Часть 48

День выдался серым и долгим. Ветер гнал по улицам остатки мокрого снега, и всё вокруг казалось каким-то блеклым. В обеденный перерыв Орлова собиралась выпить кофе в одиночестве — голова гудела от совещаний и бесконечных звонков. Она зашла в небольшое кафе неподалёку от офиса, но, заметив знакомую фигуру у окна, замерла. Казанцев. Он сидел за столиком, слегка наклонившись вперёд, и улыбался женщине напротив. Та была эффектная — ухоженная, с мягкими чертами лица, дорогим пальто и прической, будто только из салона. Казанцев что-то говорил, и женщина слушала, глядя на него с теплом, почти с нежностью. Орлова почувствовала, как внутри всё оборвалось. Словно в один миг то хрупкое доверие, которое они с таким трудом выстраивали, рассыпалось в пыль. Она не стала заходить — просто отвернулась и медленно вышла из кафе, чувствуя, как к горлу подступает ком. Остаток дня прошёл словно в тумане. Телефон вибрировал — сначала один звонок, потом второй, третий. На экране снова и снова появлялось одно имя: Вадим. Она ни разу не ответила. Когда вечером она наконец вернулась домой, Артём радостно подбежал, но её улыбка была натянутой. — Мам, а дядя Вадим придёт? — спросил он, как обычно. — Не знаю, Артём, — резко ответила женщина, проходя мимо. — Поиграй пока с игрушками, ладно? Мальчик нахмурился и тихо ушёл в свою комнату. Юля, которая в этот момент ставила чайник, озадаченно посмотрела на неё. — Что случилось? Ты сама на себя не похожа. — Всё нормально, — коротко ответила Надежда, опускаясь на стул. — Нормально? — Юля сложила руки на груди. — Ты говоришь с сыном, как с посторонним, а сама белая как мел. Я тебя знаю, Надь. Что-то случилось. Надежда тяжело вздохнула, опустив голову. — Я… видела его сегодня. В ресторане. — Кого — Вадима? — Его. С женщиной. Они сидели у окна. Он улыбался… так, как будто всё остальное для него не существовало. Юля приподняла брови, но не перебила. — Я стояла и смотрела. Глупо, правда? Как будто кто-то вырвал у меня почву из-под ног. Я ведь… почти поверила, что мы снова можем быть счастливы. Что всё прошлое осталось позади. Она горько усмехнулась. — А оказалось, я просто очередная глупая женщина, которая поверила обещаниям. Юля молча налила чай в две кружки и поставила одну перед ней. — Надя, ты уверена, что это была женщина в том смысле, в каком ты думаешь? Может, коллега, клиент… кто угодно. — Нет, — отрезала Орлова. — Я видела, как он на неё смотрел. Так не смотрят на коллег. Юля устало выдохнула. — Господи, как же вы оба всё усложняете. Ты хоть поговори с ним, прежде чем делать выводы. — А зачем? — Орлова подняла на неё глаза, в которых застыла обида. — Чтобы он соврал в очередной раз? Нет, Юля. Я не хочу снова чувствовать себя дурой. Юля посмотрела на неё внимательно, долго, будто взвешивая каждое слово. — Знаешь, — тихо сказала она, — я видела, как он на тебя смотрит, когда вы вместе. Это не взгляд человека, который играет. Может, стоит хотя бы узнать правду, прежде чем сжигать мосты? Кареглазая отвела взгляд в сторону, к окну, за которым хлопья снега лениво падали на стекло. — Может, и стоит, — произнесла она глухо. — Только не уверена, что у меня хватит сил. Юля подошла, обняла её за плечи. — У тебя хватит. Просто не позволяй прошлому снова управлять твоим будущим. В детской тихо звякнула игрушка — Артём, не выдержав тишины, пытался привлечь внимание. Орлова сжала руки, чтобы не расплакаться. — Он скучает по нему, — прошептала она. — Каждый день спрашивает, когда дядя Вадим придёт. А я не знаю, что ему ответить. Юля мягко погладила её по плечу. — Скажи, что скоро. Потому что я уверена — он не оставит вас. И если ты ошибаешься, Надь, то лучше ошибаться, узнав правду, чем жить в догадках. Орлова кивнула, не говоря ни слова. Только вытерла слёзы, которые предательски выступили на ресницах. А где-то в тот же вечер, совсем в другом конце города, Казанцев стоял у окна своей квартиры, глядя на темнеющий снег, и пытался понять, почему она не ответила ни на один его звонок. На следующее утро Казанцев появился в её кабинете ещё до того, как секретарь успел доложить о его визите. Он открыл дверь без стука — решительно, почти сердито. Орлова подняла голову от бумаг, и на мгновение в её взгляде мелькнула растерянность, но тут же сменилась холодной вежливостью. — Доброе утро, — сказала она ровным голосом, не поднимаясь из-за стола. — Чем могу помочь, Вадим Юрьевич? Казанцев замер у двери, сжав пальцы. Он не привык, что между ними звучит эта официальная интонация. — Надюш… — начал он, делая шаг вперёд. — Не надо, — перебила она спокойно, но твёрдо. — Не называйте меня так. — Что происходит? — он смотрел прямо в неё, не скрывая раздражения и тревоги. — Почему ты не отвечаешь на звонки? Я звонил вчера, звонил вечером, звонил ночью. Я волновался. Она подняла глаза от документов, но её голос остался ледяным. — Я тоже работаю, Вадим Юрьевич. Не всегда могу ответить. — Не всегда можешь? — повторил он, прищурившись. — Это всё, что ты можешь сказать? Он сделал шаг ближе. — Надя, я же вижу, что ты избегаешь меня. Что случилось? — Ничего, — коротко ответила она. — Просто у нас обоих есть дела поважнее, чем выяснять отношения в рабочее время. — Не начинай, — он резко опёрся ладонями о край её стола. — Я не собираюсь играть в эти формальности. Если я что-то сделал — скажи. Если обидел — объясни. Надежда Ивановна чуть отодвинула стул назад, сохраняя спокойствие, но взгляд её был усталым. — Вы ошибаетесь, Вадим Юрьевич. Ничего не случилось. И я не обязана перед вами отчитываться. — Обязана, — сдавленно произнёс он. — Хоть немного. После всего, что между нами было, ты не можешь просто так отгородиться. Она поднялась, выпрямилась и посмотрела на него прямо. — Я не обязана ничего объяснять, — тихо сказала она, глядя в его глаза. — Если у вас нет ко мне рабочих вопросов, прошу покинуть кабинет. Несколько секунд стояла напряжённая тишина. Он словно не верил, что слышит это от неё. В груди у него сжалось — обида, злость и страх перемешались в одно. — Значит, вот как теперь, — тихо сказал он, медленно выпрямляясь. — «Вы», «рабочие вопросы»… Хорошо. Он повернулся к двери, задержался на мгновение, словно надеясь, что она его остановит, но Орлова уже снова опустила глаза к бумагам. Дверь за ним закрылась тихо, почти бесшумно. И только когда его шаги стихли в коридоре, Орлова позволила себе выдохнуть — долгий, тяжёлый, словно из груди уходил воздух вместе с болью. Но глаза её оставались сухими.

