Часть 3

Надежда Ивановна не могла уйти домой. Ей нужно было принять решение по регламенту, который принес Казанцев. Её очки по-прежнему лежали на полированной поверхности стола. Без них мир казался чуть мягче, но и чуть более расфокусированным — как её собственная жизнь. Она знала: если она подпишет документ, это будет выглядеть как профессиональная уступка его шантажу. Если откажет — он развяжет войну, которая может навредить Федерации, и, что хуже, отвлечет её от главного — маленького Артёма. — Казанцев всегда знает, куда бить, — прошептала кареглазая, массируя виски. Её мысли неизбежно скатывались к двум годам назад. К той свадьбе, где он, мстительный, заставил её почувствовать себя ничтожеством. Сентябрь, два года и два месяца назад... Она сидела в своём кабинете, на том самом месте. В руке — УЗИ-снимок. На нём — маленький, неразличимый силуэт, плод их большой любви. Снаружи ждали журналисты, чтобы поздравить её с назначением. Она, беременная от своего главного врага, только что выиграла кресло, но проиграла своё счастье. В тот день её навестил брат, Дмитрий. Он, не говоря ни слова, взял снимок и посмотрел на неё. — Что ты будешь делать, Надюша? — Аборт, — ответила она холодно. — Зачем? — в голосе Дмитрия была боль. — Ты всю жизнь мечтала. Ты же любишь его. — Я люблю себя больше, чем его. Я не хочу, чтобы ребёнок знал, что его отец — человек, который женился на другой, чтобы мне отомстить. Человек, который публично желал мне "самой большой ошибки в жизни". — Он не знает, что у него будет ребёнок, — настаивал Дима. — Ты его наказала властью, но не лишила права быть отцом. — Лишила, — она надела свои очки, чтобы отгородиться от его взгляда. — Надежды больше нет. Она была готова. Она записалась на процедуру. Но в ночь перед ней Юля, жена Дмитрия, просто приехала к ней и осталась. Они не говорили о беременности. Они говорили о детских мечтах, о любимых фильмах, о том, как несправедлива бывает жизнь. Юля, не имевшая своих детей, стала тем якорем, который удержал Надежду от рокового шага. Надежда Ивановна тяжело вздохнула. Она достала ручку и подписала документ, давая согласие на рассмотрение поправок Казанцева, но при условии дополнительных комиссий и согласований. Уступка? Да. Но тактически верная. Она выиграла время. Вадим Юрьевич вернулся домой поздно. Его ждал ужин с Настей. Настя, уже два года как мать Игоря, была уставшей, но спокойной. Они сидели в тишине. Обсудили, как прошёл день у Игоря, которому, как и маленькому Артёму, было два года. — Он сегодня так кричал, когда я укладывала его спать, — тихо сказала Настя. — Этот возраст... Ужасно. — Это просто этап. Дети в два года часто демонстрируют характер, — сказал голубоглазый, поглощенный мыслями об Орловой. Он говорил уверенно, как эксперт, хотя его отцовство было лишь имитацией. Настя наблюдала за ним, её взгляд был проницательным. — Ты сегодня встречался с ней. С тётей Надей. — Я встречался с Главой Федерации хоккея, Надеждой Ивановной Орловой. У нас были рабочие вопросы... — Казанцев попытался вернуть диалог в русло деловых фактов. — Не нужно говорить мне о регламенте, Вадим, — Настя положила приборы. — Ты всё ещё любишь её? Вадим Юрьевич замер. Его голубые глаза стали пустыми. — Я не понимаю. Я не знаю, о чём ты говоришь, Настя. Я не понимаю этого языка. Я построил империю. Я счастлив с тобой и с Игорем. Я — глава семьи. Прошлое не имеет значения. Он лгал. Он не помнил женщину из прошлого. Он помнил только Надюшу, которую сам же и убил. Настя усмехнулась, горько и тихо. — Я понимаю, что Игорь не твой сын. И я понимаю, почему ты принял его. И ты хотел что-то доказать. Кому? Ей. Казанцев вскочил, опрокинув стул. — Я требую, чтобы ты закрыла эту тему! Я принял этого ребёнка, я дал ему свою фамилию и будущее. Я сдержал слово. Я счастлив. Никого из прошлого я не помню! — Хорошо, Вадим Юрьевич, — Настя перешла на официальный, ледяной тон. — Но ты должен знать: ты можешь быть Генеральным менеджером, ты можешь быть главой семьи, но ты не сможешь убежать от тех голубых глаз, которые смотрят на тебя из зеркала, когда ты один. Он вышел, хлопнув дверью. Он был зол. Зол, потому что она была права. Он привязался к Игорю, но его отцовство было лишь эхом невысказанной боли, которое теперь имело двухлетний возраст.

***

Надежда Ивановна вернулась домой. В прихожей её встретил брат, Дмитрий. — Подписала? — спросил он. — Частично. Выиграла время. Он был... невыносим. Сказал, что счастлив с Настей и сыном. Горд. Знаешь, с каким пафосом он говорил о двухлетнем возрасте Игоря? Дмитрий кивнул. Он знал о синхронности возрастов, и это его злило. — А наш двухлетний Артём сегодня спал у меня на руках, — сказал он. — Я его уложил. Юля ушла пораньше. Надежда вошла в детскую. Свет ночника слабо освещал комнату. Она подошла к кроватке. Маленький Артём, который сегодня капризничал, спал, прижимая к себе плюшевого медведя. Она осторожно наклонилась. Её карие глаза, лишенные очков, смотрели в упор на его лицо. — Вадик... — этот шепот был предназначен только ей и стенам. В его двухлетнем лице было сосредоточено всё, что она потеряла и приобрела: упрямый подбородок, чуть вздёрнутый нос. Он был точной копией своего отца, который в этот момент, в другом конце города, клялся, что никого из прошлого не помнит. Дмитрий тихо вошёл в комнату. — Ты приняла его, Надюша. Это самое главное. — Я приняла. Но я его не отпустила, Дим, — сказала кареглазая. — Я знаю, что он привязался к Игорю. Это его попытка быть нормальным отцом. И я знаю, что он когда-нибудь увидит Артёма. Она провела пальцем по маленькой щечке сына. — А когда это случится, он узнаёт, что самая большая ошибка в моей жизни оказалась самым большим счастьем. И что его месть была пустой. Орлова осталась сидеть на полу рядом с кроваткой. В её карих глазах не было больше слёз, только жесткая, решительная сталь. Он вернулся в её жизнь. И теперь она будет играть по-своему...