце.

Начало положено, так сказать; но пора и честь знать. Время, неумолимо показывающее половину десятого, — а у него, между прочим, ещё конь не валялся домашка не сделана, — всё подстёгивало оставить жалкие попытки стать «великим поэтом» и, наконец, взяться за даже не начатую на сегодня домашнюю работу.

***

      А Оля, тем временем, совсем, кажется, расклеилась. Настолько, что напрочь забыла о своём домашнем, — не клубном, — задании сразу по всем предметам. Вот она, — тяжёлая форма подростковой депрессии, так упорно не замечаемая даже родными людьми, что уже дрыхли без задних ног в своей спальне, так и не расслышав Олиных «слов печали» и самообвинений девочки из-за, как ей стало казаться, неправильного проявления своих дружелюбных качеств.

***

      В который раз идя в школу через тёмный, густой лес, — ближе перебраться для родителей Петровых не было особого резона, — всю дорогу Антон пытался разузнать причину резкой смены настроения своей младшей сестры, но получал лишь сухие отголоски прогрессирующей депрессии некогда радостной и миролюбивой девчонки. А раньше, — тот же год назад, — Оля сама заводила милые, пусть и несколько бессвязные, беседы по пути в школу и обратно, весело щебеча и расспрашивая старшенького о прошедшем дне. «Клуб меняет людей. Теперь уж точно бесповоротно», — подумал Антон, не желая признаваться в своих «мрачных» мыслях Олечке, дабы ещё сильнее не вгонять малую в крайнюю степень тревожного расстройства. Если уж эти «привратницы судьбы» что-то сделают его Олюше, — именно его, не твоей, Миланочка, — он клянётся, что обязательно что-нибудь сделает в ответ. Пока не решил, что именно, но кара всегда воздастся в полной мере; об этом не беспокойтесь, милые девы.

***

      Новый, учебный день тянулся невыносимо медленно, — в противовес всем предыдущим, когда примерный хорошист, ставший отличником, только и делал, что пропадал в мире гипербол и элементарных частиц, напрочь забывая о переменах и звонках. Учёба была его отдушиной. Пока другие, — не будем тыкать пальцем, но, кажется, и так ясно, кто есть кто, — бесцеремонно носились по коридорам и кабинетам, бунтуя против несносных преподов, Антон всё больше втягивался в учебный процесс, намереваясь идти на красный диплом. Учёба, — причём, почти каждый предмет, важный для государственного экзамена, — подпитывали его, а клуб… отбирал последние силы. Тоха-то всего без году один день в нём, а уже задолбался, — и это было более, чем очевидно. Задолбался не писать стихи, неожиданно найдя в них новое хобби, нет. Дело было в другом. В сестре. Антон искренне не понимал, как это в одночасье его «крошка Олечка», — сущий ребёнок и ангел во плоти, — стала такой депрессивной и постепенно, сама того не осознавая, начала отдаляться даже от него, хотя всегда считала Антошу своим единственным и верным другом. Это было чертовски странно и абсолютно необычно для такого светлого и позитивного ребёнка, жизнь которого Оля перестала проживать, по меньшей мере, на протяжении целого года. Если не сказать, что она просто существовала, а не жила, как таковая.

