С любимыми не расставайтесь

3 сентября 1989 год Ночь – время отдыха, сна и умиротворения. Новенький дом с дорогим ремонтом, подаренный Дедом на свадьбу, царил уютом и спокойствием. Два этажа, огромный участок с бассейном и резными беседками. Кухня, гостиная с кожаными диванами, креслами и телевизором, кабинет главы семейства, где витал запах дерева, дорогого одеколона и сигар. Просторные спальни, гостевые и детская, уже готовая принимать долгожданного наследника Кощеевского рода. На большой кровати, застеленной шелковым постельным бельём, спали Оля и Костя. Мужчина крепко принимал к себе жену, положив руку на её округлившийся живот. Дела его криминального мира, в котором он теперь варился по полной программе, остались далеко за пределами этого уютного места. Здесь были только аромат дома, духов, с нотками лилий, и та, которая всегда принимала его таким, каким он есть. Всё бы было ничего, только из-за крайних сроков, говорящих о том, что сын скоро появится на свет, его мать часто просыпалась по ночам. Крупный плод сдавливал органы, поэтому становилось тяжело дышать, да и в туалет хотелось чаще. Вот и сейчас Василёк проснулась в первом часу ночи с нуждой. Повернув голову к мужу, который устал за день и видел десятый сон, она вздохнула и аккуратно скинула его руку с себя. Девятый месяц. Вставать труднее обычного, но девушка всё же изловчилась и побрела в сторону ванной, накинув на плечи халат и тихо шаркая тапочками по дубовому, тёмному паркету. Кощеева неспешно щелкнула выключателем в небольшой комнатке и замерла, прислонившись к прохладной стене. Она посмотрела вниз. Свет лампы бил в глаза, но видела только лужу у своих тапочек. Не вода... Внутри что-то лопнуло и хлынуло тёплым потоком по ногам, и огромный живот вдруг окаменел. Боль пришла не сразу. Сначала был скручивающий, перехватывающий дыхание спазм, будто кто-то сжал внутренности. Оля судорожно вцепилась в дверной косяк, побелевшие пальцы скользнули по дереву. — Господи... — выдохнула голосом, сорвавшимся на хрип. Паника накрыла её мелкой дрожью. Страх поселился где-то в горле, мешая дышать. Она знала, что это случится... ждала мига, но сейчас, одна, посреди ночного туалета, почувствовала себя загнанным зверьком. Новая тренировочная схватка, как говорила Ника, прошила поясницу насквозь, и девушка, уже не контролируя себя, закричала. Этот крик был не просто зовом, это был вопль ужаса и боли, разодравший тишину дома: — Костя!! Костя-а-а!! Ей показалось, что прошла вечность, прежде чем за дверью раздался грохот. Он рывком поднялся, отбросив сон, как что-то ненужное. Сердце ухнуло в пятки, когда понял, что кровать пуста, а крик жены доносится из ванной. Авторитет бежал, не чувствуя ног, рванул дверь, и та громко стукнула о стену. Оля стояла, привалившись к косяку, по её бледным щекам текли слёзы. Она подняла на него свои огромные, полные страха глаза и выдохнула: — Кость... началось. Я рожаю. У него всё оборвалось внутри. Холодок пробежал по позвоночнику. Кощеев, который не боялся ни ножа, ни пули, сейчас испытал страх, но не показал его. Только желваки заиграли на скулах, а в болотных глазах мелькнула решимость. — Я здесь, Василёк, с тобой, — его голос был ниже обычного, но твёрд. Он шагнул к ней, обхватил за талию, принимая на себя вес её ослабевшего тела. — Всё будет хорошо. Пойдём. Мужчина практически нес её на себе по лестнице вниз. Усадив жену на кожаный диван в гостиной, на миг задержал дыхание. Она согнулась пополам, хватая ртом воздух. — Я сейчас, сумку возьму и Нике позвоню. Терпи, родная, — рванул наверх, перепрыгивая через две ступени. Бандит наспех оделся и схватил заранее собранную сумку, нащупав в кармане документы. Спускаясь, он уже был у телефонного аппарата в коридоре. Пальцы дрожали, когда крутил диск и слушал протяжные гудки. В трубке раздался сонный, недовольный вздох и, наконец, охрипший, едва узнаваемый голос: — М-м... Да... — НИКА! — рявкнул Кощеев в трубку так, девушка на том конце резко отстранила телефон от уха. — Просыпайся, Царевн! Оля рожает! На том конце провода повисла пауза, слышно было, как заворочались дети. Князева, которая спала от силы пару часов после кормления двойни, пыталась выплыть из липкого омута сна. Её изумрудные глаза за стеклами очков, которые нашарила на тумбочке, были ещё пустыми. — Ты чего?.. Какая Оля... Подожди... ЧТО?! — резко включилось сознание. Николь, а ныне официально Арина Лебедева, мгновенно вытеснила сонную, уставшую мать. Она села в кровати, жестом приказав проснувшейся от шума Тане молчать. — Кость, спокойно! Воды отошли? Схватки с каким интервалом? — её голос стал жестким, с профессиональными нотками. — Так, стоп, не отвечай. Времени нет. Слушай сюда: я сейчас оставляю Даньку и Вику на сестру с Валерой и приеду. Вези её в нашу больницу, в мое отделение. Я буду быстрее, но если приедете раньше, Вас там встретят. Машину вести сможешь или трясешься? — Смогу, — отрезал он, хотя в горле стоял ком. — Ник... давай быстрее. Ей очень больно. Я боюсь. Это «я боюсь» от главаря криминально мира стоило дороже любых признаний. Царевна на секунду замолчала, сжав переносицу: — Я всё сделаю, Коща. Мы справимся. Я приму твоего сына. Всё, вези и не гони только, не хватало Вам в аварию попасть. Всё будет хорошо. Езжайте! Она бросила трубку первой, не прощаясь. Костя выдохнул, словно скинул с плеч тяжелый груз. Схватив сумку, слетел вниз. — Ника уже едет! — объявил он, подхватывая Олю с дивана. — Будет ждать нас в больнице. Вставай, моя хорошая. Поехали. Жена лишь кивнула, кусая губы. Они вышли в тёплую сентябрьскую ночь, пахнущую прелой листвой. Хлопнула дверь чёрного москвича. Авторитет помог ей устроиться на переднем сиденье, убрал упавшие на родное лицо длинные, спутанные кудри и поцеловал в мокрый висок. Вещи полетели назад. Машина взревела мотором, разрывая тишину спящего элитного поселка, и сорвалась с места. Кощеев вёл одной рукой, вторая лежала на колене жены, сжимая его каждый раз, когда она выгибалась дугой от новой волны боли. Оля стонала в голос, уже не сдерживаясь. — Дыши, Оль, дыши! Как Ника учила, помнишь? Часто-часто! — командовал, хотя сам готов был выть от бессилия. — Больно, Костенька... Ой, мамочки... — задыхалась, впиваясь ногтями в сиденье. Он гнал сквозь пустую Москву, летел на красный свет, молясь всем богам, в которых никогда не верил. Только бы скорее. Когда автомобиль с визгом затормозил у ярко освещенного входа приемного покоя, белая БМВ Князевой, подаренная им же, уже стояла там. Сама Ника в простом платье и пиджаке и чуть растрепанным от ветра каре, уже бежала к ним. Её лицо без косметики было бледным и сосредоточенным. — Слава Богу, приехали! — выдохнула она, буквально выхватывая подругу из рук Кости. — Василёк, идём, родная. Ничего не бойся, я рядом. Она обняла её, ловко и бережно направляя внутрь. Запах хлорки и спирта ударил в нос. В вестибюле их уже ждала медсестра, тут же узнавшая заведующую отделением. — Арина Романовна! — поднялась она со стула. — Всё готово, как Вы и велели! — Умница, Зина, — кивнула, не сбавляя шага. Кощеев, который тащил сумку и документы, дернулся было за ними, но на входе в лифт подруга уперлась ладонью в его грудь. — Так, Коща, — глаза девушки стали холодными. — Ты сейчас разворачиваешься и направляешься в регистратуру, оформляешь жену, а потом поднимешься в отделение и идёшь в палату. — В какую, на хрен, регистратуру, Николь?! — взревел он, желваки вздулись. — Я с ней пойду! Я её одну не оставлю! — Константин! Не забывайся! Здесь я – Арина! — голос хлестнул, как пощечина. Она приблизила своё лицо к его лицу. — Это моя территория, и ты здесь не авторитет, а муж, и будешь делать то, что говорю. Оформляй Олю, пока я её осматриваю. Это быстро. Дай мне спокойно работать. Всё! Изыди с глаз моих долой! Двери лифта сомкнулись, отрезая от него жену и подругу. — Потерпи чуть-чуть, Василёк, — Князева обхватила дрожащую Кощееву, чувствуя, как та тяжело дышит, привалившись к её плечу. — Сейчас посмотрим, что там у нас и как скоро появился наш богатырь. Ты сильная. На третьем этаже их ждала бригада. Девушку тут же уложили на каталку. Её трясло, она стонала, длинные каштановые кудри разметались по подушке. Ника на ходу впихнулась в смотровую, скинула пиджак и натянула поверх платья стерильный халат и шапочку, спрятав под неё волосы. Её лицо стало сосредоточенным и даже отстраненным. Сейчас Оля была для неё не подругой, а пациенткой, за жизнь которой она отвечала головой. Царевна быстро и профессионально осмотрела её. Та вздрагивала и металась, тихонько подвывая. — Ник... Арин... обезболь... умоляю... Я не могу больше, — слёзы градом катились по вискам. — Или кесарево сделай... Князева выпрямилась, стянула перчатки и строго, но с бесконечным сочувствием посмотрела на неё: — Показаний нет, да и нельзя, Олечка. Раскрытие пока три пальца. Ты же сама врач и знаешь, что анестезия замедлит процесс. Сына твоего угробим. Тебе сейчас надо ходить и дышать. Поняла? Будет казаться, что умираешь, но ты не умрёшь. Я обещаю. Она помогла ей подняться и вывела в коридор. Костя уже стоял там, белый, как стена. Оформление заняло пять минут, и сейчас он метался, словно тигр в клетке. Увидев девушек, дернулся навстречу. — Всё? Уже всё?! — с надеждой выпалил он, пытаясь заглянуть жене в лицо. — Ты – дурак? Вроде авторитет, а отсутствием ума, порой, удивляюсь. Так не бывает, Коща. Я сутки рожала, — с горькой усмешкой Ника передала руку Оли в его ладонь. — Раскрытие идет, а это процесс небыстрый. Она ещё часа два-три будет мучиться. Твоя задача: ходить с ней. Шаг за шагом по палате, коридору. Время будет тянуться вечно, но идите. И Боже упаси дать ей лечь. Я тебя прибью. Ей будет казаться, что легче лежа, но нет. Не смей. Понял? Я пойду готовить операционную, у меня, кроме Вас, оказывается, роженица с заворотом пуповины вокруг плода. Если что, кричи. — Мы тебя вызвали. Ты должна быть с нами, — со смесью горечи и злости прошипел авторитет. — Кость, пойми, у Вас всё нормально с ребёнком, у твоей жены идут схватки и потуги. А там малыш может умереть, если я не вмешаюсь. Поставь себя на место их... если бы твой сын нуждался в помощи, а я бы была занята простыми разговорами с семьей, которая выше по статусу? — посмотрела на него глазами, полными надежды на понимание. — Дежурный не справится с этим. Погибнуть могут и мама, и её нерожденная дочь. Ты хочешь, чтобы это было на твоей совести? — Ладно... — выдохнул и кивнул ей. — Иди, манипулятор. И она ушла, оставив их одних в полумраке длинного больничного коридора, пахнущего лекарствами. Костя повернулся к жене, обхватил её лицо ладонями, стирая большими пальцами слёзы с бледных щек. В его болотных глазах плескались такие любовь и страх, что у неё перехватило дыхание сильнее всякой схватки. — Ну что, бесовка... — прошептал, пытаясь улыбнуться, но получилось кривовато. — Пойдём приближать рождение нашего пацана? Давай руку. Шаг, ещё шаг. И они пошли. Медленно, мучительно, но вместе. Он чувствовал, как каменеет её спина под его ладонью перед каждой новой схваткой, как она задерживает дыхание, а потом шумно выдыхает. Мужчина считал шаги, стирал пот с её висков, целовал соленые от слёз губы и тихо и хрипловато что-то говорил, лишь бы увести её мысли от этой мучительной боли, разрывающей тело изнутри. Два бесконечных часа, превратившиеся в вечность. Коща вёл отсчёт, придерживая жену за талию и чувствуя, как под его ладонями ритмично и с огромной силой сокращаются мышцы. Девушка уже не шла, а просто висела на нём, вдавливая пальцы в его плечи и кусая губы до крови. Её длинные кудри потемнели от пота, прилипли к вискам и шее. Боль не отпускала, а накатывала волнами, как пытка. — Не могу больше, Кость... — шептала она, срываясь на хрип. — Не могу. Разрежьте меня... пусть она кесарево сделает... — Можешь, — его голос был ниже обычного, но твёрдый. — Ты всё можешь, сильная. Помнишь, сколько всего мы пережили? Ты – жена главного авторитета СССР, поэтому давай, ещё кружочек? Смотри какая в окне луна, прям такая же красивая, как и ты. Оля всхлипнула, подняв на него затуманенные болью карие глаза. В них плескались отчаяние и бесконечная любовь к этому мужчине, который сейчас заменял ей всю вселенную. Стук каблуков разорвал тишину. Николь появилась из-за угла, как ангел-спаситель в зелёном хирургическом облачении. Лицо уставшее, но сосредоточенное. Она быстро окинула взглядом измученную пару и поняла