Часть 2

Кабинет генерального менеджера "Акул Политеха" был воплощением его владельца: дорогой, строгий, с видом на реку и безупречно чистыми линиями. Казанцев сидел за массивным дубовым столом, просматривая документы о трансфере молодого, но перспективного игрока. За окном шёл медленный, осенний дождь, добавляя серых красок в его жизнь. Его жена, Настя, была в роддоме. Она родила мальчика неделю назад. Всё прошло гладко, в соответствии с планом. Ребёнок носил его фамилию, Казанцев. Это был ещё один шаг на пути к полному влиянию, узел, завязывающий его с могущественной семьей Гордеевых. — Роды прошли успешно, Вадим Юрьевич. Поздравляю вас, — раздался в трубке чуть липкий, подобострастный голос секретаря его тестя. — Спасибо. Завтра я заеду, — ответил Казанцев, не меняя тона. Он положил трубку. Поздравления. Радость. Отец. Вадим Юрьевич устало потер переносицу. Никакой радости. Никакой гордости. Только холодное, отточенное удовлетворение от выполненной миссии. Он принял этого ребёнка. Дал ему своё имя. Но он не чувствовал себя отцом. Он чувствовал себя голубоглазым актёром в спектакле, который сам же и поставил, чтобы отомстить единственной зрительнице. — Наденька... — вырвалось у него в тишине кабинета, и это имя прозвучало, как треснувшее стекло. Он взял рамку с фотографией, стоящую на столе. На ней была Настя. Красивая, милая, но совершенно чужая. Он дал ей фамилию. Дал ей статус. И получил за это влияние. Всё по расчету. Он вспомнил Орлову. Вспомнил нежные ночи, когда она, жесткая и непробиваемая на работе, таяла в его руках. Вспомнил, как она называла его Вадик. «Прощай, Надежда. Надежды больше нет,» — его слова, брошенные ей в лицо на свадьбе, были самым блестящим и самым глупым поступком в его жизни. Он думал, что разрушит её. А разрушил себя. Казанцев откинулся на спинку кресла. Его голубые глаза смотрели в потолок, и в них не было ни капли триумфа. Он стал генеральным менеджером «Акул Политеха», но навсегда остался на побегушках у своей собственной гордыни. Он протянул руку и открыл ящик. В самом дальнем углу лежал старый, потрепанный блокнот. Блокнот, который вела Орлова, записывая свои мысли и планы, когда они работали вместе, когда они были... блистательной парой. Он украл его перед их окончательным разрывом. Как трофей. Или как якорь. Он осторожно провёл пальцем по обложке. Даже сейчас, спустя два года, он не мог отказаться от этой малой части её. Надежда Ивановна сидела на полу в гостиной, окруженная детскими кубиками. Кареглазая выглядела по-прежнему безупречно — строгий шелковый халат, собранные в пучок волосы. Но под глазами залегли тонкие тени. Это были тени ночных бдений, тени материнства, которое ей подарил человек, от которого она едва не отказалась. Маленький Артём спал, уткнувшись ей в бедро. Его дыхание было ровным и тёплым, и это тепло было единственным, что согревало её последние два года. — Ты спасение моё, мой хороший, — прошептала она, гладя его по волосам. Её брат, Дмитрий был прав. Если бы она тогда, в трагическом оцепенении, сделала аборт, её жизнь превратилась бы в ледяную пустыню. — Ты решила, что из нас ты самая умная. Она не была умной. Она была глупой. Глупой от амбиций, глупой от желания доказать ему, что она стоит больше, чем роль его союзницы. Она хотела быть равной, а стала его противником, проигравшим в любви. С Георгием они давно развелись. Она была влиятельной женщиной, но единственным, кого она по-настоящему любила, был этот спящий малыш, в котором билось сердце Вадима Казанцева. — Какая ты, моя Надюша, упрямая, — вспоминала она его ласковые слова. Она встала и подошла к зеркалу. Увидела в отражении строгое, усталое лицо. Но в этот момент её мысли прервал звонок мобильного. Номер был рабочий, из Федерации. — Слушаю, — её