***

      Наконец-то уроки подошли к концу, как бы странно это не выглядело для отличника, порывающегося скорее убежать, на радость Ромкиной банде. Шатен был просто вне себя от радости, осознав, что его «урок выживания» для Тохи прошёл успешно, — его главный ученик медленно, но верно, впитывал «наставления» самого главного и отбитого хулигана на «своём» районе. Но с друзьями-раскольниками, что уже договорились за Антона пойти втроём за гаражи и «попугать Бяшу», однако, блондин не пошёл, предпочтя своим «корешам» компанию уже знакомых, — и слишком хорошо, причём, — девочек. К тому же, вчера он им и своей сестрёнке почти пообещал, что останется и продолжит поддерживать их внешкольную деятельность. Да и Оля как обычно всё клубнично сияла, несказанно радуясь тому, что её любимый брат наконец-то нашёл своё призвание. Миссия по поиску хобби для лучшего, старшего брата прошла успешно, — даже если это было в ущерб младшей, что всю ночь провела в беспокойстве. Написание стихов, разумеется, выжимает все соки, но не настолько же… — Ну и вали, дамский угодник, — с каким-то омерзением пробубнил Рома, услышав несмелый отказ друга. Пока бурятёнок Бяшка был рядом, Пятифанов не мог себе позволить разобраться с «предателем» по-пацански. Да и мог ли вообще так поступить, чтобы не засовеститься опосля? Всё-таки кодекс чести… «Ну и валю», — про себя подумал Антон, пока шёл прямо по направлению к литературному клубу, куда его ещё вчера записали, так сказать, насильно. Однако, ему эта «авантюра» понравилась сильнее, чем бездумные гулянки с Пятифановской компашкой и куревом, которое, назло и к сожалению Ромы, Тоша до сих пор не принимал и не понимал. — Променял реальных пацанов на девчонок… предатель ты, товарищ Петров. Ну, и подумаешь, обиделись прям. А девчата, мало того, что литературой увлекаются, так ещё и слишком хорошо мне знакомы, — уже вслух, не замечая никого на своём пути, размышлял блондин, подходя к «месту встреч», что изменить было никак нельзя. Как и определённую страсть четверых, — а теперь и всех пятерых, — к литературному искусству. Замечтавшись о чём-то своём, — несмотря на то, что почти никого в коридоре после уроков уже не было, — Антон не заметил, как врезался в одну из своих одноклассниц; но это была не та спонтанная стычка с Катериной, когда в относительно далёком, шестом классе обидчик Сёмка притворился, что «случайно» толкнул бывшего новенького на заносчивую старосту. Да и самой Катюшки на горизонте не наблюдалось, а «объектом сцепления вагонов» неожиданно стала… Полина. — Ай, что это было? Ромка… — только и успела вскрикнуть брюнетка, уже предвкушающая столкновение интересов с Пятифановым и последующее негодование по поводу нерадивости хулигана. Но ожидания девушки, к её же счастью, не подтвердились; правда, Антошку она-таки немного напугала. — Не Ромка, — простодушно ответил Тоша, выпрямляясь и помогая Полине поправить её волосы, что немного разлетелись и стали сильнее пушиться, хотя выглядело это очень даже неплохо. Для Морозовой же, если это и звучало бы комплиментом, красота была на высшем уровне. Скрыть своё латентное беспокойство удалось без проблем, — это, видимо, у Петровых было в крови. — Тоша? — улыбнулась голубоглазая, немного смутившись. — Я-то уж думала, что ты забил на нас… Знаешь, Миланка всегда говорит, что наш клуб иногда кажется не таким уж идеальным, как она себе представляла. Но не можем же мы все беспрекословно выполнять её условия и создавать идиллию, учитывая наши разногласия, верно? Полина умолкла, но была права. Мила действительно, хоть и очень старалась, но не могла полностью обеспечить всем участницам необходимую безопасность, тщетно борясь с раздраями в их небольшом коллективе. И Катя-сплетница, немного остепенившаяся со временем, тут была не при чём. Важинская изо всех сил старалась поддерживать в клубе атмосферу той самой, «Олиной дружбы». Иногда проводила фестивали творчества, когда дело касалось чтения внутри школы, в актовом зале; в чём активно принимала участие и сама Петрова, стараясь абстрагироваться от последних событий в её жизни. Но всего было недостаточно, — Оля всё ещё не была счастлива на сто процентов. Неизвестно почему, но даже самая младшая в коллективе доселе не рассказывала истинной природы своей депрессивности; кроме того, что поведала однажды Милане, пока девочки были в клубе вдвоём.       Слишком было всё запутано, и Антону начинало казаться, что круг вокруг его маленькой принцессы постепенно сужается до невозможности. Самое страшное в этой ситуации, как бы того не хотелось любящему брату, было то, что он никак не мог повлиять на происходящее, — хотя безумно хотелось помочь сестрёнке. Но незнание проблемы на корню только путало и больше запугивало его, пока Оленьке, возможно, что-то угрожало. Не просто так ведь случилась та, вчерашняя истерика, — а ведь и она не впервые проявилась. Просто в те разы он был ещё более неосведомлённым; в то время, как родители уже начинали понимать, что младшая дочь просто хочет внимания, как и все дети. Не все… Антон вообще этого внимания всегда старался избегать, боясь новых конфликтов. Да и истинная причина истерик сестры-близняшки, — за которые ей было, как всегда, стыдно, — явно была в другом. — Не можете, конечно, — против своей воли согласился блондин, — особенно если брать во внимание ту же Катюху. Оба невольно засмеялись: могли себе позволить, пока Катьки не было, либо же девушка уже была в классе. Но тогда обоим пришлось бы молиться, чтобы Смирнова, зачитавшись мангой, просто не расслышала их «сплетен за дверью», чем и сама ранее успешно занималась. — Кстати, ты написал поэму? — выдохнула Полина, словно и сама могла забыть о необходимой деятельности. Благо, организованность девушки не позволила ей это сделать, как бы Морозова того не хотела внезапно. — Да так, хренотень какую-то настрочил, — смущённо пробормотал Антон, отводя взгляд, чтобы снова не раскраснеться. — Ромео наш получше бы что-нибудь придумал. — Ты это сейчас так неудачно пошутил или всерьёз этого придурка воспринимаешь? — Полина, мгновенно изменившись в лице, даже шарахнулась от такого прямого заявления ей в лицо. Ромку она недолюбливала аж с шестого класса, и это давно перестало быть секретом даже для самого Пятифана. — Эм, наверное? — полуспросил Антон, ещё не до конца осмыслив свою, ранее сказанную фразу. Брюнетка снова глубоко вдохнула и выдохнула, явно тоже волнуясь и теряясь при столь тесном «контакте». — Ладно, пойдём уже в клуб, а то все заждались уже, — предложила Полина, неожиданно беря зеленоглазого за руку. Но жест доброй воли, как и сама рука девушки, был невероятно нежным и тёплым. Снова придётся молиться, чтобы ревнивая до чёртиков Катюшка всё неправильно поняла и не взяла на свой счёт.