всё без слов: — Всё, Костик, я закончила в операционной. Василёк, идём. Пора. Она мягко, но властно отстранила друга и обхватила Олю за плечи. Кощеев дёрнулся было следом, но Царевна обернулась на ходу и бросила: — Да что ж тебя тянет то за нами? Угомонись и жди здесь, твоя психика не выдержит того, что будет там. Я позову. Всё сделаем в лучшем виде. Двери родовой сомкнулись за ними с глухим стуком. Костя остался один в пустом коридоре. Он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. Из-за двери не доносилось ни звука. Тишина душила. Бандит, не веривший в Бога, сейчас шептал что-то бессвязное, лишь бы они выжили и с ними всё было хорошо. Мужчина готов был отдать всё за то, чтобы услышать смех своего Василька. А за дверью, в ярком свете ламп, Оля переживала свой персональный ад. Её переодели и помогли забраться на высокое кресло. Николь, облачённая в стерильный фартук и перчатки, склонилась над ней и быстро осмотрела. — Василёчек, слушай меня! — её голос был строг, но спокоен. — Раскрытие полное. Ты умница. Теперь начинается самое главное. Пойми своё тело. Будет тужить, значит, тужься. Дыши, как я учила. Между схватками отдыхай и слушай меня. Я – твои глаза и уши. Поняла? Девушка лишь судорожно кивнула. И началось. Схватка пронзила крестец и устремилась вниз. Непреодолимое желание вытолкнуть из себя этот огромный, живой груз захлестнуло сознание. Кощеева низко закричала, сжав побелевшими пальцами поручни кресла. — Тужься, Оля! Сильнее! — скомандовала Князева, готовая принимать ребёнка. — Подбородок к груди! Дави вниз! — Я не могу-у-у! — выла она, но тело само делало свою работу. — Можешь! Ещё раз! Глубже вдох и держи! Вот так! Умница, Василёк! Головка пошла! Я вижу волосы! Тёмные, как у папы! Эти слова придали ей нечеловеческих сил. Она закричала снова, собрав всю боль, страх и любовь в один неистовый рывок. Ей казалось, что её разрывают на части, что тело сейчас лопнет, что умирает. Василёк стонала, молила, чтобы это закончилось, и снова тужилась, вкладывая в потугу все силы. Царевна работала чётко, тихо подсказывая, направляя и защищая ткани от разрывов. — Всё, Оля, не тужься! Дыши часто! Плечики выводим... Лёгкое, почти невесомое скольжение. А затем... тишина, прервавшая крик Оли. Она слышала только шум в ушах, и в этой тишине подруга, ловко принявшая влажное тельце в белоснежную пелёнку, сделала шаг к детскому столику. Обессиленная Кощеева, с громко бьющимся сердцем, приподняла голову. Она увидела, как Ника быстрыми, отточенными движениями очищает дыхательные пути младенца, как её сосредоточенное лицо вдруг озаряется улыбкой. А потом... Тишина прекратилась. Этот звук был лучшей музыкой во вселенной. Громкий, требовательный, возмущённый крик. Крик их сына. Оля разрыдалась в голос, уронив голову на подушку. Слёзы облегчения, боли и неземного счастья хлынули потоком. — Вот он, красавец, — голос Князевой дрогнул. — Смотри, мамочка! Пока акушерка ловко и быстро обрабатывала громко орущего мальчика, Василёк, почти безболезненно, рожала плаценту. Живот вдруг чуть опал, стал мягким, и огромная усталость навалилась на неё. Ника тем временем перехватила уже чистого, запелёнатого младенца у акушерки. Она завернула его в тёплое, одеяло так, что торчало только крошечное, сморщенное личико с тёмным пушком волос. Он уже успокоился, только причмокивал губами и хмурил бровки, словно был страшно недоволен всем происходящим. Князева подошла к ней и бережно опустила свёрток ей на грудь. Это было как удар... Тёплое, живое и родное. Оля обхватила сына дрожащими руками и прижала к себе. Он тут же завозился, инстинктивно ища грудь и тычась в неё носом. Ваня. Их Иван Константинович Кощеев. Малыш был невесомым и в то же время самым тяжёлым грузом из ответственности и бесконечного счастья в их жизни. Она поцеловала его в мокрый лоб, вдыхая сладковатый, ни с чем не сравнимый запах. — Здравствуй, сыночек... — прошептала еле слышно. — Мы тебя так ждали... — Всё, милая, — спустя несколько минут блаженства Ника мягко, но непреклонно забрала Ваню. — Я осмотрю его, а тебя мои девочки отвезут в палату. Надо отдохнуть. Ты у нас настоящий герой. Молодую маму переложили на каталку. Колёса мягко зашуршали по линолеуму. Когда двери родовой открылись, Костя стоял, вжавшись в стену, словно затравленный волк. Глаза красные и безумные. Увидев живую жену с блаженной улыбкой на бледном лице, он судорожно выдохнул. Их перевели в отдельную палату. Большая кровать с накрахмаленным бельём, приглушённый свет. Олю переложили на постель. Муж кинулся к ней, упал на колени у кровати, осыпая поцелуями её лицо, руки и спутанные волосы. — Оленька... — его голос сорвался на хрип. — Я чуть не сдох там, в коридоре. Думал, сердце остановится. Ты как? — Устала... — прошептала она, улыбаясь одними уголками губ. — Но ты знаешь... Он такой красивый. Весь в тебя. Тёмненький. И кричит громко. Кость, у нас сын. Настоящий сын. Наш... Авторитет целовал её пальцы, смотрел в глаза, и в его болотных стояли слёзы счастья. В дверь тихонько постучали. Вошла Николь. Она уже сняла хирургический костюм, оставшись в халате. На руках у неё лежал свёрток, перевязанный голубой лентой. Девушка подошла ближе. — Папаша, ну-ка, осваивайся, — тихо позвала его. Коща поднялся, обернулся и замер. Подруга шагнула к нему и аккуратно переложила ребёнка в его руки. Те самые ладони, что ломали кости и держали оружие, сейчас обхватывали хрупкую человеческую жизнь. Костя застыл, боясь пошевелиться. Он смотрел на это крошечное личико, на недовольно надутые губки и мир вокруг перестал существовать. Ваня показался ему невероятно хрупким, тёплым и пахнущим молоком. В груди что-то разорвалось и хлынуло горячей волной нежности. Бандит, сам того не замечая, начал тихонько покачивать сына на руках. — Ваня... Ванечка... — прошептал, пробуя имя на вкус. Он наклонился к Оле, всё ещё прижимая ребёнка к груди. Её глаза сияли. Муж склонился ниже и поцеловал её. В этом долгом поцелуе было всё: благодарность, любовь, ушедший страх и счастье, которое пришло навсегда. — Спасибо, Василёк... — выдохнул ей в губы. — ...за сына. Жена лишь улыбнулась, счастливо прикрыв глаза. Теперь их трое. Николь стояла в дверях и смотрела на эту идиллию. Её губы растянулись в тёплой, но немного грустной улыбке. Её крестник. Счастье переполняло сердце, но где-то в самой его глубине, словно осколок, засели тоска и зависть к этому простому, огромному чувству. — Ну, отдыхайте, родители, — тихо сказала она. — Ваня у нас парень крепкий. Весь в папу. А мне пора, у меня завтра лекции, да и моих покормить надо. Девушка ушла, тихо прикрыв дверь. В коридоре шаги стали медленнее. Князева дошла до своего кабинета, села в кожаное кресло, которое помнило сотни таких же бессонных ночей. Тишина давила. Николь сняла очки и устало потёрла переносицу. Перед глазами встало другое лицо с шоколадными глазами. Вершинин, который лежал в коме, не помнил, поверил этой змее и почти убил малышей и её. А ведь до этого была такая же настоящая любовь, как у Оли и Кощи. Слеза скатилась по бледной щеке, оставляя мокрую дорожку. Она не стала её вытирать. Царевна оплакивала не только разрушенную жизнь, но и своё одиночество. Даня и Вика – это свет, но женское счастье, крепкое мужское плечо рядом... это у неё украли. Николь резко выдохнула, тряхнула головой, словно сбрасывая наваждение. Собралась, достала зеркальце и поправила макияж. Работа. Дом. Дети. Некогда раскисать. Она встала, накинула пиджак и вышла в пробивающийся сквозь больничные окна серый рассвет. Дорога домой была пустой. Она ехала на своей белом БМВ, смотрела на просыпающуюся Москву и думала о том, что жизнь продолжается. Поднявшись на седьмой этаж, тихо отпёрла дверь. В квартире пахло детской присыпкой и утренним кофе. Из кухни вышел Турбо с заспанными, но тревожными глазами. Малышня ещё спала. — Ну как там? — спросил Валера. — Здоровый мальчик. Ванька. Оля молодец, — устало улыбнулась Князева, снимая обувь. Она заметила, что муж сестры мнётся. — Что-то ещё? Дети? — Ник... — почесал затылок и прикусил внутреннюю сторону щеки. — Мне Вахит звонил как только ты уехала. В общем... Люда сбежала, бросив нашего Костю. Собрала вещи, забрала Артёма и рванула в Абхазию. Сказала, что Вершинин ей овощем не нужен. Старшая замерла. Внутри что-то оборвалось и одновременно... освободилось. «Птичка улетела? Вершинин свободен от этой дряни?» Сердце пропустило удар. — И... — Валера прокашлялся, опуская глаза. — По пути, на трассе... их перехватили. Прямое попадание. Убили и её, и мальчика. Тишина. Николь стояла, не в силах вдохнуть. Она смотрела сквозь Турбо. Мысли заметались, в голове. «Саврасова, бывшая подруга, которая украла мою жизнь, мужа и счастье... мертва. И Артём, которого Костя считал своим сыном. Он же не был виноват...» Перед глазами встало лицо той, прежней Люды, с которой они когда-то делились секретами, а затем – лицо змеи и шлюхи, что шипела ему в уши ложь. В груди смешались: ненависть, боль, шок и... стыдное облегчение. Её враг уничтожен. — Ясно, — тихо произнесла она. Голос был чужим. — Спасибо, что сказал. Князева сняла пиджак и повесила его на крючок. Руки не дрожали, только в глазах почему-то защипало. Она подошла к детской и приоткрыла дверь. Вика и Даня мирно сопели в своих кроватках, а между ними, на полу, лежала Танечка. Их с Костей дети. Теперь Вершинин остался один, в коме, без памяти, преданный, но свободный. Живой. «Господи, дай мне сил», — мысленно взмолилась она, прислоняясь лбом к дверному косяку. — Мы со всем справимся, — прошептал Туркин, обнимая её со спины. — У тебя есть мы, Димка с Алиной, Кощеевы. ***** Этот день стал для Николь переломным. Лекции в университете прошли словно в тумане. Студенты-медики, склонившиеся над конспектами, не замечали, что их обычно строгий и собранный преподаватель сегодня витает где-то далеко. Изумрудные глаза за стёклами очков смотрели сквозь аудиторию, а мысли кружили вокруг того разговора с Валерой. Едва прозвенел звонок, девушка быстро собрала бумаги и направилась в деканат. «Семейные обстоятельства». Сухо и коротко. Три дня. Она не знала, хватит ли их, но сердце уже приняло решение. В больницу к Оле она приехала ближе к обеду. Кости не было, должно быть, отъехал решать неотложные дела, которые накопились за эту безумную ночь. Лебедева тихо постучала и вошла в палату. Мягкий дневной свет лился сквозь приоткрытые жалюзи, рисуя полосы на кафельном полу. Подруга, уже переодетая в свежую, нежно-голубую рубашку, сидела на кровати с высокой спинкой и кормила сына. Её длинные, каштановые кудри были собраны в небрежный узел, лицо светилось той особенной красотой, что приходит к женщине после родов. Ваня жадно причмокивал, припав к её груди, крошечные пальчики сжимались и разжимались. — Доброе утро, мамочка, — улыбнулась, бесшумно прикрывая за собой дверь. — Ника! — Кощеева подняла сияющие карие глаза. — Проходи, садись. — Не буду Вам мешать. Как Вы? — Николь прошла к окну и облокотилась на подоконник, вглядываясь в сентябрьское небо. — Хорошо. Даже отлично, — голос звучал мягко и счастливо. — Врачи говорят: всё идеально. Ваня богатырь, ест как слонёнок. Я выспалась впервые за два месяца. Она закончила кормление, переложила сына, и тот довольно засопел. Василёк осторожно встала, поправила одеяльце в колыбельке и подошла к подруге. В один миг она обхватила её за плечи и прижалась щекой к плечу. В этом жесте было всё: благодарность за принятого сына, за поддержку в коридоре, за твёрдую руку, которая вывела её из ада родов. — Спасибо тебе, Никуш, — прошептала она. — Если бы не ты... — Я просто делала свою работу, — сжала её пальцы. Голос дрогнул. Она смотрела на улицу, на желтеющие кроны деревьев, но видела перед собой совсем другое. Оля отстранилась и внимательно заглянула в лицо подруги. Чуткая, как и все натуры, прошедшие через боль, она мгновенно уловила эту дрожь внутри неё. Что-то было не так. Оно висело в воздухе невысказанное и тяжёлое. — Что случилось? — спросила Кощеева тихо, но требовательно. — Говори. Лебедева вздохнула. Она сняла очки, протёрла их нервным движением, словно оттягивая момент. А потом, всё так же глядя в окно, произнесла: — Люда сбежала. Бросила Костю, забрала Артёма и уехала в Абхазию. А на трассе... их расстреляли обоих. И её, и мальчика. Оля застыла. Её бледное лицо побелело ещё сильнее. — Господи... — выдохнула подруга, прижимая ладонь к губам. — Вот оно, значит, как... И