голос мгновенно стал стальным. — Надежда Ивановна, мы получили официальный запрос от «Акул Политеха». Генеральный менеджер Казанцев требует немедленной встречи с вами. Он настаивает на личной беседе по поводу поправок в регламент молодежной лиги. Сердце Надежды пропустило удар. Два года. Два года тишины. И вот — он возвращается, требуя аудиенции. — Когда? — её голос едва дрожал. — Завтра утром, в десять, в вашем кабинете. Он настаивает на том, что это должно быть на Вашей территории. Он всегда играл. Даже его приход — это игра. Он требовал прийти к ней, чтобы показать, что она всё-таки поднялась. Или чтобы показать, что он, "Голубоглазый Генерал", в любой момент может вторгнуться в её жизнь. — Хорошо, — ответила кареглазая. — Организуйте. Она положила трубку. Завтра она снова увидит его голубые глаза. Глаза, которые любили её и которые убили её надежду. Утро было холодным. Надежда специально надела строгий, темно-синий костюм, идеально подобранный и такой же непробиваемый, как её репутация. Она ждала. Ждала, как хищник. Впервые за два года её сердце билось с прежней, почти забытой силой. В десять ноль-ноль дверь распахнулась. Вадим Казанцев вошёл, как будто он не уходил. Тот же безупречный стиль, та же легкая, хищная улыбка, та же уверенность. И те же голубые глаза, которые сначала окинули её кабинет, а затем, с едва заметной задержкой, скользнули по ней. — Надежда Ивановна. Вы, как всегда, блистательны, — его голос был бархатным, официальным, но содержал скрытую насмешку. — Вадим Юрьевич. Спасибо. Прошу, присаживайтесь. — женщина указала на кресло, стараясь, чтобы её голос был таким же ровным и холодным, как осенний воздух за окном. Он сел. На стол легла тонкая папка с логотипом "Акул Политеха". — Вы настаивали на срочной встрече, Вадим Юрьевич. Мы можем перейти к делу? — Конечно, Надежда Ивановна. Я знаю, что Ваше время дорого. Особенно сейчас, когда новый ребёнок требует внимания. Надежда Ивановна вздрогнула. — Не понимаю, о чём Вы, — ложь далась ей с трудом. Казанцев улыбнулся. Улыбка не коснулась его голубых глаз. — Не стоит. Весь хоккейный мир гудит. Настя и сын чувствуют себя хорошо. Её напряжение спало. Он говорил о своём сыне. О сыне Насти Гордеевой. Он, конечно, не мог знать о маленьком Артёме. — Я рада, что у Вас всё хорошо, — её тон смягчился. Она вдруг почувствовала острое желание отомстить. — И как отец? Чувствуете себя? — Я чувствую себя... ответственным, — сказал голубоглазый. — Обещал принять ребёнка, как своего. Обещание сдержал. Вы знаете, я своих слов на ветер не бросаю. Он смотрел на неё пристально, и она знала: каждое его слово, каждое упоминание о "своём" ребёнке, было ударом, посланным ей. Доказательством того, что он преуспел и без неё. — Что же касается дела, — Вадим Юрьевич открыл папку, — мне нужна Ваша поддержка в изменении регламента о лимите возраста. "Акулы Политеха" в этом году... Они погрузились в сухие, официальные детали. Власть. Деньги. Регламент. Но под всем этим слоем льда бурлила личная, неразрешенная драма. — Ваши аргументы, Вадим Юрьевич, не подкреплены достаточным количеством прецедентов, — сказала кареглазая. — Я не могу пойти против правил Федерации, только потому, что Вам так удобно. — Вы можете. Вы же Надежда Ивановна. Вы можете всё. Вы уже доказали это, когда... — он сделал паузу. — Когда заняли это кресло. — Спасибо, Вадим Юрьевич, — её губы растянулись в тонкой, неискренней улыбке. — Я учту Ваше мнение. — Я не прошу его учесть, Наденька, — вдруг прошептал он, и обращение по имени было резким, как пощечина. — Я требую результата. Она почувствовала, как рушатся её стены. — Вы... Вы не смеете говорить со мной в таком тоне! — Я говорю с Вами в тоне, который Вы заслужили, когда решили, что я должен быть у Вас на побегушках, — сказал