***

      Дверь в класс тихонько скрипнула, — так же, как и впервые сюда вошла Поля, увидевшая пригласительный буклет, променяв музыку на литературу, — и на пороге показались «запоздалые» участники увлекательной дискуссии. Тут даже Оля, со своей вечной любовью к опозданиям, которая прилипла к девочке не по своей воле, опять-таки, — проигрывала; хотя, если брат не поведёт её в школу вовремя, могла вполне заявиться уроку к третьему — на радость тому же Ромке с «плохим влиянием». Но клубную активность, по крайней мере, Олюша не пропустила бы: всё ради лучшего президента литературного клуба. — О, явились-не запылились, — а вот Смирнова, похоже, была не особо рада их появлению, да ещё и мило держащихся за ручку. — Кать, сидишь в своём углу, мангу читаешь, ну и читай себе на здоровье, — умело избежав назревающего конфликта, ответила Полина, знающая одноклассницу как облупленную. — Манга тоже ведь литература, верно? Катя хотела было что-то оспорить, картинно встать на дыбы… но послушалась более старшей по разуму, покорно продолжив листать небольшой томик любимых «комиксов», как ранее её мангу называла Полинка, искренне не понимающая, как «совсем невесёлые картинки», — манга, очевидно, была трагикомического содержания, — могут быть познавательны. Но это уж самой Кате решать; по её уму-разуму, так сказать… — Ура, ты всё-таки вернулся! — Мила тут же бросилась обниматься и, если бы не находилась в окружении кучи девчонок, Тошиных одноклассниц и сестры, непременно бы расцеловала своего давнего знакомого. — А я говорила, что литература притягивает, просто нужно найти в себе силы и талант. Кстати, нашёл-то? В смысле, написал? Рыжеволосая хитро заморгала, ожидая свежего стихотворения, словно подачки. — С кем первым поделишься? — С Олей… если ты не против, конечно, — засомневался вдруг Антон; но сестра, пожалуй, была единственной, кто мог оценить его творение непредвзято, со всей чистотой души. — Всё-таки она весь вечер в неведении пробыла, я её понимаю. Самому хотелось наконец прочесть шедевр моей милой сестрички. Оля, услышав слова одобрения, засмущалась и тихо хихикнула. — Не против, конечно, — улыбнулась Милана, чуть отступая назад, к только что подошедшей Полине. — О-о, вы такие миленькие, я сейчас умру! Всё-всё, не мешаю вам, наслаждайтесь долгожданным обменом поэмами. Удаляюсь. «Удаляюсь» — она сказала? Что здесь происходит? По крайней мере, радость была налицо, — снова сияющая Оля, невзирая на её непослушные, слегка выбивающиеся вихры, находилась в предвкушении от стихотворения брата; готовясь продемонстрировать своё, которое писала вчера ночью, — почти забыв о нём под действием внутренней усталости, — ценой своего сна и голода. Стихотворение Оли было следующим:

Дорогие солнца лучики,

То, как ваш свет через шторы утром проходит,

Даёт мне понять, что вы скучали по мне.

Вы целуете меня в лобик, помогая с постели подняться скорей.

И глаза открыть, если сонливость с них долго не сходит.

Вы просите меня поиграть вместе с вами?

Верите, что дождливый день прогнать я смогу?

Я гляжу наверх: гладь да синева под небесами.

Вам я тоже верю, по секрету скажу.

Если бы не вы, я бы спала дни и ночи.

Но я не сержусь,

Только вот кушать хочется очень.