что теперь? — Теперь я хочу поехать в Казань, — тихо, но твёрдо сказала она. — Проведать его. Тайно. Чтобы ни одна душа не знала. Повисла мёртвая тишина, разрываемая только тиканьем часов на стене. Старшая смотрела на неё во все глаза. Шок быстро сменился тревогой, почти паникой. Она схватила Нику за локоть и развернула к себе лицом. — Ты в своём уме?! — зашептала она, боясь разбудить Ваню. — Это опасно! Тебя могут узнать, Николь! Ты же мертва для всех! Если кто-то поймёт, что ты жива... что ты – Арина Лебедева на бумаге, а на деле та самая Князева... Это конец! Для тебя, для твоих детей, для Валеры с Таней и Соколовых! Ты подумала о них? Они же тебе этого не простят! Младшая медленно покачала головой. В её глазах стояла решимость. — Он в коме, Оль. Лежит там, один. Без памяти, без прошлого. Преданный и брошенный. Что может мне сделать? Даже если очнётся, то меня не вспомнит. А я... я должна его увидеть. Понимаешь? Должна. — Ты сошла с ума! — Оля не сдавалась. — А Лена? Ты забыла про Наумову? Она заведует реанимацией! Она же мачеха ему! Ты представляешь, какая там охрана, какая секретность? Вайлис, медсёстры... Да любой санитар тебя узнает! Ты же заведовала хирургией! Николь мягко высвободила руку. Она снова надела очки, и стёкла блеснули в лучах солнца, пряча выражение её глаз. — Я всё узнала. У неё сегодня дежурство. Завтра в обед её уже не будет в больнице. У меня есть ровно сутки, пока она не вернётся. Я продумаю всё до мелочей. Переоденусь, накрашусь, халат, маска. Я аккуратно. — А ты думаешь, тебя не узнают охранники, которые видят людей насквозь? Медсёстры, которые работали с тобой бок о бок? Главврач? — Оля не могла успокоиться. Её сердце колотилось где-то у горла. — А что сказали Дима с Алиной? Валера? Таня? Они знают о твоём плане? — Нет, — отрезала Царевна. — Для них это будет командировка. Срочный вызов. Я придумаю что-нибудь. — Дура ты, Ника... — выдохнула с отчаянием. — Ты подвергаешь опасности всех, кто тебя любит. Николь наконец повернулась к ней. В её изумрудных глазах плескались такие тоска и глубокая, невыносимая боль, что у Василька перехватило дыхание. Она увидела там не врача, не заведующую отделением, а просто женщину, которая до сих пор любит, прошла через ад предательства, комы, потери памяти любимого, и теперь, когда мир очистился от той, кто этот ад устроила, она просто хочет прикоснуться к своей разбитой, но ещё живой любви. — Я всё равно поеду, Оль, — почти шёпотом сказала Лебедева. — Я не могу иначе. Подруга долго смотрела на неё. Спорить было бесполезно. Если эта коза что-то вбила себе в голову, остановить её мог только танк. Она тяжело вздохнула, опуская плечи. — Ладно. Езжай, — сказала тихо. — Только будь аккуратнее, умоляю тебя. Береги себя. И... я так понимаю, что никому ни слова о твоём плане? — Никому, — кивнула Царевна. — Ты – единственная, кто знает. Она подошла к колыбельке, где спал Ваня. Склонилась над ним, легонько коснулась пальцем бархатистой щёчки. Тёплый, живой комочек. Её крестник. — Расти большим и сильным, маленький Коща, — прошептала еле слышно. — А тётя Ник... Арина поехала за своим счастьем. Она выпрямилась, накинула пиджак и вышла из палаты, оставив Олю в смятении и тревоге. Остаток дня прошёл как в лихорадке. В больнице быстро написала заявление на три дня, заверила у главврача. Дома её встретил запах выпечки. Таня, хлопотала на кухне, напевая что-то себе под нос. Старшая скинула туфли, бросила сумку и, не снимая верхней одежды, прошла прямо к ней. Обняла со спины, прижалась лбом к хрупкому плечу. — Малыш... Меня в командировку отправляют. Срочно. Всего на три дня. Приглядишь за малышами? Сестра обернулась, вытирая руки о фартук. В её глазах мелькнуло беспокойство, но она лишь кивнула: — Конечно, Никуль. Не вопрос. Справлюсь. Лебедева благодарно поцеловала её в висок и пошла в детскую. Её двухмесячные крохи лежали в кроватках. Даня, более спокойный, смотрел в потолок задумчивыми, отцовскими шоколадными глазами. Вика, копия Николь, хмурилась во сне и смешно надувала губки. Мать взяла сначала сына. Он припал к груди жадно, с той мужской, уверенной хваткой, которая всегда напоминала ей о его отце. Она гладила его по мягкому пушку волос и тихо пела колыбельную. Потом пришла очередь дочери. Та ела медленнее, капризнее, часто засыпая прямо в процессе. Уложив детей, она долго стояла над их кроватками. Сердце разрывалось от любви и боли, ведь оставляла их, чтобы увидеть его, рисковала их покоем и будущим. Но знала: если не поедет сейчас, то просто сойдёт с ума от неопределённости. Быстрые сборы. Маленькая дорожная сумка, строгий, тёмный костюм, никакой косметики, очки. Душ. Горячие струи хлестали по напряжённым плечам. Она стояла, закрыв глаза, и представляла лицо Кости. Его глаза, которые когда-то смотрели на неё с обожанием, сильные ладони, обнимавшие её по ночам. Теперь эти руки неподвижны, а глаза закрыты. Она вышла из ванной, оделась, поцеловала на прощание Таню, заглянула в последний раз в детскую и вышла из квартиры. Дорога на Казани была неблизкой. Осенние убранные поля мелькали за окном. Ника вела машину на автомате, а мысли кружили в голове. Она прокручивала план: припарковаться у входа, войти через служебный вход для персонала, накинуть халат и маску, идти быстро, не оглядываясь. Лебедева знала больницу как свои пять пальцев. Страх холодил в груди, а сердце билось где-то в горле. Это и правда был колоссальный, смертельный риск. Оля была права. Но любовь? Любовь не признаёт доводов рассудка. Любовь – это безумие. И она, привыкшая всё контролировать, сейчас поддалась этому безумию полностью и просто хотела увидеть его хотя бы раз. Впереди показались огни Казани. Город, который был ей когда-то домом, где её любили и где убили. Она въезжала в него с замиранием сердца, не зная, что принесут ей эти сутки. Но голос внутри твердил: она больше не могла без него ни минуты. ***** Раннее утро встретило Николь тишиной знакомого двора, где на лавочке у подъезда они с Костей сидели летними вечерами в юности, ели мороженое и мечтали о будущем. Теперь это место казалось чужим и одновременно до боли родным. Она медленно припарковала белую БМВ в тени старых тополей, чьи листья уже начали желтеть по краям. Заглушила мотор и замерла, вглядываясь в пространство через лобовое стекло. Никого. Двор был пуст, только где-то вдалеке дворник лениво мёл тротуар. Девушка глубоко вздохнула, схватила небольшую дорожную сумку и выскользнула из машины. Быстрым, но не привлекающим внимания шагом она прошла к подъезду. Знакомый запах... смесь сырости, старой штукатурки и чего-то неуловимо домашнего ударили в нос. Третий этаж, тридцать седьмая квартира. Ключ мягко вошёл в замочную скважину. Дверь открылась почти беззвучно. Она вошла, прикрыла её за собой, прислонилась спиной к холодному дереву и выдохнула. Всё, внутри. Разулась, скинула туфли, которые натёрли ноги за долгую дорогу. В квартире было тихо и прибрано. Царевна прошла в спальню. Комната выглядела нейтрально, никаких следов прошлого, только её любимое покрывало на кровати и старые фотографии в ящике стола. Она переоделась в удобную домашнюю одежду, забралась под одеяло и почти мгновенно провалилась в сон без сновидений. Дорога, роды Оли, бессонная ночь и нервное напряжение сделали своё дело. Ей нужно было восстановить силы перед тем, что задумала. Проснулась девушка в два часа дня. Солнце уже перевалило за полдень и мягкими, золотыми лучами пробивалось сквозь неплотно зашторенные окна. Ника потянулась, чувствуя, как отпускает напряжение в мышцах, и решительно встала. Время пришло. Она приняла душ, высушила свои кремовые волнистые волосы и уложила их в аккуратную, строгую причёску. Достала из сумки юбку-карандаш глубокого серого цвета и белую блузку. Очки в тонкой золотой оправе, лёгкий, почти незаметный макияж. В зеркале на неё смотрела не Николь Князева, а Арина Романовна Лебедева – заведующая отделением, уважаемый врач и строгий преподаватель. Она набрала московский номер. Гудок, второй, третий. — Алло? — голос Тани, чуть запыхавшийся. — Дорогая, это я. Всё хорошо. Как малыши? — Никуль! — в трубке послышалось облегчение. — Всё нормально. Данька поел, сейчас играется в кроватке, Вика немного покапризничала, но я её укачала. Справляемся. Ты как доехала? — Хорошо. Долетела нормально, — солгала она. — Устроилась уже. Ты там, главное, отдыхай, когда они спят. Я позвоню ещё. Спасибо тебе. — Да что ты, свои же люди. Давай, работай спокойно. Всё под контролем. Царевна положила трубку и решительно взяла ключи, закрыла квартиру и спустилась вниз. Белая машина мягко заурчала и выехала со двора. Знакомые улицы поплыли за окном. Магазин, куда они ходили за продуктами, парк, где гуляли по выходным и, наконец, больница. Сердце забилось быстрее. Она припарковалась на стоянке и направилась к служебному входу. Как и предполагала, охранника на месте не было, поэтому скользнула внутрь, на ходу накидывая белый халат, который достала из сумки. Коридоры, лестницы. Всё до боли знакомо. Вот кабинет главврача. Ника остановилась перед дверью. Сердце колотилось где-то в горле. Она перевела дыхание и постучала. — Войдите, — раздался знакомый, чуть уставший голос. Девушка открыла дверь и вошла. Вайлис сидела за столом, заваленным бумагами. Она подняла голову и застыла. Ручка выпала из её пальцев и покатилась по столешнице. В глазах отразился такой неподдельный ужас пополам с неверием, что Царевна почти физически ощутила его. Старшая смотрела на неё так, словно увидела призрака, ведь для всего мира Николь Князева была мертва. — Здравствуй, Юля, — почти шёпотом произнесла она и сделала шаг вперёд. Врач медленно, словно в трансе, поднялась со своего кресла. Её рука дрожала, когда она потянулась к ней. Кончики пальцев коснулись плеча... тёплая, живая, настоящая, не мираж или сон. — Ника... — выдохнула Вайлис. Её голос сорвался. — Боже... Ты же умерла... — Николь Князева и её дети – да, — мягко взяла её за руку и сжала в знак поддержки. — Я теперь другой человек. Приятно познакомиться... Арина Романовна Лебедева. Это меры безопасности. Со мной и малышами всё хорошо. Юлия всё ещё не могла поверить. Она обняла её и прижала к себе. — А остальные? — спросила, отстраняясь и вглядываясь в лицо младшей. — Они... Тоже живы? Соколов, Котова, твоя сестра и сын Елены Николаевны? Она знает, что Вы живы? — Все живы и в порядке, — потупила взгляд. — Но об этом никто не должен знать, и я прошу тебя, Юля, не говорить никому ради нашей безопасности. Мы ещё не знаем, кто был вторым человеком, который пытался нас убить тогда. Информация не должна уйти дальше этого кабинета. Главврач медленно кивнула. Её профессиональная выдержка взяла верх над шоком: — Хорошо. Я понимаю. Чем ты сейчас занимаешься? В декрете? Что привело тебя снова к нам, если Вы должны скрываться? — Я – мама двух замечательных детей, — Ника позволила себе лёгкую улыбку. — Заведующая отделением хирургии и акушерства и декан в медицинском университете на кафедре акушерства и гинекологии. Юлия присвистнула, покачав головой: — Ничего себе. Как ты всё успеваешь... — Приходится. Да и остальные помогают, — сделала паузу. — Кстати, вчера Оля Васильева родила. У них с Костей сын, Ваня. Здоровый мальчик, — Вайлис , искренне порадовавшись за их семью, но Царевна ещё не закончила. Она набрала в грудь воздуха и продолжила. — А приехала я потому, что жена Вершинина сбежала и погибла вместе со своим сыном. Теперь он свободен. Юль, я бы очень хотела его увидеть. Прошу тебя... Можешь оставить меня в реанимации, с ним, до завтрашнего утра? Пока Лена дома с дежурства отсыпается? Ты как главный врач можешь всё... даже деньги дам. Я всё равно его люблю... после всего, что он сделал. В кабинете повисла тишина. Подруга долго смотрела на неё, и в её глазах читалась сложная гамма чувств: сочувствие, тревога, понимание. Она вздохнула: — Деньги не нужны, Ник, но скажи мне честно... Ты уверена? Точно этого хочешь? — Лебедева твёрдо кивнула. Вайлис ещё раз вздохнула, потом выдвинула ящик стола и достала оттуда чистую медицинскую маску. — Хорошо, держи. Лицо спрячешь. Пойдём. Она сама проводила Нику на пятый этаж. У поста реанимации Юлия быстро и тихо переговорила с дежурной медсестрой, что-то строго наказала и указала рукой в конец коридора. — Тринадцатая. Дальше сама, — шепнула она ей и ушла, оставив одну. В белом халате и с маской на лице Царевна была просто одним из врачей. Она медленно пошла по коридору. