Часть 7

      Он нашел ее в библиотеке. Солнечный свет, казалось, не радовал, а лишь подчеркивал синяки под ее глазами и бледность. Елена листала книгу, не видя строк, когда тень Стефана упала на паркет. — Елена, мы должны поговорить, — его голос был тихим, лишенным привычной уверенности.       Она не ответила, лишь закрыла книгу. Тогда он протянул ей небольшой сверток в пожелтевшей шелковой ткани. — Я не хотел причинять тебе боль. Но ты должна знать правду. Всю правду.       С неохотой, словно предчувствуя удар, она развернула ткань. Внутри лежал миниатюрный портрет в старинной овальной рамке. Девушка с ее лицом. Точнее, лицо было почти идентичным, но в нем была другая жизнь: дерзкий изгиб губ, насмешливый блеск в глазах, порочная невинность во всей осанке. Это была она. Кэтрин Пирс. — Он хранил это все эти годы, — тихо сказал Стефан. — Сто пятьдесят лет пронес через огонь, кровь и время. Он вернулся в Мистик-Фоллс за ней.       Слова падали, как камни, пробивая брешь в ее обороне. Она молча смотрела на портрет, на эту насмешливую копию самой себя. — Она не погибла в том пожаре, — продолжал Стефан, видя ее смятение. — Она укрылась в потайном склепе под руинами церкви. Каменная ловушка, созданная магией. Деймон все это время играл с тобой. Ты была его ключом. — Ключом? — голос Елены был беззвучным шепотом. — Чтобы освободить Кэтрин, нужна сила. Сила потомка той самой ведьмы, что запечатала склеп, Бонни. А через тебя, его «возлюбленную», так легко до нее добраться, не так ли? Ему нужен был Кристал, семейная реликвия Беннетт, чтобы усилить ее магию. И он использовал тебя, чтобы его достать. Вся эта комедия с его «искуплением»… это был лишь расчет. Ты — пешка в его игре, Елена. Бледная тень той, кого он действительно любит.       Он не стал ничего добавлять. Он просто повернулся и вышел, оставив ее наедине с портретом, с правдой, которая разрывала сердце на части.       Елена не помнила, как собралась и выбежала из особняка. Слезы застилали глаза, превращая мир в размытое пятно. Она мчалась по шоссе, не видя дороги, пытаясь убежать от боли, от унижения, от мысли, что каждое его прикосновение, каждый шепот был ложью.       Из тумана на обочине внезапно возникла фигура. Человек? Нет, слишком быстрый. Вампир. Он бросился прямо под колеса ее машины.       Удар. Лязг металла. Стекло посыпалось хрустальным дождем. Мир перевернулся, и ее швырнуло вперед, навстречу лобовому стеклу.       В следующее мгновение чьи-то сильные руки выдернули ее из искорёженной машины, унесли прочь, пока огонь не поглотил все.       Она пришла в себя уже в машине Стефана, мчавшейся по горному серпантину. Он молчал, его руки крепко сжимали руль. — Зачем? — хрипло спросила она, с трудом выговаривая слова. — Зачем ты мне все это рассказал? — Потому что кто-то должен был это сделать. Я не мог смотреть, как ты день за днем растворяешься в нем все больше и больше.       Он привез ее на смотровую площадку, откуда открывался вид на долину, утопавшую в предзакатном золоте. Воздух был холодным и чистым. — Ты разрушил все, — прошептала Елена, глядя в пустоту. — Ты разрушил все, Стефан.       Она повернулась к нему, и в ее глазах он увидел не просто боль преданной женщины. Он увидел глубину куда более страшной, старой раны. — После аварии, в которой погибли мои родители… я почти все забыла. Потеряла память. Врачи говорили, это защитная реакция психики. Но одно воспоминание осталось. Единственное. Ясно, как будто это было вчера.       Она закрыла глаза, словно вновь видя это. — Я стояла той дороге. Высокий мужчина в черной куртке. Он был таким… другим. Опасным. И бесконечно притягательным. Его голос, его улыбка… Это воспоминание было моим якорем. Оно помогло мне не сойти с ума, жить дальше. Я ждала его. Все это время я ждала момента, когда снова увижу его.       Она посмотрела на Стефана, и ее глаза наполнились слезами не боли, а ярости. — И ты знаешь, что самое ужасное? Я люблю его. Не того героя, каким ты пытаешься быть. Я люблю того самого монстра, люблю таким, какой он есть. Всем сердцем. А ты… ты не просто открыл мне правду. Возможно, ты разрушил единственное настоящее, что у меня было. И я не знаю, прощу ли я тебя за это когда-нибудь.       Стефан слушал, и каждое ее слово било в него с новой силой. Он видел не просто девушку, влюбленную в его брата. Он видел родственную душу, такую же изломанную, одинокую и отчаянно цепляющуюся за свой свет во тьме. — Елена, — он произнес ее имя с непривычной нежностью. — Я… я прошу прощения. Я был слеп. Я думал, что спасаю тебя, а лишь причинил тебе еще большую боль.       