Листочек, на котором девочка писала свой шедеврик, тщательно выводя каждое слово, был немного смят, — а он ещё переживал, что его сочтут за неряху, — и весь усыпан крошками от печенья. Ела за рабочим столом? Ох, уж эта литературная деятельность творческих людей… ни минуты покоя и нормального ужина. Особенно для Оли. — Опять нормально не кушала? — сделав акцент на последней строчке из Олиной поэмы, уточнил заботливый брат. — Нормально — это как? — переспросила Оля, от смущения состыковав два указательных пальчика. Этот жест девочка, возможно, могла бы подсмотреть в каких-нибудь японских анимациях. Не нужно строить вселенские теории заговора, чтобы понять, что Оленька действительно стала плохо спать и есть. Даже весь её внешний вид, — небрежно застёгнутые пуговицы на белой блузке и нерасчёсанные до конца волосы, — буквально кричал об этом. За эту, казалось бы, маленькую оплошность девушку успела немного отчитать Милана, пока Тоша где-то «развлекался» с Полиной и пропустил начало своего первого, клубного собрания, несмотря на относительно недавнее пришествие других девочек. — Оль, я же переживаю, — забеспокоился Антон, помогая младшей аккуратно застегнуть пару пуговиц на её блузке. Остальные сестрёнка не далась «исправить», надув губки и сказав, что не маленькая уже. — У тебя ведь депрессия. Даже не смей этого отрицать. Вон, даже расчёсываться, поди, забыла как. Оля нахмурила бровки, но всё равно дала любящему брату слегка поправить её разлохмаченные, белокурые волосы, схожие с волосами Рапунцель, если та была бы альбиноской. Правда, в конце принцесса всё же отрезала свою, сияющую во мраке ночи, гордость; но даже по действием сильнейшего, подавленного состояния Оля не намерена была прощаться с пушистыми, как январский снег, волосами, хоть уже и действительно слегка подзабивала на опрятность. Верный признак… нет, простите, даже думать об этом противно, что там представлять. — Ты прав, — понуря голову, тихо пробубнила Оленька, чтобы Катя или Полина случайно не подслушали. — Я Милане рассказывала несколько месяцев назад, когда она только-только организовала свой клуб. Мне не хотелось бы, чтобы мой негатив передавался и вам. Особенно тебе, Тош, омрачая твою светлую голову. Бояться было нечего, обе были увлечены чтением; правда, абсолютно разных жанров. Одна тащилась по манге, другая зачитывалась тоскливыми романами, а третья… третья, — и это была его сестра, — сама и проживала эти самые, тоскливые периоды, достойные, на самом деле, премии «Оскар» за лучшую депрессивную роль, хотя это было далеко не кино. — Нет, Оль, ты не поняла, — старший брат посмел всё же поспорить в более мягкой форме. — Я правда очень за тебя переживаю, невзирая на пассивность наших родителей. И мне кажется, что литературный клуб отнимает у тебя последние силы. Посмотри на себя: ты даже опаздывать начала, хотя раньше организованной была, и завтраки пропускать. А это ведь вредно для организма и ментального здоровья в целом. — Ой, да перестань, — отмахнулась белокурая, явно не одобрив наплыв психологической помощи от родного брата. — Будто сам никогда не опаздывал. И от еды не убегал. — Не опаздывал, — честно заметил Антон, не припоминая ни одного случая с опозданием в школу на своей практике. — А с питанием сам разберусь, ты главное хоть сама кушай вовремя, чтобы потом стихи с голодухи не писать. Оля заметно усмехнулась, а это был добрый знак. До поры, до времени… — Дай хоть твой стих прочесть, интересно же всё-таки, — вот и блеск в зелёных глазках возвращается; вот бы он чаще появлялся. — Вот, держи, — ещё не до конца понимая значимость своего творения, — очевидно, что девочки, посвятившие пару месяцев написанию будоражащих поэм, лучше разбирались в правильности слога, — Антон неуверенно передал сестре аккуратно сложенный лист из блокнота. Брат уже знал, что Оля тоже тайком вырывала листы из его, личного блокнота, но обижаться в этой ситуации было бы крайне глупо и невежественно. — Не думаю, что смогу переплюнуть твою оду имени голода. Оля запрыгала от счастья, заслышав новую порцию похвалы, невольно вызывая улыбку и у старшего. — Милана сказала, что у каждого есть талант, просто его нужно правильно направить! И ведь не поспоришь. Да и разве так уж плохо для первой в своей жизни «пробы пера» воспользоваться чьим-то шаблоном, дабы немного его приукрасить от себя? В противовес младшей, стихотворение Антона казалось идеалом всея эстетики; Милана и Катерина, извечные «музы» этой самой эстетики, непременно одобрили бы, правда, каждая по-своему. Полинка бы просто, наверное, без лишних слов кратко похвалила бы одноклассника, пообещав очередную встречу после школьных и клубных занятий.

Ночь и ожиданья холод.

Снова чувствую боль, снова расколот.

Я ничего не вижу,

Сам себя я ненавижу

За то, что грешен я. Клянусь,

Любовью одурманен.

И в тишине, в звенящей пустоте сарая

Я прокричу тебе свои слова печали.

И знаю я, что это был лишь сон, —

Ужасный, жуткий, беспринципный.

Что заставляет нас с тобой всегда

Немедля приходить в уныние.

Но даже если так,

И даже если боль вернётся,

Прошу тебя, не уходи;

Ведь я желаю тебе счастья, солнце.