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках. Вот палата и дверь, за которой лежит её Костя. Она остановилась. Рука зависла над ручкой. Сердце замерло, пропустило удар, а потом понеслось вскачь, бешеным галопом. Ей было страшно др дрожи в коленях и холодного пота на ладонях. Она стояла и не могла заставить себя войти. Страх сковал тело ледяными цепями. Чего она боялась? Увидеть его беспомощным? Увидеть пустоту в его глазах, если он вдруг очнётся? Или того, что все её чувства, которые она месяцами прятала под маской холодного профессионализма, вырвутся наружу и разорвут её на части? Она прислонилась лбом к дверному косяку. Перед глазами всплыло то самое воспоминание. Несколько месяцев назад. Она тогда сама лежала в коме, пять страшных дней, между жизнью и смертью, когда очнулась, он пришёл к ней во сне. Видение, мираж, шутка подсознания... называйте как хотите, но её Костя пришёл. В его шоколадных глазах плескалось такие раскаяние и мука, что у неё сердце разрывалось. Он взял её за руку, поднёс к губам и прошептал: «Прости меня, Царевн. Я дурак. Я поверил не тебе. И не знаю, как мне жить с этим». А потом он заплакал. Впервые в жизни она видела, как этот сильный, брутальный мужчина плачет, уткнувшись лицом в её ладонь. И Вершинин сказал, что хочет остаться с ней и их детьми, что не помнит ничего из того, что было, но знает точно: его место рядом с ней. Это был всего лишь сон, но он дал ей надежду. Крошечную, хрупкую, как осенний лист на ветру. И сейчас, стоя у реальной палаты, где лежал реальный Костя, она цеплялась за эту надежду изо всех сил. Так долго ждала, прошла через ад и заслужила хотя бы минуту рядом с ним. Николь глубоко вздохнула, вытерла предательскую слезу, которая всё-таки просочилась под очки, и нажала на ручку. Дверь открылась. Она вошла, закрыла её, и на мгновение замерла, прижавшись спиной к холодной поверхности. Тишина в палате стояла такая глубокая, что слышала каждый удар собственного сердца. Мерный, механический звук аппарата ИВЛ задавал ритм, словно метроном. Затем стянула маску дрожащими пальцами и увидела его. Костя лежал на больничной кровати, укрытый белоснежной простыней до груди. Трубка аппарата уходила в горло, обходя бледные губы. Глаза закрыты. Лицо осунувшееся, с тёмной щетиной. Те самые скулы, которые когда-то целовала, сейчас очерчены резче. Её Кащей, её мужчина. Тот, кто когда-то носил на руках, обещал ей вечность, а потом поверил лжи и едва не уничтожил всё живое в ней. Сейчас он лежал перед ней, как сломанная статуя. Беспомощный, тихий и чужой. Горячая волна подступила к горлу. Лебедева прижала ладонь к губам, пытаясь удержать рвущийся из груди всхлип. Она смотрела на него, и пол года разлуки, боли, обиды и тоски спрессовались в одну ослепительную секунду. Потом медленно, словно во сне, подошла к кровати. Ноги были ватными. Протянула руку и коснулась его тёплой щеки. Пальцы ощутили колючую щетину, знакомый рельеф скулы, висок с едва заметной пульсирующей жилкой. — Кудряшка... — выдохнула еле слышно. Она склонилась над ним. Запах... тот самый, родной, пробивающийся даже сквозь больничную стерильность, запах его кожи, который помнила каждой клеточкой тела. Её губы коснулись его лба, переносицы и, осторожно, уголка неподвижных губ. Поцелуй, в котором было больше слёз, чем страсти. Девушка опустилась на стул рядом с кроватью, взяла его руку в свою. Такая знакомая, сильная ладонь, которая когда-то сжимала плечи в порыве страсти, теперь безвольно лежала в её пальцах. Она гладила её, словно заново изучая карту его тела. — Здравствуй, родной мой, — прошептала, голос дрогнул. — Это я, твоя Царевна. Аппарат ИВЛ продолжал своё механическое дыхание. Вершинин не двигался. — Ты знаешь... я простила тебя, — поднесла его руку к своей щеке и прижалась. — Сразу, наверное, когда очнулась в больнице и поняла, что наших детей не потеряла. Я не обижаюсь на тебя. Ты был обманут и сломан. Ты – не чудовище, Кость, а жертва. Замолчала, прислушиваясь к монотонному шипению. В палате царил полумрак. За окном медленно угасал сентябрьский день. — Никто не знает, что я здесь. — продолжала она, поглаживая его запястье большим пальцем. — Не, Оля знает, Василёк отговаривала меня. Валера рассказал мне про Люду. Я не хотела верить сначала... сбежала, бросила тебя, а потом её и Артёма убили на трассе. Мне искренне жаль мальчика, а её... — запнулась. — Не знаю. Наверное, Бог ей судья. Николь вздохнула, поправила прядь своих волос, выбившуюся из-за уха. — Я часто думаю о том, как мы жили. Помнишь? До всей этой лжи и того, как она всё разрушила. Мы были счастливы, по-настоящему. Я никогда не думала, что смогу так любить. Ты был моим миром, а потом всё рухнуло, — замолчала и прикусив губу. Потом тихо начала рассказывать. — У нас двойня, Кость. Их тоже спасли. Даня и Вика. Сын – копия ты, такие же глаза серьёзные. Вика – моя, с изумрудными. Им уже два месяца. Они такие крошечные, такие тёплые... Ты бы знал, как они пахнут. Молоком и счастьем. Я оставила их с Таней. Принцесса и Валерка тоже целы и теперь женаты. Представляешь? Живут вместе, душа в душу. Дима с Алиной тоже. Все переженились. Только я одна... Она всхлипнула, но справилась с собой. — Я работаю в Москве. Заведующая отделением, декан в университете. У меня всё хорошо, Кудряшка. На бумаге... идеальная жизнь, но ты бы знал, как мне там одиноко и тяжело. Я прихожу домой, укладываю детей и сижу в пустой спальне. И нет никого, кто обнял бы меня, кто сказал: «Царевн, я рядом». Я сильная, привыкла, держу спину прямой, но внутри иногда просто рассыпаюсь, — слеза всё-таки прорвалась, покатилась по щеке и упала на его безжизненную ладонь. — Пожалуйста, вернись ко мне, — прошептала, и голос её надломился. — Я знаю, что это звучит безумно и глупо. Ты лежишь в коме, не слышишь и вообще не помнишь, кто я такая. Но всё равно прошу: вернись. В Москве, в большой квартире, тебя ждут двое маленьких человечков, которые никогда не видели папу. И девушка, которая любит тебя, несмотря ни на что. Навсегда. Николь умолкла, уткнувшись лбом в его плечо. Плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. В палате было тихо, только аппарат ИВЛ продолжал дышать за него. Когда она подняла голову, за окном уже сгустились сумерки. Лебедева и не заметила, как пролетело время. Вытерла слёзы и поправила очки. Дверь открылась. В палату вошёл высокий, седовласый мужчина в очках, с уставшим, но внимательным лицом. Аким Александрович – один из старейших реаниматологов больницы. Царевна мгновенно надела маску, скрывая нижнюю половину лица. Сердце забилось быстрее. — Добрый вечер, — кивнул врач, приближаясь к кровати. — А Вы, простите, кто? Что-то я Вас раньше не видел в этом отделении. — Я из Москвы, — голос был ровным и глухим. — Приехала по обмену опытом. Юлия Вайлис попросила осмотреть пациента Вершинина, я специализируюсь на коматозных состояниях. Аким Александрович хмыкнул, проверяя показатели приборов и капельницы, потом повернулся к ней. Их глаза встретились, и что-то дрогнуло в его взгляде. Он замер и прищурился, всматриваясь в неё поверх очков. — Простите... — медленно произнёс мужчина. Тон упал до шёпота. — Ника?.. — Нет, — быстро ответила, отводя взгляд. — Вы обознались. Меня зовут Арина Романовна Лебедева. Но он уже шагнул к ней. Его морщинистая рука потянулась к её лицу. Девушка застыла, не в силах двинуться с места. Коллега аккуратно снял маску с её лица и заглянул в глаза. — Ника... — выдохнул он, и в его голосе смешались шок, радость и неверие. Она стояла перед ним. Лицо открыто. Смысла отрицать больше не было. — Это я, Аким Александрович, — тихо сказала. — Только, ради Бога, тише. — Но как?.. — всё ещё не мог прийти в себя. — Ты же... Тебя же похоронили. Я был на твоих похоронах, золотце наше. Своими глазами видел гроб. — Николь Князева мертва, — она говорила быстро и тихо, посматривая на дверь. — Меня пытались убить, но я выжила и сменила документы. Теперь я другой человек. Арина Лебедева. Об этом знают единицы, и я Вас умоляю поклянитесь, что никому не скажете. Ни Елене Николаевне, ни Косте, если он очнётся, ни одной живой душе. Это вопрос жизни и смерти моей, моих детей и остальных. Мы ещё не знаем, кто был вторым заказчиком. Старый врач долго смотрел на неё, а потом медленно кивнул. Его глаза, видевшие сотни смертей и рождений, сейчас были полны печали и понимания. — Клянусь, — сказал он просто. — Я никому не скажу. Ты можешь на меня положиться, дорогая. — Спасибо, — выдохнула Ника, чувствуя, как отпускает что-то, сжимавшее грудь. — И ещё... Я прошу Вас, Аким Александрович, пожалуйста, звоните мне при каждом изменении его состояния. Вот мой номер. Она быстро нацарапала на листке цифры. Мужчина взял бумажку, сложил и убрал в нагрудный карман. — Хорошо, буду. Обещаю, — он помолчал. — Ты всё ещё любишь его, да? Ника ничего не ответила. Только посмотрела на него своими изумрудными глазами, полными слёз. И этого было достаточно. Врач понимающе кивнул, поправил капельницу и бесшумно вышел, оставив их вдвоём. Ночь опустилась на больницу тихо и незаметно. Царевна придвинула стул ближе к кровати, положила голову на край матраса, всё ещё сжимая руку любимого в своей. Усталость навалилась. Она не заметила, как провалилась в сон. «И там он пришёл к ней. Это был не больничный Костя, а тот, которого помнила. Сильный, широкоплечий, в простой тёмной рубашке, с влажными после душа волосами и шоколадными глазами, полными жизни. Они стояли в каком-то странном, светлом пространстве, где не было ни стен, ни пола, ни времени, только свет и они. — Костя... — позвала его. — Ника... — повернулся к ней и произнёс хриплым голосом. Шагнул к ней. Она видела, как дрожат его губы. — Прости меня за всё. Я знаю, что пацаны не должны извиняться. Понятия не позволяют, но я не могу по-другому. Я был дураком, Царевн. Я поверил не тебе, а лжи. Убил тебя и наших детей. Я не знаю, как мне с этим жить дальше. — Я уже простила, — прошептала она, глядя в его глаза. — Я тебе говорила это два раза, но не знаю, слышишь ли ты меня. Я люблю тебя несмотря ни на что, Кудряшка. Он протянул руку и коснулся её щеки. Тёплая, мозолистая, такая знакомая ладонь. Николь прижалась к ней, как изголодавшаяся кошка. — Я хочу к тебе и малышам, — прошептал еле слышно. — Я их даже не видел. Я ничего не помню, Ник. Всё, что было до комы и Люды... как в тумане, но знаю точно: мне плохо тут без Вас. Мне страшно. Я лежу в темноте и не могу пошевелиться. Но я хочу к тебе. Я очень хочу... — Так возвращайся! — в её голосе прорвалась мольба. — Очнись! Борись! Я жду тебя, Кость! Мы все ждём! — Я не могу... — его лицо исказила мука. — Пытаюсь, но тело не слушается. Я словно привязан к этой кровати. Я хочу к тебе, но не могу. Он резко притянул её к себе. Его руки обвились вокруг хрупкой талии. Она уткнулась лицом в его грудь, вдыхая его запах и расплакалась вместе с ним. Они стояли, обнявшись, в этом странном свете, и рыдали. Два израненных сердца, искалеченные души, которые когда-то были единым целым. — Я люблю тебя, — шептала она сквозь слёзы. — Всегда. — И я люблю тебя, — отвечал он, целуя её макушку. — Навсегда. А потом Вершинин поднял девичье лицо за подбородок и поцеловал. Это был не тот поцелуй, которым они когда-то обменивались в порыве страсти. Это было нечто большее... глубокое, горькое, солёное от слёз, тоски, раскаяния и надежды. Он целовал её так, словно пытался вдохнуть в неё всю свою душу, словно хотел, чтобы эта девушка запомнила этот миг навсегда. Она отвечала ему с той же нежностью...» Николь проснулась от того, что за окном занимался серый сентябрьский рассвет. Царевна всё ещё сидела на стуле, положив голову на край его кровати. По её щекам текли слёзы, но на губах застыла тихая, почти счастливая улыбка. Она всё ещё чувствовала его поцелуй, и где-то глубоко внутри знала: он её слышал. Аппарат ИВЛ всё так же размеренно дышал за него. Девушка выпрямилась, поморщившись от боли в шее, и бросила взгляд на часы. Пора. Скоро больница начнёт просыпаться, и каждый лишний человек в коридоре будет для неё угрозой. А где-то в другом конце города Лена уже собиралась на работу. Она заварила крепкий чай, надела строгий брючный костюм и, вскоре, отправилась в больницу, где на парковке стояла та самая БМВ, что вчера днём попалась ей на глаза около подъезда, когда возвращалась с дежурства. Машин такой марки в Казани было немного, а эту, с