Часть 7

Утро началось с попытки вернуть себе контроль. Надежда Ивановна сидела за массивным столом, собирая себя по частям — из усталости, тревоги и ночных мыслей. Очки в тонкой оправе, привычный щит, снова скрывали взгляд. Отблеск света на линзах делал её глаза непроницаемыми, но где-то в глубине всё ещё мерцал след от ночного разговора и детского плача. Она знала — он придёт. После того звонка, после того, как позволила себе сказать лишнее, она ожидала не официальной встречи, а возмездия. Дверь распахнулась. Казанцев вошёл не поспешно — медленно, тяжело, с ледяным достоинством, которое само по себе было угрозой. — Надежда Ивановна, — его голос был низким, ровным. Он закрыл дверь, и щелчок замка отрезал их от всего остального мира. — Я пришёл за ответом. Он не сел. Остался стоять — сдержанный, словно каменная статуя, внутри которой горит вулкан. — Ответ вам дан, — её голос был безупречно ровным. — Ваши поправки переданы в комиссию. Окончательное решение займёт не менее недели. — Неделя? — голубоглазый тихо усмехнулся, и эта усмешка была опаснее крика. — Вы играете со мной, Наденька? Или боитесь принять решение, зная, что я прав? Что я снова могу обойти вас? — Здесь нет места личным счетам, Вадим Юрьевич. Здесь Федерация. И я — её глава. — Вы заняли моё место, — его голос стал тише, но холоднее. — Взяли то, что принадлежало мне. Всё, что я строил, вы присвоили. И всё это время вы сидите здесь, окружённая властью, которая не греет, не спасает. Вы променяли любовь на кресло, Надежда Ивановна. Он подошёл ближе, опершись о край стола. Свет скользнул по её очкам. — Вы позвонили мне ночью, — продолжил он, и в его глазах мелькнула боль. — Вас до сих пор интересует, что происходит в моей семье, да? Пока вы сидите здесь одна? Орлова почувствовала, как кровь приливает к лицу. Он почти угадал правду — почти, но не знал, куда копать. — Мне интересно, — ровно ответила она, — почему генеральный менеджер такой крупной команды позволяет себе шантаж и истерики. Я вижу, что вы несчастны, Вадим Юрьевич. Ваш брак пуст. И вы вините в этом меня. — Я счастлив! — он резко оттолкнулся от стола. — А вы? С кем вы живёте, Надя? Кто рядом с вами эти два года? Или вы и дальше будете менять мужчин, чтобы заполнить пустоту, которую сами создали? Он говорил всё громче, с ядом и болью, от которых звенело в воздухе. Орлова вскочила. Он перешёл черту. Он ударил туда, куда никто не смел. Её карие глаза вспыхнули, она сорвала очки и швырнула их на стол. — Вы не смеете говорить со мной в таком тоне! Вон! Казанцев отступил на шаг, и на его лице мелькнула странная тень — то ли сожаление, то ли удовлетворение. Он добился своего: она сорвалась. — Я уйду, Надежда Ивановна, — тихо сказал он. — Но вы заплатите за это. Он вышел, оставив её стоять, тяжело дыша. В этом кабинете, среди глухих стен, она впервые за долгое время почувствовала себя беззащитной. Он не знал о сыне. Но угадывал её слабость — инстинктом. Надежда, всё ещё дрожащая от гнева и унижения, набрала номер брата. Дмитрий приехал без опозданий. Увидев её, понял: речь идёт только об одном человеке. Она сидела в ресторане, напряжённая, с бледным лицом и покрасневшими глазами. Очков на ней не было. — Рассказывай, — спокойно сказал Дмитрий, заказывая воду. Она заговорила быстро, сбивчиво, переходя с «вы» на «ты», будто слова обжигали. — Он ворвался… как дикарь. Сказал, что я… что я меняю мужчин как салфетки! Дмитрий сжал кулаки. — Он не знает, Надь. Он просто бьёт наугад. — Бьёт точно, — выдохнула она. — В самое больное. Всё это время я держалась ради одного — чтобы защитить сына. И этот человек, этот Казанцев, смеет унижать меня! Она ударила ладонью по столу, не замечая, как на них обернулись. — К чёрту это кресло! К чёрту власть! Думаешь, я не жалею? Да, жалею! Жалею, что вообще когда-то знала этого человека! — Тише, Надюша, — мягко сказал брат. — Единственное, что важно для меня, — это Артём! — её голос дрогнул. — Мой сын... Я не позволю ему вырасти, зная, что его отец… такой мерзавец. Дмитрий помолчал, потом тихо сказал: — Ты слишком сильно его задела. Если он узнает о ребёнке… Она резко отдёрнула руку. — Он никогда не узнает. Слышишь? Никогда! Пусть живёт со своим Игорем, пусть играет в семью. А мой сын принадлежит только мне. Её взгляд стал жёстким, стальным. Но Дмитрий видел: за этой сталью — усталость и боль.

***

Вечером, возвращаясь домой, она шла медленно, вбирая в себя холодный воздух. Город гудел, но ей было всё равно. Она снова стала просто женщиной. Просто матерью. Юля ждала в прихожей. — Ты выглядишь лучше, Надюша. Тёма уже поел, но не хотел спать, пока ты не придёшь. Упрямый, как... — Юля запнулась. — Как свой папа, — спокойно закончила Орлова. Юля кивнула, слегка улыбнувшись. — Да. Как он. Спокойной ночи, Наденька. — Спасибо, Юленька. Когда дверь за ней закрылась, тишина легла на дом мягким покрывалом. Надежда сняла пиджак, отложила очки на комод и прошла в детскую. Маленький Артём сидел в кроватке, держа в руках плюшевого медведя. Увидев маму, радостно вскрикнул. — Ма-ма! — Мой хороший, — прошептала она, прижимая его к себе. Она села в кресло, покачивая сына. Смотрела на его лицо — такие же глаза, та же складка бровей, тот же упрямый подбородок. — Ты совсем как он, Вадик-младший… Такой же невозможный. И такой же любимый. Несмотря на боль, на унижение, на ненависть, она не могла отрицать очевидного: Казанцев подарил ей самое дорогое. И пусть он не знает. Пусть никогда не узнает. Она закрыла глаза, чувствуя, как сын засыпает у неё на груди. Её пальцы прошли по его мягким волосам, а в голове звучала тихая, безмолвная клятва. «Нет. Никогда. Это моя тайна. Мой сын. Моя Надежда».