— Воу, это же просто шедевр! — Оля, как всегда, была богата на эмоции и ценила нечужой труд не особо профессионально и несколько субъективно. На то она сестра родная, чтобы отбросить ненужную, как ей казалось, предвзятость и высказать те чувства, которые, как девочка всегда думала, действительно хочет услышать оппонент, дабы ненароком не обидеть его. — Да ладно, ерунда какая-то, — простодушно отмахнулся блондин, желая услышать более «конструктивные» замечания; старшему всегда необходима была сугубо объективная оценка действительности, а то ведь так и загордиться можно. Или как Ольга — стать безотказным, кого накроет волной всепоглощающее чувство неопределённости и непрошеной самоиронии. — Ты лучше скажи, как сама-то смогла написать столь подробное изложение действительности? Оля смутилась и на секунду задумалась, сменив свою милость на показную деловитость. — Вдруг озарило! — простодушно ответила младшая, перебирая между пальчиками шелковистые волосы, имитируя тем самым «расчёсывание»; за что и «отчитала» её в лёгкой форме Важинская. По правде говоря, Тоша, несомненно, заметил «неподобающий вид» своей сестрёнки ещё по пути в школу, но последняя была настолько поглощена своими внутренними переживаниями, что ему показалось, спроси он подробнее про резкое нежелание девочки ухаживать за собой, — Оля бы снова закатила истерику, и прямо на улице. Когда человеку нездоровится ментально, лишний раз лучше не докапываться с расспросами, а просто подойти, обнять и пообещать, что всё будет хорошо, — даже если это будет звучать слегка лицемерно. Но это лучше, чем беспонтовое игнорирование. Собственно говоря, Тоша так и сделал в следующую минуту, крепче прижимая маленькую сестрёнку к себе и впитывая неземное тепло её крохотного тела; будто боялся, что когда-нибудь его Снегурочка просто растает.

***

      После небольшой самодеятельности участниц клуба, рассевшихся по углам со своей литературой, — но, видимо, этим они и занимались помимо делёжа своими творениями, — было принято решение отпустить «новобранца» с богом, писать новые поэмы. Катя не особо-то и желала читать писанину одноклассника и объекта своих ранних насмешек, всё ещё думая, что кроме «психоделики» Тоша ничего написать не может. А Полина… просто была уверена, что любое произведение, которое бы он не написал, — всегда получится замечательным и выверенным, со всей правильностью постановки знаков препинания; чем иногда не могла блеснуть даже, казалось бы, вынужденная отличница Катерина. А может, это у неё стиль письма такой был, кто ж знает эту зеленоглазую змею, — хотя зеленоглазых в этом клубе было более, чем достаточно. Олю, явно спешившую домой под предлогом «заняться основными уроками помимо потрясающей, литературной деятельности» с наставления самого лучшего, старшего братишки, — благосклонно отпустили, предупредив о скором клубном фестивале и необходимой подготовки к нему. Старшего тоже задерживать не стали; однако Милана всё равно хотела оценить его стихотворение, — не зря же всё-таки «домашнее задание» задавала. — Это ведь прекрасно! Слог довольно интересен, больше похоже на прозу, но я ведь сама попросила писать в свободной форме. Ты знаешь, Поля у нас тоже большая любительница прозы, поэтому вам точно есть что вместе обсудить. «Да мы и так много чего обсуждали на протяжении трёх с половиной лет, просто ты этого не знала, Милочка» — хотелось заметить Антону, но вместе того, чтобы палить контору, блондин просто смущённо поблагодарил Милану за справедливую оценку, — Оля явно отнеслась слишком уж предсказуемо к творчеству своего брата, — и, попрощавшись с оставшимися допоздна девочками, поспешил домой — проверить, не натворила ли чего Олька такого, что может колоссально навредить ей и не здоровью. Зато сама Милана, поделившаяся своим стихотворением в ответ, настолько поразила тихоню Антона дл глубины его заячьей души, что последующие часы, с момента пребывания на первом собрании клуба, он только и думал об этом «свободном слоге», пестрящем крайней экспрессией.

«Дыра в стене

Это не могла сделать я.

Видишь, шпаклёвка выступает сюда?

Шумный сосед? Парень сердитый? Мне не узнать. И дом был закрытый.

Я заглянула внутрь, узнать в чём причина.

Нет! Я ослепла! Испорчена, как фотоплёнка на солнце.

Но уже слишком поздно.

Выжжена картина бессмысленная в сетчатке глаз, её не вывести больше.

От обычной маленькой дырочки, что не была слишком яркой.

Но была глубокой такой, что меня поглотила залпом.

Тянулась, бесконечно уходя, во всё и вся.

Дыра возможностей, которым нет конца

И я осознала, что смотрела не внутрь.

Я выглянула наружу, поняв всё про себя.

А он, с другой стороны, глядел на меня.»

Весьма странное, но, надо отдать должное, неплохая стихотворная форма. Под стать каким-нибудь Цветаевым или Ахматовым, — те тоже писали о неразделённой любви, сдабривая свои рукописи обильным количеством эпических терминов и фразеологизмов. Милана, только не говори, что ты — ещё одна жертва философии тревожно-депрессивного расстройства; и тебе, наравне с Ольгой, необходима срочная, сердечная помощь, — возможно, даже медикаментозная. Куда ни глянь — одни шизоиды да депрессоиды. Так и живём.