Он сделал шаг к ней, Елена отвернулась, не желая смотреть на него. — Ты должна поговорить с ним. Посмотри ему в глаза и потребуй правды. Если то, что ты чувствуешь, — настоящая, сильная любовь, которую я вижу сейчас… возможно, именно она сможет вернуть ему ту часть человечности, что он похоронил вместе с Кэтрин. Возможно, ты — его единственный шанс.       Ветер трепал ее волосы, унося слезы. Где-то вдали садилось солнце, окрашивая небо в багровые тона. Цвет крови, цвет страсти, цвет ее разбитого сердца. — Хорошо, — тихо сказала она. — Я поговорю с ним. ****       Я стояла в его кабинете. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухой болью в висках. Он стоял у камина, такой же прекрасный и недосягаемый, как и в первый раз. Мой вампир. Мой Деймон. — Скажи мне правду, — голос мой прозвучал тихо, но четко, будто высекая слова из льда. — Всю правду. О Кэтрин. О том, зачем ты вернулся.       Он повернулся. В его глазах не было ни удивления, ни раскаяния. Лишь усталая готовность, будто он давно ждал этого разговора. — Стефан рассказал тебе. Жаль. Он всегда портит самые интересные игры. «Игра?» — внутри у меня что-то оборвалось. «Так это все было игрой?» — Она жива, — сказал он просто, без прикрас. — Она в ловушке. И да, я вернулся, чтобы освободить ее. Для этого мне нужна сила Бонни.       Каждое его слово было похоже на удар хлыста. Я чувствовала, как бледнею, как подкашиваются ноги. Но я держалась. Мне нужно было услышать самое главное. — А я? — прошептала я, и в голосе моем дрогнули все слезы, которые я не позволяла себе пролить. — То что было между нами? Хоть что-то… хоть какая-то часть… была настоящей? Ты любишь меня, Деймон? Хоть чуть-чуть?       Он посмотрел на меня, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то сложное, почти человеческое. Он подошел ближе, провел пальцем по моей щеке. Его прикосновение по-прежнему обжигало. — Ты особенная, Елена, — его голос звучал низко и бархатисто, но в нем не было той дикой, животной страсти, что была тогда, в гостиной. — Ты добрая, светлая. Рядом с тобой… со мной происходит что-то новое. Чего я не чувствовал никогда.       Это были красивые слова. Правильные. И абсолютно искренние, но пустые. Они были как ширма, за которой не было ничего, кроме холодного расчета. — Это не ответ, — я отстранилась от его прикосновения. Мне было нужно больше. — Выбор, Деймон. Прямо сейчас. Она или я.       Я смотрела ему прямо в глаза, в эти бездонные голубые озера, в которых я так любила тонуть. Я вкладывала в свой взгляд всю свою боль, всю свою любовь, всю отчаянную надежду. И он… он молчал.       Он не бросился ко мне, не стал клясться в любви. Он не рассмеялся и не отверг меня. Он просто замолчал. И в этой тишине, длившейся, наверное, всего пару секунд, я услышала весь свой приговор.       Эта тишина была громче любого крика. Она была тяжелее всей боли в мире. Она разорвала меня на части и припечатала к земле.       Он выбрал ее.       Все эти ночи, эти поцелуи, шепот о «спасении» и «искуплении»… все это было для нее. Все это время, держа меня в объятиях, он видел ее лицо.       Во мне что-то сломалось. Окончательно и бесповоротно. Но вместе с болью пришла странная, леденящая ясность. Если он ее хочет… если это его счастье… То я дам ему это. Потому что я люблю его. Безумно, иррационально, вопреки всему. И эта любовь означает, что я должна отпустить его. — Я все поняла, — мой голос прозвучал удивительно ровно и тихо. — Тебе нужна она. Хорошо.       Он смотрел на меня с немым вопросом, будто не веря тому, что услышит. — Бонни поможет. Я поговорю с ней. Она мне не откажет, — я говорила, словно составляя деловой план, отчаянно цепляясь за эту формальность, лишь бы не разрыдаться у него на глазах. — Мы освободим твою Кэтрин.       Я сделала шаг назад, к двери, чувствуя, как каждый сантиметр расстояния между нами жжет меня огнем. — Но после того как ты получишь желаемое… ты уедешь из Мистик-Фоллс. Навсегда. Ты забудешь дорогу в этот город. И ты никогда, слышишь, никогда больше не появишься на моих глазах.       Я отдаю свое счастье, Деймон Сальваторе. Я отдаю тебя другой. Не потому что не люблю. А потому что люблю сильнее, чем ты можешь себе представить. Сильнее, чем собственную жизнь. Сильнее, чем саму себя.       Я повернулась и вышла, не оглядываясь. Я не слышала, что он сказал в ответ, если сказал что-то вообще. Дверь захлопнулась, отсекая меня от него, от его лжи, от его прошлого.       Я шла по коридору, и по моему лицу текли слезы. Тихие, горькие, прощальные. Я отпускала его. И в этой душераздирающей боли было странное, горькое утешение — последнее, что я могла для него сделать, это подарить ему ту, кого он действительно любил. Даже если ценной была моё собственное разбитое сердце.