московскими номерами, она видела уже второй раз за сутки. Наумова нахмурилась, замедлила шаг, но потом тряхнула головой... мало ли, приехал кто-то к кому-то. Однако странный, необъяснимый холодок поселился где-то под сердцем и не отпускал всю дорогу до кабинета. Ника тем временем действовала быстро и бесшумно. Она встала, поправила сбившийся халат, наклонилась к Косте. Его лицо было таким же безмятежным. — Мне пора, Кудряшка, — прошептала, касаясь губами его виска. — Я люблю тебя и обязательно вернусь, а ты борись. Слышишь? Ради нас. Царевна надела маску, ещё раз сжала его пальцы и выскользнула в коридор. Сердце колотилось где-то в горле. Она шла быстрым, но не привлекающим внимания шагом по пустому ещё коридору. Всё складывалось слишком хорошо. Проходя мимо ординаторской, услышала родной, знакомый до боли голос, который она узнала бы из тысячи. Леночка. Женщина разговаривала с кем-то из медсестёр, и её мягкий тембр ударил Нику прямо в сердце. Ноги приросли к полу. За этой дверью была та, кто стал ей матерью, кто любил её как дочь. Та, которая плакала на её похоронах, не зная, что гроб был пуст. Лебедева замерла. Рука сама потянулась к дверной ручке. Одно движение, и она бы вошла, обняла её, призналась и рассказала, что все живы, что у неё растут внуки... что вся их семья, оказывается, не разрушена до конца. Желание было невыносимым, оно жгло изнутри, но страх сковал. Не сейчас. Нельзя. Это опасно. Она резко отдёрнула ладонь и, почти бегом, бросилась к лестнице. Её никто не увидел. Лебедева вылетела через служебный выход, добежала до машины и села за руль. Дыхание перехватывало. Она посидела минуту, прижавшись лбом к холодному рулю и пытаясь унять дрожь. Потом завела мотор, и БМВ мягко выехала со стоянки и направилась к дому. Там она действовала на автомате: быстро поднялась на третий этаж, убедившись, что во дворе по-прежнему никого, собрала вещи, застелила кровать, проверила, не оставила ли следов. Квартира осталась такой же пустой, какой встретила её сутки назад. Заперла дверь, спустилась и поехала прочь из Казани. Дорога была длинной, но на протяжении всего пути в голове крутилось только его лицо и голос из сна. Она верила, что он её услышал. А в это время Лена вошла в палату сына. Женщина, как обычно, первым делом проверила показатели приборов и замерла, прищуриваясь. Потом подошла ближе, перепроверила данные. Так и есть. Небольшое, но улучшение: давление стабильнее, реакция зрачков более живая. Раньше всё было стабильно плохо, а сегодня... словно кто-то невидимый помог свернуть ему в сторону жизни. — Костенька... — прошептала она, и её глаза наполнились слезами. — Неужели ты меня слышишь? Она пошла в ординаторскую, где уже собрались коллеги, и поделилась новостью. Аким Александрович слушал её с непроницаемым лицом, а когда коллега закончила, сказал: — Чудеса случаются, Елена Николаевна. Иногда жизнь подбрасывает нам такие сюрпризы, которые мы не в силах объяснить наукой. Он говорил это и смотрел в окно, думая о той, которая приходила к Вершинину этой ночью. Но мужчина дал слово и сдержал его. ***** Поздний вечер в Москве встретил Николь огнями и привычным гулом. Она припарковалась у дома, взяла сумку и поднялась на свой этаж. Усталость навалилась на неё. Девушка открыла дверь, вошла в прихожую и замерла. На коврике стояли три пары чужих ботинок. Сердце пропустило удар. Царевна сглотнула, тихо сняла обувь и на цыпочках прошла в сторону кухни. Дверь была приоткрыта, оттуда лился мягкий свет и доносился запах кофе. Толкнула её и остолбенела. За кухонным столом, как три грозных судьи, сидели Кощеев, Молот и Сокол. Перед ними стояли чашки с недопитым кофе. Лица у всех троих были каменными. При её появлении они синхронно подняли головы. — Костя? Дима? Саша? — она переводила взгляд с одного на другого, чувствуя себя школьницей, которую застукали за курением в туалете. — А что Вы тут делаете? Коща медленно поднялся с тем самым выражением лица, от которого у подчинённых душа уходила в пятки. Он подошёл к ней, взял за плечи и, не говоря ни слова, усадил на стул. Жест был мягким, но властным. Девушка села, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — И где же Вы были, Арина Романовна? — голос Кости звучал почти ласково, но в нём была твёрдость. Ника молчала. Она смотрела в стол и не знала, что сказать. — Молчишь? — приподнял бровь. — Тогда я отвечу за тебя. Ты была в Казани, в больнице, у Вершинина. Она вздрогнула и подняла на него глаза. Дима сидел, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с плохо скрываемой смесью тревоги и осуждения. Молот молча пил кофе, но взгляд его был цепким и внимательным. — Откуда Вы знаете? — выдохнула, поджав губы. — Потому что мы не идиоты, — сухо ответил Соколов. — Ты думаешь, мы не замечаем, когда ты срываешься посреди ночи, берёшь отгул и исчезаешь? Оля рассказала Косте, а он позвонил мне. — Ты хоть понимаешь, чем рисковала? — Кощеев наклонился к ней, упираясь ладонями в стол. Его болотные глаза сверкали. — Ты – девушка, которая официально мертва, поехала в город, где каждая вторая собака знает тебя в лицо. Потом пошла в больницу, где работала пол года. Если бы тебя узнали, ты представляешь, что началось бы? Слухи поползли бы моментально. Дошли бы до того, кто хотел твоей смерти. И тогда – конец тебе, детям и всем Вам! — Но я была аккуратна... — начала Ника. — Аккуратна? — перебил Сокол ледяным тоном. — Ты была аккуратна? Ник, ты спала в его палате! Провела там почти сутки! А если бы Лена зашла на пять минут раньше? Это не аккуратность, это самоубийство! — Ты хоть представляешь, что я чувствовал, когда Оля мне сказала? — Костя выпрямился и провёл рукой по лицу. — Я места себе не находил, не спал и думал, что ты там попадёшься и всё. Конец. Ты не просто моя подруга, Ник, а семья. Приняла моего сына. Я за тебя любому глотку перегрызу, но не могу защитить, если ты сама лезешь в самое пекло! Царевна опустила голову. Она чувствовала себя маленькой и виноватой. Все слова, которые приготовила для оправдания, казались сейчас жалкими и глупыми. — Я понимаю, — тихо сказала она. — Я всё понимаю. Но должна была... — Да нихрена ты никому ничего не должна! — отрезал Дима. — Особенно ему. Человеку, который тебя чуть не убил! — Он был обманут, — её голос дрогнул. — Он не знал... — Неважно! — Костя хлопнул ладонью по столу, и чашки звякнули. — Он поднял на тебя руку, поверил чужой лжи, а не тебе и всем нам. Ты не обязана рисковать жизнью ради того, кто сейчас даже не знает, кто ты для него. Сокол тяжело вздохнул. Он встал, подошёл к ней и присел перед ней на корточки, заглядывая в её покрасневшие от подступающих слёз глаза: — Послушай, Ник. Хорошо, я понимаю. Ты его любишь. Это никуда не делось, но, пожалуйста, больше так не делай. Хотя бы не одна. Если соберёшься ещё раз, скажи мне. Я поеду с тобой и буду страховать. Это вопрос твоей безопасности. Ты не имеешь права так рисковать. У тебя двое детей, которые ждут маму дома. Ника молчала. Она смотрела в серьёзные, обеспокоенные глаза друга и чувствовала, как внутри борются благодарность и раздражение. Они правы, да. Но не понимали и не могли понять её. — Обещаю, — наконец выдохнула девушка. — Больше такого не повторится. Если я соберусь, то предупрежу. — То-то же, — буркнул Молот, впервые подав голос. Кощеев ещё раз тяжело вздохнул, а потом вдруг шагнул к ней и крепко обнял. От него пахло дорогим одеколоном и сигарным дымом. Дима присоединился к объятиям с другой стороны. Даже Саша встал и похлопал её по плечу. — Мы за тебя волновались, дурочка, — тихо сказал Костя ей в макушку. — Не делай так больше. — Я правда не хотела Вас пугать, — прошептала она. Они постояли так несколько секунд. Потом мужчины засобирались, оделись, ещё раз сурово погрозили ей пальцем на прощание и ушли. Как только за ними закрылась дверь, в квартире воцарилась тишина. Николь выдохнула и пошла в детскую. Там горел ночник, и Таня сидела в кресле, укачивая Вику. При виде сестры её лицо приняло то самое выражение, которое она уже видела сегодня на кухне у мужчин. — Ну что? — тихо спросила Принцесса с издёвкой. — Нагулялась? — Танюш, не надо... — Нет, надо! — она встала, переложила племяшку в кроватку и повернулась к ней. — Ты к нему ездила, да? К Вершинину? Ты с ума сошла? Ника, он тебя чуть не убил! Да нас всех! Он поверил этой змее и предал тебя! Зачем ты его прощаешь и таскаешься, рискуя всем? — Таня! — голос Ники стал твёрдым и резким. — Он был обманут и сломлен. Ты не знаешь, каково это любить и потерять всё в один миг. Я его простила, и это моё решение. Я не буду обсуждать его ни с тобой, ни с кем бы то ни было. Всё. Тема закрыта. Завтра приходи как обычно, а сейчас иди домой и отдохни. Валера, наверное, заждался. Младшая открыла было рот, но, увидев выражение глаз сестры, осеклась. Она знала этот непреклонный взгляд той, которая прошла через ад и выбралась оттуда с прямой спиной. Спорить было бесполезно. — Ладно, — выдохнула, опуская плечи. — Как скажешь. Завтра буду. Карасёва поцеловала Нику в щёку, взяла сумку и вышла. Лебедева осталась одна в тихой квартире со спящими детьми и собственными мыслями. Она прошла в ванную. Набрала тёплую воду и искупала малышей, напевая тихую колыбельную. Потом покормила их по очереди и уложила спать. Дети уснули почти сразу, а Царевна долго стояла над кроватками, глядя на эти крошечные, совершенные лица. Потом горячие струи в ванной смыли усталость, страх и напряжение двух суток. Она стояла, закрыв глаза, и думала о Косте. После душа впервые за день поела. Потом на цыпочках заглянула в детскую. Даня раскинул ручки, Вика причмокивала во сне. Поцеловала обоих в тёплые макушки и, наконец, добралась до своей постели. Огромная кровать была пуста и холодна. Она легла, укуталась в одеяло и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова встало его лицо и поцелуй, пусть даже и во сне. «Я вернусь», — с этой надеждой Николь Князева – Арина Лебедева провалилась в глубокий сон без сновидений. Завтра её ждали лекции, операции, дети. Жизнь продолжалась, а где-то далеко, в казанской больнице, медленно, но верно билось сердце человека, ради которого она вчера и сегодня рисковала всем. Февраль 1990 год Время летело стремительно и неуловимо. Жизнь в Москве текла своим чередом: больница, университет, бессонные ночи с малышами и редкие, украденные у судьбы минуты тишины. Даня и Вика росли не по дням, а по часам, превращаясь из беспомощных свёртков в маленьких, но уже таких разных людей. И каждый их шаг, каждое новое слово Николь запоминала с трепетом. Первым заговорил сын. Это случилось ранним февральским утром, когда за окном кружились первые снежинки, а в комнате было тепло и уютно. Мать сидела на ковре, скрестив ноги, и держала в руках плюшевого медведя, пытаясь развлечь его. Даня, которому только-только исполнилось восемь месяцев, сидел напротив неё, серьёзный и сосредоточенный, как всегда. Его глаза не мигая смотрели на игрушку. Царевна улыбнулась и сказала: — Скажи «ма-ма». Ну же, Данечек. Ма-ма. Малыш нахмурил бровки, словно решая сложнейшую математическую задачу. Его пухлые губки шевелились, издавая какие-то невнятные звуки, а потом, совершенно неожиданно, он поднял на неё глаза и отчётливо произнёс: — Ма-ма. Лебедева замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось так быстро, что ей показалось, что сейчас расплачется. Она схватила сына на руки, прижала к себе и закружила по комнате, осыпая поцелуями пухлые щёчки. — Умница мой! — смеялась, чувствуя, как текут слёзы счастья. — Мама! Ты сказал «мама»! Мой хороший! Мой родной! Даня, кажется, не совсем понимал, что вызвало такой восторг, но ему явно нравилась реакция матери. Он заулыбался и повторил снова, уже увереннее: — Мама! Ма-ма-ма! А Вика, которая лежала рядом на одеяле и грызла погремушку, вдруг перестала жевать и, глядя на брата, тоже открыла рот. Несколько секунд она молчала, а потом выдала громкое и радостное: — Па-па! Ника расхохоталась сквозь слёзы. Ну конечно. Её девочка – огонь, вся в неё, и не могла позволить брату быть первым во всём. Пусть «папа» и было сказано без адресата, в пустоту, но это первое слово её дочери. С первыми шагами вышло не менее трогательно. Вика, как более нетерпеливая и порывистая, сделала это первой. Событие произошло весной, когда детям было около десяти месяцев. Царевна только вернулась из больницы после долгой операции, уставшая, но довольная. Беременная Таня возилась