голубоглазый, и в его глазах вспыхнул тот самый, испепеляющий огонь, который она помнила. Она вскочила. — Это дело касается хоккея, а не нашего... нашего прошлого! Выйдите вон! Казанцев не шелохнулся. Он медленно закрыл папку. — Я уйду, Надежда Ивановна. Но Вы подумайте. У меня есть основания. У меня есть ресурсы. У меня теперь есть семья. Я могу сделать Вашу жизнь здесь, в Федерации, невыносимой, если Вы не пойдёте на уступки. Он встал, опершись руками о стол, и склонился к ней. Расстояние между ними было всего несколько дюймов. Его дыхание коснулось её виска. — Не нужно так горячиться, моя хорошая. Это просто бизнес. Его глаза скользнули вниз, к её губам, и Надежда Ивановна почувствовала, что если он немедленно не уйдёт, она сорвётся. Сорвётся и поцелует его, или даст ему пощечину. — Вадик, — прошептала она, не в силах сдержать это интимное обращение. — Уходите. Услышав своё прозвище, Вадим Юрьевич выпрямился. Его взгляд на мгновение стал мягким. Словно он вдруг увидел не Главу Федерации, а ту женщину, которую он потерял. — Спасибо, Надежда Ивановна, — сказал он, возвращаясь к официальному тону. — Я жду Вашего решения. Он развернулся и ушёл, оставив за собой тонкий шлейф дорогого одеколона и сгусток нервного напряжения. Надежда рухнула обратно в кресло. Её карие глаза были широко распахнуты. Он ушёл. Он вернулся. И он не изменился. Он был по-прежнему опасен, притягателен и, похоже, по-прежнему страдал.

***

Спустя несколько часов, дома, Надежда Ивановна пыталась работать, но буквы расплывались перед глазами. Он не давал ей покоя. Его угрозы, его флирт, его "Наденька". Она взяла телефон и набрала знакомый номер. — Дима. Мне нужно твоё мнение. Не как брата, а как юриста. Относительно этого регламента. Она изложила ему суть дела. Брат внимательно выслушал. — Понимаю. С одной стороны, Казанцев хитрит, но формально он может оказаться прав. Он просто давит на тебя. — Он давит. И угрожает, — сказала она. — Слушай, — Дмитрий перешёл на более мягкий тон. — Он всегда будет давить. Особенно после того вечера на свадьбе. — Не напоминай, — вздохнула Надежда. — Ладно. Перестань. Завтра я изучу детали. А сейчас... — Дмитрий замолчал. — Как мой тезка? — Спит. Он... он прекрасен, Дима. — Знаю. Он вся твоя Надежда. — Он снова заговорил тихо, почти шёпотом. — Ты его видела? — Да. Сегодня. Впервые за два года. — Как он? Надежда Ивановна закрыла глаза. — У него всё. Власть. Жена. Сын. Он счастлив, Дима. И... он всё ещё смотрит так, будто хочет меня уничтожить. И... поцеловать. Тем временем, в шикарном особняке Гордеевых, Казанцев сидел в гостиной, ожидая приезда жены и сына. Он думал о Надежде. О том, как она вскочила. О том, как её карие глаза загорелись гневом и... тоской. — Вадик... — Это слово ударило его сильнее, чем любая её профессиональная угроза. Он знал, что она до сих пор его не забыла. Она не могла. Как и он. Он получил своё кресло. Но он проиграл свою женщину. Вдруг дверь распахнулась. Вошёл тесть, важный и довольный. — Вадим! С приездом! Настя и мой внук скоро будут дома. Ну что, отец? Как ощущения? — Превосходно, Игорь Петрович, — Казанцев улыбнулся своей фирменной, отточенной улыбкой. — Я теперь глава семьи. И генеральный менеджер «Акул Политеха». Он поднял бокал за здоровье. За здоровье сына. За здоровье новой жизни. Но в этот момент Вадим Юрьевич, успешный и могущественный, думал только о том, как бы ему снова услышать, как Орлова прошепчет его имя. Он знал, что этот визит был только началом. Он не мог оставить её в покое. Он будет приходить снова и снова, под предлогом регламента, бизнеса, чего угодно. Просто чтобы видеть её, чтобы снова и снова убеждаться, что она, его Наденька, не стала счастливой без него. Его месть была бесконечной. И его любовь тоже...