***

Вечер опускался на город медленно, устало, как после долгого трудового дня. За окном шёл мелкий снег, липкий и тихий, — он кружился в уличных фонарях, будто время застыло в этом январском воздухе. Казанцев сидел в кресле напротив камина, в руках бокал коньяка, но даже не притронулся к нему. Людмила расположилась на диване напротив, всё так же стройная, собранная, но с тем выражением лица, которое бывает у людей, слишком рано научившихся терпеть. — Я, честно говоря, не узнаю тебя, Вадим, — сказала она, скрестив руки. — Ты всегда был человеком принципа. Когда Толя предал меня, ты первым сказал, что предательство — это черта, за которой ничего уже не может быть. А теперь с такой лёгкостью говоришь, что готов всё простить. Казанцев устало провёл рукой по лицу и поставил бокал на стол. — Это не лёгкость, Люда, — тихо ответил он. — Это, скорее, слабость. Я устал воевать. Устал жить, будто у меня внутри только холод. — Но она ведь предала тебя, — напомнила сестра. — Ради должности, ради власти, ради какой-то амбиции, о которой ты мне тогда говорил с таким презрением. Разве можно так просто взять и забыть? Он посмотрел в огонь — пламя отражалось в его глазах, как будто он пытался разглядеть там ответы, которых у самого не было. — Можно не забыть, но можно понять, — тихо сказал он. — Тогда я был ослеплён злостью. Я хотел отомстить, унизить, доказать, что без меня она — ничто. А потом… потом узнал, что она родила. Что у меня есть сын. Людмила нахмурилась. — Я слышала, ты упоминал об этом, но до конца не верила. Значит, правда? — Да, — кивнул он. — Артёму два года. Я смотрю на него — и понимаю, что всё остальное теряет смысл. Все эти игры, должности, амбиции… Я не могу ненавидеть женщину, которая подарила мне сына. — Вадим… — Людмила покачала головой. — Ты говоришь как человек, который уже решил простить. Но ведь прощение — не стирает прошлое. Оно возвращается. Ты сам это знаешь. — Знаю, — ответил он просто. — Но я больше не хочу жить прошлым. Людмила встала, прошлась по комнате, остановилась у окна. За стеклом мерцали огни вечернего города. — Я понимаю, что ты хочешь вернуть то, что потерял, — сказала она, не поворачиваясь. — Но иногда прошлое не нужно возвращать. Иногда нужно просто отпустить. Ты ведь всегда говорил, что любовь — не повод закрывать глаза на предательство. Вадим поднялся и подошёл ближе. Его голос стал тише, но в нём слышалась сталь. — Это не одно и то же, Люда. Ты любила Анатолия, а он тебя обманул. А Надя… Она просто испугалась. Сделала шаг, от которого потом сама страдала. Я ведь тоже виноват. Я унизил её, я сделал больно. Мы оба виноваты. Людмила обернулась, долго смотрела на брата. — И ты всё равно хочешь быть с ней? После всего? — Хочу, — ответил он без колебаний. — Потому что когда я с ней и с Артёмом — я живой. А без них всё остальное теряет смысл. Он снова посмотрел в окно, где под фонарём плавно кружился снег. — Я не оправдываю её, — продолжил он. — Но я больше не хочу быть судьёй. Я хочу быть отцом своему сыну. И если ради этого нужно простить — я прощу. Людмила молчала, потом тихо вздохнула. — Ты стал мягче, Вадим, — сказала она. — Может, это и к лучшему. Но я боюсь, что она снова причинит тебе боль. — Возможно, — кивнул он. — Но я готов рискнуть. Людмила опустилась обратно на диван, взяла бокал, посмотрела на янтарную жидкость в свете огня. — Знаешь, — сказала она после короткой паузы, — я всё думала, что больше никогда не поверю мужчинам. Но, глядя на тебя, понимаю — всё-таки любовь делает нас уязвимыми. Даже самых сильных. Вадим усмехнулся, но в усмешке его было больше грусти, чем радости. — Да, — тихо сказал он. — Любовь — это, пожалуй, единственное, ради чего стоит быть уязвимым. Они оба на мгновение замолчали. В камине потрескивали поленья, за окном всё так же медленно падал снег. И в этой тишине чувствовалось что-то похожее на примирение — пусть не с миром, но хотя бы с самими собой...