на кухне, Валера играл с малышами в детской. Ника вошла, скинула туфли и направилась к детям. Дочка, увидев мать, вдруг оттолкнулась от диванчика, за который держалась, и сделала три шага. Сама. Нетвёрдых, шатких, но самостоятельных. Лебедева ахнула и застыла в дверях, боясь спугнуть этот волшебный миг. Вика прошла ещё два и шлёпнулась на попу, заливаясь смехом. — Боже мой! — воскликнула Ника, бросаясь к дочери. — Ты пошла! Ты пошла, моя девочка! Турбо, который всё видел, уже хохотал в голос и хлопал в ладоши. Даня же, глядя на сестру, нахмурился. Он не любил отставать, и через две недели, когда уже никто не ждал, просто встал посреди комнаты и, пыхтя, протопал спокойно и уверенно от кроватки до комода без поддержки и страховки, словно делал это всегда. Подошёл, развернулся и так же протопал обратно. Ника только руками всплеснула. Через несколько месяцев, в июне, пришла становится родителями очередь Алины и Димы. На свет появился маленький мальчик. Их сын, которого они назвали Сашей. Он родился стремительно и на четыре недели раньше срока. Мать, бледная, но сияющая, прижимала к груди крошечного мальчика с тёмными, как у отца, глазами. Сокол стоял рядом, глядя на жену и сына с таким выражением лица, словно ему вручили самую драгоценность мира. Ника, которая принимала роды, чувствовала себя Богом этого маленького клана, который разросся за такой короткий срок. Год принёс перемены не только в их маленькую семью. Таня и Валера стали родителями. Их сын Рома появился на свет тёплым июньским утром 91-го. Ника принимала роды лично, хотя младшая протестовала, говоря, что сестре не нужно видеть её такой, но Ника была непреклонна. — Я вырастила тебя, дурочка! Я – твой врач и не оставлю тебя, — сказала она, надевая стерильный халат. Роды прошли легко и быстро. Крепкий, горластый мальчик весом почти четыре килограмма закричал так, что, казалось, слышно было на другом конце больницы. Племянник... Турбо, который ждал в коридоре, метался как тигр в клетке. Когда Царевна вышла к нему и сказала: «Поздравляю, папа, у Вас богатырь», — он побелел, потом покраснел, а потом просто сел на пол и расплакался от счастья. А с казанской больницей связь не прерывалась. Аким Александрович, верный своему слову, звонил регулярно. Голос его звучал по-разному: иногда устало, иногда сдержанно-оптимистично. Состояние Вершинина оставалось стабильным. Ника каждый раз слушала эти новости, прижав трубку к уху и затаив дыхание. — Без изменений, — говорил он в один месяц. — Небольшая динамика, — в другой. — Реакция зрачков стала живее, но это пока всё. — Лена говорит, что он иногда двигает пальцами. Возможно, рефлексы... ну или что-то большее. И каждый раз сердце Лебедевой то взлетало, то падало. Она не могла позволить себе надеяться слишком сильно, но и не делать этого тоже не могла. Даня и Вика росли, ничего не зная об отце, который лежал в коме за тысячи километров. И глядя в шоколадные глаза сына, каждый раз видела Кащея и её сердце сжималось. А жизнь, как это часто бывает, не стояла на месте. В университете, где читала лекции на кафедре, работал Игорь Анатольевич Соболев. Высокий, статный, с легкой сединой на висках и умными серыми глазами. Профессор кафедры анатомии, сорока лет, разведён, с безупречными манерами. Он незаметно начал ухаживать за ней. Сначала была чашка кофе, которую ставил на её стол перед лекцией. Потом – книга, которую однажды упомянула в разговоре, оказавшуюся в кабинете с маленькой запиской: «Арине Романовне, для вдохновения». Затем появились розовые, махровые гвоздики, а потом и приглашение. Это случилось после долгого учёного совета. Ника собирала бумаги, когда Игорь Анатольевич подошёл к ней. Мужчина был одет в безупречный серый костюм, от него пахло дорогим одеколоном. — Арина Романовна, — начал, чуть смущаясь, что было неожиданно для такого уверенного в себе человека. — Я хотел бы пригласить Вас на ужин в «Метрополь». Там замечательные кухня и атмосфера. Что скажете? Лебедева подняла на него глаза. Она понимала, что это не просто посиделки, и он интересуется ею. И девушка не могла отрицать, что ей было приятно. Приятно чувствовать себя женщиной, а не только матерью, врачом и преподавателем, но знала, что сердце её занято. — Игорь Анатольевич, — мягко начала. — Я польщена. Правда. Но... Она не успела договорить, как он взял её за руку. — Ариш, — впервые назвал её так. — Я знаю, что у Вас двое детей, что Вам трудно. И я не претендую ни на что прямо сейчас. Просто позвольте мне быть рядом. Царевна посмотрела в его глаза. Соболев был хорошим, надёжным, но... это был не Костя. Сердце её не откликалось и молчало. — Игорь, — высвободила руку. — Вы замечательный человек, но моё сердце... не свободно. И я не могу Вам дать того, что Вы заслуживаете. Простите меня. Мужчина замолчал. В его взгляде промелькнула боль, которую он быстро скрыл за вежливой улыбкой. — Что ж... — отступил на шаг. — Я понимаю, но знайте: если Вам что-то понадобится, Вы всегда можете на меня рассчитывать как коллега и друг. — Спасибо, — искренне сказала она. Он кивнул, попрощался и ушёл. А Николь осталась стоять у кафедры, глядя в окно, за которым шумела вечерняя Москва. А в Казани, в палате с аппаратом ИВЛ, лежал человек, которому принадлежали её сердце и душа. — Возвращайся, Кудряшка... — прошептала в пустоту. — Пожалуйста... ***** Время летело неумолимо. Даня и Вика росли смышлёными, активными и любознательными, и однажды настал тот день, когда Николь поняла: им нужен детский сад. Они переросли домашний круг, и им требовалось общение со сверстниками, новые впечатления, развитие вне стен квартиры, но как мать-одиночка, пусть и с блестящей карьерой, устроить двойню в хорошее дошкольное учреждение Москвы середины девяностых было задачей почти невыполнимой. Очереди, списки, блат, звонки... всё это требовало связей, которых у Арины Лебедевой, появившейся «из ниоткуда», попросту не было. Но у неё был Коща. И это значило куда больше, чем какой-то блат. Константин Сергеевич Кощеев, криминальный авторитет, глава мощной группировки и человек, имеющий свой бизнес, узнав о проблеме, лишь хмыкнул и сказал коротко: «Сделаем». Он не привык бросать слов на ветер. Через три дня Нике позвонили из ведомственного детского сада при одном из закрытых учреждений, куда простых смертных не брали. Заведующая с усталым голосом сообщила, что места для Даниила и Виктории Лебедевых выделены в лучшей группе, с музыкальным уклоном и бассейном. Царевна даже не стала спрашивать, как Кощеев это провернул. Она просто выдохнула, чувствуя, как гора свалилась с плеч. — Спасибо, Кость, — сказала ему при встрече, когда они сидели у Оли на кухне, а Ваня топал по комнате. — Свои люди сочтёмся, — отмахнулся Коща, но в его болотных глазах мелькнуло что-то тёплое. — Твоя дочь наша крестница. Имей в виду: если кто обидит, сразу мне. Разберёмся. И они сочлись. Вскоре Николь снова принимала роды Василька, в которых на свет появилась замечательная девочка – Светочка. Первый день в садике был для Николь едва ли не более волнительным, чем для самих детей. Она надела на них лучшие костюмчики. Вика была облачение в платье с рюшами, в котором её изумрудные глаза сияли особенно ярко. Дане – строгие брючки и футболку, делающие его похожим на маленького профессора. Они шли по сентябрьской аллее, и жёлтые листья шуршали под ногами, солнце мягко золотило кроны деревьев. — Мам, а там есть длугие дети? — спросила дочь, подпрыгивая. — Да, моя хорошая. Много, — улыбнулась ей. — А качели есть? — уточнил сын. — И качели, и песочница, и даже маленький бассейн. Он одобрительно кивнул. Всегда был серьёзным, словно взвешивал каждое слово. В группе их встретила Антонина Павловна – пожилая, но бодрая женщина с добрыми глазами. Дети сначала прижались к матери, но потом, увидев гору ярких игрушек и стайку таких же карапузов, осмелели. Даня первым отпустил её руку и шагнул вперёд, исследуя неизведанную территорию. Вика ещё минуту колебалась, но, заметив, что брат уже увлечённо разбирает деревянный конструктор, тоже рванула к нему. Царевна стояла в дверях и смотрела на них, чувствуя, как сердце сжимается от смеси гордости и щемящей грусти. Её крохи становились самостоятельными. Она тихо вышла, попрощавшись с воспитательницей, и всю дорогу до больницы украдкой вытирала слёзы. Ромка рос у Карасёвых. Коща предлагал и его устроить в тот же садик, но Таня протестовала, заверив, что со всем справляется сама. Валеру же авторитет пристроил к себе директором одного из СТО, посвятил в дела и, порой, брал на решение конфликтов, ведь парень стал более сдержанным, честным и умным. Саша Соколов ходил в то же дошкольное учреждение, пока Алина дома нянчилась с маленькой дочуркой – Лизой. Дима тоже не остался в стороне. Прошлые заслуги не забылись, поэтому, поговорив с остальными ворами в законе, Костя выдал ему такой же титул. Теперь он был криминальным авторитетом – Черепом. С ним считались и уважали. Правда, получил дома от жены, но это было мелочью, которую он загладил той же ночью. Дни потекли по новому распорядку. Утром Ника отводила детей в садик, потом мчалась на лекции в университет, затем в больницу к операциям, обходам и пациентам. Вечером забирала. И однажды, когда она пришла за двойней, Даня встретил её необычно задумчивым. — Мам, — сказал он, пока они шли домой, держась за её руки. — А почему у Вани со Светой, Саши с Лизой и Ромы есть папы, а у нас нет? Царевна замерла. Вопрос ударил под дых, хотя знала, что рано или поздно он прозвучит. Она присела на корточки, оказавшись с детьми на одном уровне, и мягко поправила сыну шапку. — Почему же нет? Есть, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ваш папа жив, и он очень хороший. — А где? — тут же встряла Вика. — Почему он нас не забилает? За Сашей плиходит дядя Женя. У Ломы папа – Петя. За Ваней – клёстный. А наш где? Николь сглотнула. Она взяла детей за руки и повела дальше. Дома, когда они поужинали и переоделись, усадила их на диван, а сама села напротив, на низенький пуфик. — Идите ко мне, — тихо позвала их. Даня и Вика, почувствовав важность момента, притихли и забрались к ней на колени. Она обняла обоих, чувствуя, как пахнут их макушки детским шампунем и теплом, и начала рассказывать. — Ваш папа – замечательный человек. Сильный, смелый. У него такие же глаза, как у тебя, Данечек. И такой же упрямый лоб, как у тебя, Викусь. А ещё у Вас такие же кудри, как и у него. Он очень Вас любит. Просто сейчас не может быть с нами. — Почему? — прошептал сын. — Он очень сильно заболел и лежит в больнице, далеко отсюда, в другом городе. Врачи его лечат. И как только поправится, то обязательно приедет к Вам, — улыбнулась им. — Ещё у Вас есть бабушка Лена, дедушка Саша, тётя Аня и маленький дядя – Валера. — И тогда он нас забелёт из садика? — спросила Вика, и в её глазах загорелась надежда. — А бабушка... она класивая и доблая? Будет нам пиложки печь? — Будет. Она замечательная. Обязательно заберёт, будет с Вами играть и на руках носить. Он Вас ждёт и очень по Вам скучает. Вы верите мне? — Даня серьёзно кивнул. Вика тоже. — Тогда давайте поцелуем папу в воздух, и этот поцелуй долетит до него, — мать приложила пальцы к губам и вытянула руку в сторону окна. Дети повторили за ней. — Я люблю папу, — тихо сказал сын. — Скорей бы он поправился. — И я! — подхватила дочь. Девушка улыбнулась, прижимая их к себе. Она почитала им сказку, уложила в кроватки, поправила одеяла и поцеловала в лобики. Дети уже засыпали, утомлённые долгим днём. Даня что-то бормотал во сне, Вика причмокивала. И только когда она закрыла дверь в детскую, прошла в свою спальню и опустилась на край кровати, маска спокойствия рухнула. Николь закрыла лицо руками и разрыдалась. Плечи вздрагивали, слёзы текли сквозь пальцы, капая на домашнее платье. Она плакала о детях, которые растут без отца, о себе... женщине, которая спит в холодной постели, хотя где-то там, за тысячи километров, лежит её мужчина, не в силах пошевелиться. О том, что её ложь во спасение лишь хрупкая ширма, за которой зияет бездна неизвестности. — Господи... — прошептала в пустоту. — Дай ему сил. Пожалуйста. Сделай так, чтобы он проснулся. Он им нужен... мне нужен. Я больше не могу одна. Я так устала... Она проплакала, наверное, час, а потом, обессиленная, легла, не раздеваясь, и уснула. А за окном, равнодушная к человеческим драмам, сияла луна, и ветер гнал по асфальту первые ноябрьские снежинки.