***

      Следующий день, — день подготовки к фестивалю «народного творчества», — не прошёл даже мимо новобранца в литературном клубе. Как-никак, единственное, что пока от Антошки требовалось, — своевременное написание стихов, которое он умело сочетал с выполнением домашней работы, очень даже скоренько решая сложные, алгебраические задачки с логарифмами и каким-то чудом избегая написания этих самых задач в канве очередного стихотворения для Миланиного клуба. Снова и снова летели минуты, часы, проведённые в аудиториях, — и всё ощущалось чувством невнятного дежавю, будто такое уже было не впервые. Конечно, не впервые, — ведь одна из трёх девочек, — если не брать во внимание сестру, — была очень хорошо знакома Антону по старой школе, оставленной в прошлом. Но прошлое, как известно, никогда не отпускает. Как и её стих, написанный и предоставленный в равноценный обмен, — Милана даже искренне восхитилась красноречию Петрова, выраженному в его поэме в первый день, — что до сих пор завис в голове, имел тот самый эффект «эйфории» и не желал покидать его светлый разум. Но новый день пребывания в литературном клубе принёс не только новые стихи, но и кучу пугающих, неразрешённых конфликтов, — хотя для Смирновой и Морозовой словесные перепалки были в порядке вещей.

***

— Катя, я же тебе сказала, что не должен стих быть столь экспрессивным! Нужно видеть грань между осознанием и безрассудством. — Не кричи на меня, Полиночка! — огрызалась в своей привычной манере Екатерина, явно оскорблённая нелестными высказываниями одноклассницы о её творчестве. — Сама вон какой бред сумасшедшего пишешь! Да тебя в психушку нужно сдать за такую, как ты выражаешься, экспрессивность. Полина, оскорблённая и униженная не меньше, демонстративно отвернулась, не желая подливать масла в и без того разгоревшийся костёр ненависти друг к другу. — Экспрессивность, Катенька, это ты сама, — безразлично проговорила брюнетка, тихо вздохнув. — Я же пишу о действительности. — Ага, заметно, — съязвила Смирнова. — Про енотов каких-то строчишь себе, надеясь, что твой «Ромео недоделанный» тебя заметит. Да только не нужны ему твои стишки позорные, дорогуша. — Ты про кого, про Ромку? — не поняла Полина. — Нет, Кать, у нас с ним всё кончено. Как и он сам. И стихи такому ублюдку я писать точно не собираюсь. Катя презрительно фыркнула. — Опять ничего не поняла, глупая Полиночка, — блондинка, почувствовав сомнения насчёт себя самой, стала нервно теребить титульный лист своей манги. — Ромашка наш и мне нахрен не сдался. Я про Антошку. То-то я смотрю, как заглядываться ты на него стала. И, повторюсь, твой бред суицидника его явно не впечатлит. Катя ревновала, и это было вполне очевидно. А ещё позволяла себе ругаться, находясь в «священных» стенах всея литературного клуба, — за такое Милана бы непременно по шее дала, если бы услышала. Даже тот же Есенин, — царствие ему небесное, — изъяснялся хоть и матерным языком, но в своих стихах никого ни к кому не ревновал, а посылать умел даже весьма «культурно». Смирновой ещё расти и расти до великих умов. Не факт, что староста вообще продолжит это дело, покуда в клубе «торчит» неугодная Полиночка. — Что вы тут спорите? — Тоша, как всегда вовремя, смог немного усмирить разбушевавшуюся бурю эмоций девочек, воздух от перепалок которых, казалось, был наэлектризован даже в другом крыле школы. — Опять мангу, что ли, не поделили? Или Полинкины стихи тебя выбесили, Катюш? — Ничего не случилось, Петров, иди, куда шёл, — надменно фыркнула Катерина, на всякий случай убирая стопку манги подальше. Прямо-таки видно, что ничего, дорогая Екатерина. Оры ваши аж на весь посёлок, наверное, стояли. — Да я вообще-то сюда и шёл, — опомнился вдруг Антон, намереваясь продемонстрировать своё второе стихотворение Полине, для начала. Слово «енот», вскользь упомянутое Катей, не могло не заинтересовать любителя милых зверушек. Учитывая то, что эти самые «зверушки» присутствовали в его снах аж с шестого класса, только в пугающих образах. — Отлично, — оживилась Полина, — отрадно слышать, что ты не собираешься бросать наше общее дело. А то Катюшка первое время даже уйти пыталась, но, понимаешь ли, литературный клуб никого так просто не отпускает. Попав сюда один раз — никогда не уйдёшь. Да и не захочешь. Понятно теперь, почему Олю не отпускают далеко и надолго, — явно не сама девушка, страдающая с недавних пор тяжёлой формой депрессии, по доброй воле не спит ночами, обманывает всех и вся в состоявшемся завтраке и клянчит тем же обманом вкусняшки, о которых даже в своих стихах пишет. Как и подумал Антон ранее, — клуб не отпускает. Ни за что. — Ты меня слушаешь? — немного оскорблённая после Катиной издёвки, Полина тревожно махала рукой перед лицом одноклассника, призывая его спуститься «с небес на землю». — Давай лучше поэмы друг другу продемонстрируем. Брюнетка потянулась к своей книге в красном переплёте, — на вид недешёвой и эксклюзивной, — между страничек которой заложила тонкий листок, аккуратно вырванный из тетради, который быстро передала Антону, чтобы не давать лишнего повода для осуждения той же Смирновой. Потрясающе ровный, напоминающий заполненную ею анкету в шестом классе, — под стать самой хозяйке, — витиеватый почерк Полины сразу бросился в глаза, доставляя некоторое, эстетическое удовольствие.

