Часть 4

После бурной ссоры с Настей, Вадим Юрьевич направился в детскую. Двухлетний Игорь - Казанцев сидел на полу, сосредоточенно пытаясь соединить детали конструктора. — Па-па! — звонко закричал мальчик, увидев Казанцева. Он тут же бросил детали и, неловко перебирая короткими ножками, побежал к нему. Слово «папа» всегда вызывало у Вадима Юрьевича странное, противоречивое чувство. Оно было адресовано ему, но не принадлежало ему по праву. Тем не менее, он сдержал обещание. И, что важнее, он привязался к этому мальчику. Казанцев опустился на колени и подхватил Игоря на руки. — Игорек. Мой хороший. Что ты строишь? — его голос, обычно стальной, смягчился. — Ква-ква! — заявил Игорь, показывая на кучу кубиков. — Бас-бас! (Башня). — Башня? — улыбнулся Вадим. — Отличная. Давай я тебе помогу. Следующие полчаса Генеральный менеджер "Акул Политеха" провёл на полу, забыв о регламенте, Главе Федерации и своей мести. Он помогал Игорю строить несуразную конструкцию, комментируя каждую деталь. — Нет, Игорек, сюда надо синий. А вот этот красный, — сказал голубоглазый, поправляя руку мальчика. — Видишь, как ровно? В эти моменты он чувствовал себя почти счастливым. Это было просто, чисто, без интриг. Это было отцовство, которое он сам себе выбрал, отцовство, которое дало ему ощущение полноты, хоть и фальшивой. Он думал о словах Насти. «Ты принял его, потому что знал: ты потерял шанс на своего». Он отвергал эту мысль, но знал: в глубине души он искал замену, искал способ доказать... кому-то там... что он не пустое место. Вечером, когда он укладывал Игоря, мальчик прижался к нему. — Лю-у-у, — прошептал Игорь, обнимая его за шею. — И я тебя люблю, мой хороший, — ответил Казанцев. Ложь? Нет. Правда. Он вышел из детской. Голубые глаза Казанцева были влажными от усталости и невысказанной нежности. Двухлетний Игорь действительно стал частью его жизни. Он не был его сыном, но он был его надеждой на нормальность. Надежда Ивановна подъехала к своему дому. Она, устала от напряжения, исходящего от одного лишь присутствия Казанцева. Как только она открыла дверь, послышался топот маленьких ног. — Ма-ма! Ма-ма-ма! — с криком восторга к ней несся двухлетний Артём, её маленький голубоглазый воин. Он бежал, неловко балансируя, но его радость была искренней. — Мой хороший! — воскликнула Надежда, мгновенно сбрасывая с себя броню Главы Федерации. Она опустилась на колени (плевать на дорогой костюм) и крепко обняла сына, вдыхая его теплый, молочный запах. Из гостиной вышла Юля. — Надя! Привет, — Юля выглядела немного измотанной, но улыбалась. — Кажется, наш Вадик-младший решил, что мама слишком долго сидит в кресле. Надежда, крепко прижимая Артёма, взглянула на Юлю. — Спасибо, Юленька. Ты моя хорошая. Как день? — Обычный. Он рисовал, разбросал все игрушки, «бабахнул» суп на пол, — Юля улыбнулась. — А потом мы читали про медведя, который не хотел спать. Он уже довольно много говорит. Смешной, конечно. Надежда Ивановна сняла очки и положила их на комод. В этом доме, рядом с сыном, ей не нужен был её щит. — Тёма, расскажи маме, что ты делал! — Ба-ба! Кубики! — Артём тут же начал показывать на игрушки, переходя на понятный только ему язык. А-а-а-а! (Плакал). — Плакал? Почему? — её карие глаза тут же наполнились беспокойством. — Он очень упрямый. Прямо как его... ну, ты знаешь. — объяснила Юля. Надежда вздохнула. Да, она знала. Эта упрямая складка между бровями, этот настойчивый тон. Все от Вадима Юрьевича. — Спасибо тебе огромное, Юля. Я не знаю, что бы я делала без тебя и Димы. — Мы семья, Надюша. И он не должен расти без любви. Ты просто делай свою работу, а мы поможем сохранить твою тайну. Надежда обняла Юлю. Они обе знали, что это не просто помощь, это соучастие в великой лжи, которая защищала маленького Артёма.

***

Поздно вечером, когда Артём спал, Орлова сидела в тишине. Она взяла телефон. У неё был его личный номер, который он поменял после свадьбы, но который она узнала через своих людей в Федерации. Она набрала. Трубку сняли после второго гудка. — Да? — голос Казанцева был хриплым, уставшим. — Вадим Юрьевич. Это Орлова. Повисла долгая, напряженная тишина. — Надежда Ивановна. Вы... Вы звоните мне по делу? В двенадцать ночи? — в его тоне прорезался металл. — Нет. Не по делу. Просто... я хотела сказать вам, что я рассмотрела Ваши поправки к регламенту. Я их не подписала, но готова к дальнейшим переговорам в рамках комитета. — Спасибо, Надежда Ивановна. Я впечатлен Вашей... оперативностью. — Спасибо, Вадим Юрьевич. Это просто работа. Я звоню не для этого. Она сделала паузу, её карие глаза были прикованы к темноте за окном. — Как там ваш сын? Вопрос был прямым, личным и совершенно неожиданным для него. — Игорь? Он... спит. Почему Вы спрашиваете, Надежда Ивановна? — Просто... я видела, как Вы говорили о детях. Вы, кажется, привязались к нему. — Я сдержал слово, — сказал голубоглазый. — Я его отец. Два года — это серьёзный срок. Это уже не младенец, это личность. Надежда Ивановна тихо усмехнулась. — Да. Два года — это личность. И они такие... упрямые, да? В этот двухлетний период. — Не то слово. Сплошной «Нет!» и «Моё!». У вас... у вас же нет детей, Надежда Ивановна? Вы так хорошо разбираетесь. — Я разбираюсь в людях, Вадим Юрьевич. И я вижу, что вы с ним... счастливы. — Я счастлив, Наденька. Очень, — он снова использовал интимное прозвище, и это прозвучало как признание в любви, тут же перечеркнутое ложью. — А вы? Вы тоже счастливы? — Я... — она глубоко вдохнула. — Я очень хорошо справляюсь. — Я сомневаюсь. Вы слишком долго молчите. — Подумайте о регламенте, Вадим Юрьевич. Спокойной ночи. Она повесила трубку, прежде чем он успел ответить. Слишком близко. Слишком тонкая грань. Казанцев сидел с телефоном в руке. Его голубые глаза смотрели в темноту. Он чувствовал, что Орлова играла с ним. Она звонила не из-за регламента. Она звонила, чтобы уколоть. Чтобы увидеть его реакцию на слово "счастье". Она не стала счастливой. Он знал это. И это было его единственным, болезненным утешением. Он был "счастлив" с неродным сыном, в то время как она была "счастлива" в одиночестве. Он не знал, что его собственный, двухлетний сын, очень похожий на него и зовущий свою маму, крепко спит в нескольких районах от него, защищенный её великой, горькой ложью...