Не зарастет на сердце рана,

Прольется чистыми слезами,

Не зарастет на сердце рана -

Прольется пламенной смолой.

Пока жива, с тобой я буду -

Душа и кровь нераздвоимы, -

Пока жива, с тобой я буду -

Любовь и смерть всегда вдвоем.

Ты понесешь с собой, любимый, -

Ты понесешь с собой повсюду,

Родную землю, милый дом.

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них, -

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

Когда уходите на миг!

14 января 1994 год Старый Новый год – праздник, который в России любили за странную, немного абсурдную возможность продлить волшебство ещё на одну ночь. Но в это утро в Казани не было ни волшебства, ни праздника. Серое, низкое небо давило на город. С реки дул пронизывающий ветер, пробирающий до костей даже сквозь плотную ткань зимнего пальто. Царевна и Коща приехали в больницу затемно, когда город ещё спал, укутанный в грязновато-белое одеяло снега. Они не разговаривали всю дорогу. Каждый знал, зачем они здесь и чувствовал, как холодный ком страха поселился где-то между сердцем и горлом. В кабинете Вайлис их уже ждали. Главврач выглядела бледной и осунувшейся, под глазами залегли тени. Рядом стоял Аким Александрович, теребящий в руках какую-то папку с бумагами. Когда Ника и Костя вошли, в кабинете повисла та особенная, вязкая тишина, какая бывает перед оглашением приговора. — Что случилось? — спросила она, хотя уже по лицам всё поняла. — Присаживайтесь, — Юлия указала на стулья. Голос её звучал глухо. — Разговор тяжёлый. Они сели. Мужчина откашлялся и начал говорить. Его тон сейчас звучал напряжённо: — За последние полгода динамика в состоянии Вершинина неуклонно падает: мозговая активность снижается, рефлексы угасают, и организм истощён. Прошло пять лет, и за это время не случилось ни одного значимого улучшения. Мы держали его на аппаратах дольше всех мыслимых и немыслимых протоколов. Но... дальше некуда. — Что Вы предлагаете? — голос Кощеева был сух и твёрд. — Я оплачиваю все затраты. В чём проблема? — Константин... деньги... они не решают вопрос. Мы должны отключить его от аппаратов, — тихо сказала главврач. — Дать ему уйти спокойно и боли. Во сне. Ника сидела, не шевелясь. Слова долетали до неё словно сквозь толщу воды. «Отключить... дать уйти... пять лет...». Всё это время она жила надеждой. Каждый телефонный звонок от Акима заставлял её сердце биться чаще. Пять лет рассказывала детям об отце, который болеет, но обязательно поправится. И теперь всё должно было закончиться? Вот так? В кабинете, под мерный стук часов на стене? Той холодной палате? — Мы сегодня будем говорить с Еленой Николаевной, — продолжал Аким Александрович. — Уверены, что она поймёт. Сама же врач и видит показатели. Это гуманно и правильно. — Правильно... — эхом повторила Лебедева. Её голос был чужим и лишенным эмоций. Юлия переглянулась с коллегой, потом перевела взгляд на подругу: — У тебя есть возможность попрощаться с ним, Ник, пока Лена не пришла. Мы дадим тебе время. Она медленно поднялась. Ноги были ватными, не чувствовала пола под собой. Коща хотел пойти с ней, но девушка покачала головой: — Я сама. Царевна вышла в коридор. Каждый шаг давался с трудом. Вот палата, та самая дверь, за которой провела ночь почти пять лет назад. Тогда она верила, он приснился ей и обещал вернуться. Лгал. Не вернулся. Ника вошла. Всё то же. Аппарат ИВЛ мерно шипел, отсчитывая последние часы его жизни. Костя лежал на кровати, и его забытая любовь, глядя на него, почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он стал почти прозрачным. Кожа обтягивала скулы, глаза глубоко запали. Щетина покрывала впалые щёки. За пять лет Кащей превратился в тень того мужчины, которого любила. Опустилась на стул рядом с кроватью. Взяла его холодную руку и поднесла к губам. — Вот и всё, Кость, — прошептала она. — Вот и всё, — слёзы хлынули сами. Лебедева не сдерживала их. Они катились по щекам, падали на его бледную ладонь. — Прости, что не смогла и не уберегла. Прости, что ухожу. Я буду помнить тебя всегда. Всегда... Ты слышишь? Наши дети... Даня и Вика... Они знают о тебе. Я рассказывала им, какой ты сильный, добрый и смелый. Они похожи на тебя. Сын – копия ты... те же глаза. Дочка... огонь, вся в меня, но у неё твои лоб, кудри и улыбка. Я бы хотела, чтобы ты их увидел. Но, видно, не судьба. Она всхлипнула, прижалась лбом к его пальцам. — Я люблю тебя, Вершинин... Кудряшка. Люблю до сих пор... И никогда не переставала. Даже когда ты меня предал, поверил ей. Даже когда... я лежала в коме, а ты был с ней. Я всё равно любила. Ты – моя жизнь и моя единственная любовь. И я не знаю, как буду жить дальше, зная, что тебя больше нет. Лети, родной. Там хорошо и нет боли. Прощай... Она поцеловала его в лоб. Долго. Нежно. Потом в уголок губ... безответно. Последний поцелуй. Поднялась. Ноги дрожали так, что приходилось держаться за спинку кровати. У двери обернулась и бросила последний взгляд. Он всё так же лежал неподвижно. Аппарат шипел. Сердце Ники разрывалось на части.

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них, -

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

Когда уходите на миг!

Она вышла и, не помня как, добралась до кабинета Вайлис. Там, едва переступив порог, рухнула в рыданиях. Кощееев тут же оказался рядом. Он крепко обхватил её за плечи, не давая упасть. — Всё, Ник. Всё. Я здесь, с тобой, — его голос звучал непривычно мягко. — Я не могу, Кость... — рыдала, уткнувшись в его плечо. — Я не могу без него. Я пять лет ждала, верила. А теперь... — Ты сильная, — гладил её по спине. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Ты справилась пять лет назад, значит, справишься и сейчас. У тебя есть Даня и Вика. У тебя есть я, Оля, ребята. Мы тебя не бросим. Слышишь? Никогда. Коллеги молчали, опустив глаза. Они понимали: слова сейчас бесполезны. Время тянулось медленно и мучительно.

За расставаньем будет встреча,

Не забывай меня, любимый,

За расставаньем будет встреча,

Вернемся оба - я и ты.

Я за тебя молиться стану,

Чтоб не забыл пути земного,

Я за тебя молиться стану,

Чтоб ты вернулся невредим.

С любимыми не расставайтесь!

С любимыми не расставайтесь!

Всей кровью прорастайте в них, -

И каждый раз навек прощайтесь!

И каждый раз навек прощайтесь!

Когда уходите на миг!