Енот

История эта случилась поздно ночью, когда бутербродами перекусить мне захотелось очень.

Мое внимание привлёк енот, он за окном шнырял, проворный словно кот.

Как помню сейчас, свои странные наклонности я заметила в первый раз.

Кусочком хлеба я с енотом поделилась, подсознание мое с последствиями смирилось.

Осознало оно, что, набив живот, ещё не раз ко мне придёт енот.

Пленяющая красота ножа первым симптомом была.

Хлеба куски — моего любопытства тиски.

Зверёк — соблазна исток.

По мере того, как росла луна, всё больше света отражалось от лезвия ножа.

Того же света, что мерцал в пушистого моего друга глазах.

Я режу хлеб, свеж и мягок он. Полосатый зверёк всё сильнее возбуждён.

Или, возможно, то мои эмоции беспокойные, спроецированные на енота довольного.

Енот стал упрям, за мной теперь следует по пятам.

Или как ещё можно сказать, мы в компании друг друга привыкли пребывать.

Аппетит зверька растёт день ото дня, мой хлеб выручает во все времена.

Каждый раз, как ножик разрезает хлеба, енот в возбуждении скачет туда-сюда.

Кровь приливает, классический рефлекс Павлова в силу вступает.

Режу хлеб не спеша, раз сыт енот, довольна и я.

— Ну, что думаешь? — сгорая от нетерпения, протараторила Полина, позже обвинив саму себя в повышении тона, когда девушка обычно разговаривала тихо и размеренно. Но лишь на людях. — Не слишком ли экспрессивно? Милана говорит, что меня весьма сложный слог, хоть я так и не считаю. — Что ты, нет, конечно, — честно ответил Антон, — для Кати тебе ещё далеко. В смысле, ты намного лучше нашей старосты; не уверен, что она может написать что-то стоящее, кроме ревностной оды, смешанной с детско-наивными терминами. В этом плане моя Оля даже рассудительнее кажется. Последние пару фраз он намеренно сказал тише, на ушко Морозовой; но Катя, казалось, так зачиталась очередной мангой, что ей было кристаллически плевать на происходящее вокруг неё. И слава богу. — Да? — Полина просияла. — Спасибо тебе, ты настоящий друг. А теперь, если позволишь, я прочту твою «экспрессию».

***

      Второе стихотворение, — но явно уже даже не десятое за время нахождения девушки в своём клубе, — Миланы для Тоши приобрело новую тональность; хотя, казалось, для девушки, вдохновляющей всю школу поболя́ той же Полины, — подобное самовыражение было обыденным делом.

Цвета, они не останавливаются.

Яркие, прекрасные цвета

Мерцают, взрываются, пронзают

Красный, зеленый, синий

Бесконечная

какофония

Бессмысленного

шума.

Шум, он не прекращается.

Безумные, грохочущие волны

Пищат, визжат, пронзают

Синус, косинус, тангенс

Как играть с пластинкой на диджей-вертушке.

Как проигрывать винил на холодной пицце.

Бесконечный

стих

Бессмыслицы.

Загрузи меня

Что она там Полине про экспрессию говорила? Сама вон, в какую-то какофонию играет, хотя прекрасно должна была выучить, — находясь с Морозовой в одном «котле» около месяца, — что последней подобное выражение звуков не очень нравится; особенно если дело касается музыки, которую скрипачка беспрецендентно променяла на стихотворную деятельность. Шило на мыло, так сказать. Сухо, мрачно, — но как раз в духе самой Полины.

***

      Катя, наконец, усмирив своего внутреннего демонёнка, тоже не могла остаться в стороне. Но делиться поэмой, — даже если девочки втихую посмеивались над творчеством Смирновой, считая её стихи «абстрактным мышлением», — блондинка хотела лишь по своим убеждениям, не прогибаясь под систему президентки клуба.

Завтрашний день будет ярче со мною рядом.

Но, если сегодняшний — мрачный, я тоже прихожу в упадок.

Меланхолия моя уже не так глубока.

Потому что ты сейчас глядишь на меня.

Говорю громче всех, когда что-то сказать хочу,

Но не выйдут мои чувства пусть я даже их прокричу!

В моих словах уже не видна пустота,

Потому что ты сейчас слушаешь меня.

Когда есть что-то надо мной, я к звёздам тянусь

Но бываю слаба, и тогда успехов я не добьюсь.

Зато силы наполняют меня рекой,

Потому что ты сидишь рядом со мной.

Непоколебимой была моя вера в себя.

Но что делать, коль на осколки разлетелась она?

Моя вера стала намного сильней

Потому что ты смог довериться мне.

Перо моё — строгий критик собственных чувств.

Я такой себе писатель, но у меня есть вкус.

Стихи мои звучат гораздо милее,

Потому что ты сейчас думаешь обо мне.

Потому что ты, потому что ты, потому что ты.

«Потому что я что?» — Антон до сих пор не мог понять истинного послания одноклассницы, однако, спорить с «приверженницей» той самой экспрессивности, в которой её обвинила Морозова, не стал. Себе дороже. Зато в ответ на стихотворение Тоши, — которое, вообще-то, предназначалось для Полины, но Катька приняла это «священнописание» на свой счёт, — Смирнова как-то сдавленно заулыбалась, боясь показаться излишне «экспрессивной» после Полининого упрёка, ставшего для блондинки болезненным.

***

      Сегодня Антон, на удивление, уделил сестре меньше всего внимания, — но девочка вроде бы не расстроилась. Либо очень хорошо скрывала свою обиду, научившись справляться с эмоциями за последний год. Зато когда Оля предоставила на прочтение свою поэму, в глаза сразу бросился не просто скомканный лист, испещрённый мелким, но приятным почерком Петровой-младшей; клочок бумаги, — снова из братишкиного блокнота, ибо своего у Оли пока не было в силу недостаточности финансов, — почему-то оказался испачкан буровато-алыми пятнами… крови?

Бутылочки

Я снимаю свой скальп, как крышку с коробки печенья.

Там всех моих снов тайное место хранение.

Они как шарики света, в корзинке котята, забавные кексы

Рукой я внутрь залезла поглубже, сковырнула один:

На ощупь он тёплый и колючий немного.

Но нельзя время тратить! В бутылку на сохранность его сразу же надо доставить.

А бутылку я ставлю на полку, где все остальные стоят.

Счастливые мысли, счастливые мысли, счастливые мысли в бутылочках в ряд.

Моя коллекция позволяет много друзей заводить.

Каждая бутылочка может любую проблему решить.

Бывает так, что мой друг неважно чувствует себя.

Бутылочка спускается вниз, на помощь приходя.

Ночь за ночь ещё больше слов.

Друг за другом, ещё больше бутыльков.

Всё ниже и ниже мои пальцы опускаются.

Будто в боре тёмном сквозь чащу пробираются.

Роют и скребут.

Пока шарик не найдут.

Я сдуваю пыль с бутылочных крышек.

Не выглядит так, что срок годности вышел.

Моей пустой полки нужно ещё.

Мои друзья глядят сквозь двери окно.

Наконец всё готово. Я открываю, впуская друзей.

Заходят они торопливо. Хотят мои бутылочки скорей?

Одну за другой я лихорадочно достаю с полки.

Раздаю всем друзьям, никого не обделив.

Каждую бутылку, всю полку опустошив.

Но каждый раз, из рук их выпуская, о кафель под ногами стукались они.

Счастливые мысли, счастливые мысли, счастливые мысли

Разлетелись на осколки во все уголки.

Для моих не улыбчивых друзей они предназначались.

Те все кричат, просят что-то, отчаясь.

Но всё, что слышу я, — эхо, эхо, эхо.

В своей голове.

Стихотворение казалось не просто депрессивным и отчуждённым, — даже милая строфа про «котят и кексы» не спасала, — но и было каким-то… запачканным? Алые, местами уже запёкшиеся, пятна, расползшиеся по всему листу, что был немного измят, — видимо, вследствие сильнейшего стресса, — невольно натолкнули Антона на мысль о… самоистязании? «Оля, ты… не можешь так поступить. Не имеешь права», — пронеслось в голове у Антона, но он просто продолжил вчитываться в почти предсмертные строки, искренне надеясь, что всё это неправда. Кровь, что ты якобы оставила на бледном, скомканном листе, — не должна быть причиной и следствием тяжёлого состояния, на основании которого ты готова прекратить свою жизнь. Эта кровь… вообще не должна была вытекать из твоих нежных, тонких запястий, — или что ты там порезала в момент своей «слабости». — Оль, у тебя точно всё хорошо? На этот раз страх за сестру был не просто конструктивным, — тревога, кажется, передавалась и старшему. — Лучше и быть не может! — соврала Оля в своей привычной, отточенной месяцами манере. — Знаешь, Тош, я поняла одну, очень важную деталь. Я буду писать стихи до конца своей жизни! Клянусь маминым сердцем! Мир взаимопонимания с сестрой, выстроенный годами, в следующую секунду рухнул. Даже не хотелось спорить по поводу запрета на «греховную» клятву, — это попросту было неуместно сейчас. — Чт… что ты сейчас сказала? — немного отойдя от ступора, тихо переспросил блондин, всё ещё сжимая в руках Олину «исповедь». — Ты всё правильно услышал, братуха, — хихикнула Оля, для отвода глаз стараясь подражать Ромкиной интонации. Научил-таки… — Я неожиданно нашла себя в новом деле, и мне оно очень понравилось. Ну же, дай мне скорее свой стих, хочу его оценить. Как ты говоришь, кот… струк… тивно. — Конструктивно, — поправил Антон, стараясь отвлечься от шквала депрессивных эмоций. — Да, именно, — лучезарно улыбнулась близняшка, чуть ли не силой вырывая лист со стихотворением из рук брата, который достал своё новое «творение» без особого энтузиазма…