Прошло около часа. Ника уже немного успокоилась, когда дверь кабинета резко распахнулась и на пороге возник Аким Александрович. Он выглядел так, словно увидел привидение. Глаза расширены, дыхание сбито. — Он... — выдохнул, хватаясь за дверной косяк. — Что «он»? — главврач встала. — Он очнулся! Вершинин очнулся! Сам! Когда отключили аппарат! Он дышит! Он заговорил! Мир Лебедевой рухнул и заново собрался в одну секунду. Сердце, которое только что было разбито на осколки, бешено заколотилось. Она вскочила, не помня себя. — Что?! Он жив?! — выпалила девушка. — Это... это же невозможно! — Жив! И он... он всё вспомнил! — перевёл дух. — Вершинин кричал. Плакал. Звал тебя, Ник. Он всё помнит. Царевна рванулась к двери. Она готова была бежать туда, к нему, но железная хватка Кощи легла на её плечо и мягко, но непреклонно остановила. — Стоять, — тихо сказал он. Подруга обернулась, глядя на него с безумной, отчаянной надеждой: — Костя, пусти! Он жив! Кудряшка всё вспомнил! Я должна быть там! Он меня звал! — Я слышал, — не убирал руку. — И поэтому говорю: стоять. Мужчина мягко отвёл её в сторону, подальше от чужих ушей, в угол коридора. Она дрожала, в её изумрудных глазах плескалась буря эмоций. — Ты не понимаешь, Кость! Он там один! Ему плохо! Вершинин плачет! Я нужна ему! — А ты подумай, Ник, — друг говорил низко и спокойно, глядя ей в глаза. — Головой, а не сердцем. Он тебя предал и поверил Люде, чуть не убил. Ты лежала в коме пять дней, потеряла всё: имя, дом, прошлое. Ты скрывалась, растила детей одна и плакала по ночам, пока лежал в коматозе. А теперь Кащей очнулся, и ты хочешь бежать к нему, как собачонка? — Но это неправильно, Кость... — её голос дрогнул. — Он был обманут. Не знал... — Знаю, — перебил Лебедеву. — Я не говорю, что он злодей, хотя так и есть. Я не говорю, что не надо его прощать, но сейчас не время. Пусть Вершинин прочувствует, поймёт, что ты пережила, и раскается по-настоящему. Он должен осознать всё сам, без тебя. Иначе не оценит и не поймёт. Ты хочешь, чтобы вернулся к тебе из жалости или из чувства вины? Или чтобы боролся за тебя? Чтобы он доказал, что достоин? Ника смотрела на него, и горячие дорожки снова текли по щекам. Она понимала: он прав. В каждой его фразе была горькая, жестокая, но правда. — Но как же я... — прошептала еле слышно. — Ты подождешь, — мягко сжал её плечи. — Мы так же будем помогать ему, не бросим его одного. Аким будет держать нас в курсе, а Лена – меня. Он восстановится, встанет на ноги, а потом... когда будет готов и по-настоящему осознает, что потерял... вот тогда ты решишь: идти к нему или нет, но не сейчас. Царевна опустила голову. В груди боролись два чувства: дикое желание бежать к нему и холодный голос рассудка, который твердил: Коща прав. — А как же дети? — спросила она тихо. — Дети – главное, — твёрдо сказал он. — Они не должны видеть его сейчас слабым, сломленным и плачущим. Костя должен прийти к ним сильным. Отцом и мужчиной, а не развалиной, которую ты будешь собирать по кускам. Это его путь, Ник. Дай ему пройти его самому. Она долго молчала. Потом медленно, тяжело кивнула. Внутри всё кричало, рвалось и плакало, но разум брал верх. — Хорошо, — выдохнула и поджала губы. — Ты прав. Я подожду. — Вот и умница, — друг обнял её и прижал к себе. — Едем домой. Там тебя ждут Даня и Вика. А он... никуда не денется. Теперь то уж точно. Они вернулись в кабинет. Юлия и Аким ждали их с тревогой и непониманием. Ника подошла к ним, всё ещё бледная, с заплаканными глазами, но уже собранная. — Мы уезжаем, — сказала она. — Спасибо Вам за всё пять лет, что были рядом и хранили мой секрет. — Но, Ника... — начала Юля. — Он же тебя звал. Искал. Что нам ему сказать? — Ничего, — покачала головой. — Пусть Костя сначала поправится и встанет на ноги. Вы мне так же будете всё доказывать. Если станут нужны лекарства, сразу звоните. И держите моё имя в тайне. А потом... потом я сама решу. — Ты мудрая девушка, Николь, — подошла к ней и обняла. — Я верю, что у Вас всё будет хорошо. И мы будем приглядывать за ним. Обещаю. Аким молча кивнул. В его глазах читалось понимание и уважение. Царевна с Коща вышли из больницы. Серое утро сменилось бледным, зимним днём. Снег скрипел под ногами. Они сели в машину, и мужчина завёл мотор. — Ты как? — спросил он, покосившись на неё. — Сама не знаю, — честно ответила она, глядя в окно. — Я ждала этого пять лет. Мечтала, молилась и надеялась, а теперь, когда это случилось, не могу к нему пойти. Это так... жестоко. — Жизнь вообще жестокая штука, — философски заметил он. — Но ты всё правильно делаешь, поверь мне. Я знаю, что говорю. Мы, мужики, иногда должны пройти через ад, чтобы оценить рай. Дай ему время. Её БМВ выехала со стоянки и направилась в сторону трассы на Москву. Девушка откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Она думала о Косте и том, как сейчас там... один, разбитый и плачущий. Её сердце рвалось к нему. Но Лебедева сжала кулаки и заставила себя остаться на месте. «Я подожду», — мысленно сказала она ему. — «Я очень долго ждала, любимый. Подожду ещё немного, только поправляйся и возвращайся. А когда ты будешь готов, я буду здесь. Я всегда буду здесь...» За окном проплывали заснеженные поля и перелески. Впереди была Москва. Дом. Дети. Жизнь продолжалась. И теперь в ней снова зажёгся робкий, но живой свет надежды, как пламя свечи на ветру. ***** Они вернулись в столицу поздним вечером того же дня. Дорога прошла в тишине. Кощеев лишь изредка бросал короткие взгляды на подругу, но вопросов не задавал. Он знал: ей нужно переварить всё, что случилось. Ей нужно время. Ника сидела, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела на мелькающие за окном подмосковные посёлки, укутанные январским снегом. В голове крутилась одна мысль: «Он жив, очнулся и вспомнил». И от этого сердце то взлетало куда-то в небеса, то падало в бездну. В городе их уже ждали. Автор позвонил из Казани и коротко сообщил: «Мы едем. Есть новости». Поэтому, когда они вошли в его особняк, там уже собрались все. Оля, Таня и Алина. Валера стоял рядом с женой, положив руку на её плечо. Дети были наверху. Не хватало только одного человека. Димы. Он расположился у окна, спиной ко всем, и, когда Царевна вошла, даже не обернулся. Девушка сняла пальто, разулась, прошла в гостиную и села в кресло. Все молчали. Тишина была такой плотной, что, казалось, её можно резать ножом. — Ну? — не выдержала Принцесса. — Что там? Что с ним? Ника подняла на них глаза. В изумрудных радужках стояла влажная пелена из смеси усталости, боли и того особенного, хрупкого света, который зажёгся в ней сегодня утром. — Он очнулся, — сказала она тихо. По комнате пронёсся вздох. У кого-то облегчения, а у кого-то тревоги. Сестра прижала ладонь к губам. Турбо шумно выдохнул, качая головой, словно не мог поверить. Аля переглянулась с Васильком. — И... что теперь? — спросила Оля. — Он всё вспомнил, — продолжала подруга. — И понял, что натворил. Вершинин плакал и звал меня. Но я... — запнулась, подбирая слова. — Я не пошла к нему. — Как это не пошла? — Таня нахмурилась. — Ты пять лет ждала и жила этой надеждой. А теперь, когда он очнулся, ты не решилась? — Костя меня отговорил, — бросила взгляд на Кощеева, который стоял у двери, скрестив руки на груди. — Он сказал, что так будет правильно. Что Костя должен сам пройти свой путь. Осознать и раскаяться. А я пока подожду. В комнате повисла новая волна тишины, на этот раз наполненная раздумьями. Кто-то кивал, соглашаясь. Кто-то хмурился. И тут раздался резкий голос. — Правильно? — Дима наконец повернулся от окна. Его лицо было непроницаемым. В глазах горел холодный, опасный огонь. — Ты считаешь это правильным? Ждать его? Давать ему шанс? Ты с ума сошла, Ник? — Дим... — начала она, но он уже шагнул к ней, и его голос зазвучал громче. — Пять лет! Пять лет, Николь! Он лежал в коме и ничего не чувствовал, пока ты тут разрывалась на части! Ты растила детей одна, плакала по ночам. Ты вздрагивала от каждого звонка, боясь, что тебя раскрыли, и жила под чужим именем, как беглянка! А он? Костя поверил этой змее! Он тебя чуть не убил, порезал вены, изнасиловал. Из-за него твои дети чуть не лишились жизни, даже не родившись! И ты готова простить это?! — Он был обманут, — говорила тихо, но тон стал твёрже. — Люда настроила его против меня. Костя не ведал, что творил. — Не ведал?! — Сокол горько усмехнулся. — Он взрослый мужик, Ник! Не мальчик! Если поверил чужой бабе, а не своей невесте – это его выбор! Если не удосужился разобраться, не выслушал тебя и нас, не дал шанса... это его вина! Он предал тебя! Предал всех нас! Убил тех, кто был ему дорог! А ты теперь сидишь и говоришь мне, что будешь ждать его?! — Дим, успокойся. Это мой брат и наш друг, — Валера попытался вмешаться, но старший даже не взглянул на него. — Я тебя не узнаю, — продолжал он, глядя на неё в упор. — Ты всегда была гордой и сильной. Ты никогда ни перед кем не прогибалась, а теперь готова простить человека, который тебя уничтожил и растоптал? Это не любовь, Николь. Это зависимость. Болезнь! — А ты кто такой, чтобы судить? — её голос наконец окреп. Она встала с кресла, и теперь они стояли друг напротив друга – двое старых друзей, почти брат и сестра, между которыми сейчас появлялась пропасть. — Ты не знаешь, что я чувствую и каково это любить и потерять. Ты не знаешь, как я жила эти пять лет, ведь у тебя есть любимая жена, которая ждёт тебя. Я простила его, Дима, не потому что слабая, потому что сильная. Потому что я смогла понять его и знаю: Вершинин не чудовище. Он – жертва. — Жертва?! — Сокол всплеснул руками. — Ты лежала в коме пять дней! Чуть не потеряла детей! Таня и Валера прятались по углам, а потом в них въехал подставной москвич! У нас тормоза срезали! И всё по его наводке! Мы все пострадали из-за него! А ты называешь его жертвой?! — Хватит! — Таня попыталась встать между ними, но Дима отстранил её. — Я тебя предупреждаю, Ник, — сказал он уже тише, но в голосе звенел металл. — Ты совершаешь огромную ошибку, пуская в свою жизнь человека, который уже однажды тебя уничтожил. Я не буду стоять и смотреть, как ты снова разбиваешь себе сердце. Я слишком люблю тебя, чтобы позволить этому случиться, но если ты этого не понимаешь... значит, ты не та Ника, которую я знал. — Может, ты просто не знал меня по-настоящему? — тихо ответила, и её слова прозвучали как пощёчина. В комнате стало так тихо, что слышно было, как тикают часы на стене. Друг долго смотрел на неё. В его глазах мелькнула глубокая, настоящая боль. Потом он резко развернулся. — Делай что хочешь, — бросил через плечо. — Но когда он снова тебя предаст, не приходи ко мне за утешением. Вообще не приходи теперь ко мне! Заебала! Он вышел из комнаты, и через секунду хлопнула входная дверь. Алина, извинившись, поспешила забрать Сашу с Лизой и побежала за мужем, прижимая к себе маленькую дочь. Ника стояла посреди гостиной, опустив руки. Её плечи дрожали. Оля подошла к ней и обняла. — Он отойдёт, — тихо сказала она. — Ему нужно время. — Я знаю, — прошептала Царевна. — Я всё понимаю, но не могу иначе. Кощей молча подошёл, положил руку ей на плечо. — Ты всё правильно сделала, — сказал он. — Сокол погорячился, но он тебя любит, как сестру и друга. Боится за Вас. — Я знаю, — повторила она, стоя среди тех, кто остался и чувствуя, как внутри неё борются два чувства: боль от ссоры с лучшим другом и тихая радость от того, что где-то там, в Казани, бьётся сердце человека, которого она ждала пять лет. И это сердце теперь помнило её. ***** Конец января выдался морозным и ясным. Москва стояла, укутанная в искрящиеся снега, а в душе Николь царила та особенная, звенящая тишина, какая бывает после долгой бури. Две недели прошло с тех пор, как Дима хлопнул дверью. Она не звонила ему, не искала встреч, не пыталась оправдаться, ведь знала: ему нужно время, и он должен прийти к этому сам. Алина, верная Алина, эти две недели не сидела сложа руки. Каждый вечер, уложив Лизу и Сашу, она садилась рядом с мужем и говорила с ним. Не давила, не упрекала, а напоминала о том, что Царевна взрослая женщина, которая имеет право на свой выбор, что её любовь к Вершинину – не слабость, а сила, а прощение – самый трудный и важный дар, на который способен человек. — Ты пойми, Дим, — говорила, гладя его по напряжённым плечам. — Она пять лет жила с этой болью. Пять лет. Ты думаешь, Ника не понимает, чем рискует? Всё она понимает, но любит его так же, как я люблю тебя, Оля любит Кощу, а Таня – Валеру. Разве ты смог бы отказаться от меня, если бы я совершила ошибку? Пусть даже и такую страшную. Сокол сначала отмахивался, уходил в другую комнату и хмурился, но Соловушка знала: лёд тронулся. Она видела это по его глазам: в них уже не было того холода, что всплыл в день ссоры. Там появилось сомнение. И вот, тридцатого января, в субботу, когда зимнее солнце только начинало окрашивать небо в нежно-розовые тона, в дверь квартиры Лебедевых позвонили. Она только что покормила детей завтраком и теперь вытирала со стола крошки от печенья. Даня и Вика, услышав звонок, подняли головы от игрушек. — Я отклою! — крикнула дочь и, не дожидаясь разрешения, побежала в прихожую. Брат, как всегда более степенный, пошёл за ней. Мать вытерла руки полотенцем и направилась следом, гадая, кто бы это мог быть в такую рань. Таня обычно предупреждала о визите, Кощеевы тоже. Дочь распахнула дверь и замерла. На пороге стоял высокий, широкоплечий, в тёмном пальто, с которого ещё не сошёл уличный мороз, Дима. В руках он держал два небольших свёртка. — Дядя Женя! — завопила она и, не раздумывая, бросилась к нему. — Ты плишёл! Ты плишёл! Мужчина присел на корточки, обхватывая девочку свободной рукой. Его суровое лицо, которое в последнее время почти не знало улыбки, вдруг смягчилось. Малышка тут же начала тараторить: — А мы завтлакали! А у меня новая кукла! А Даня постлоил башню из кубиков! А ты нам что-то плинёс?! — Вик, дай дяде Жене хотя бы войти, — Царевна стояла в дверях кухни, скрестив руки на груди. Её голос звучал спокойно, но сердце билось быстрее обычного. Соколов выпрямился, всё ещё держа девочку на руках. Даня тем временем подошёл ближе и серьёзно, по-взрослому, протянул ему руку. — Здравствуй, крёстный, — сказал он с той особенной солидностью, которая всегда умиляла Нику. — Здорово, крестник, — пожал маленькую ладошку, и в его глазах мелькнула та самая теплая искра, которую Лебедева так хорошо знала. — Я Вам кое-что принёс. Викуш, слезь-ка на минутку. Он опустил её на пол и протянул детям свёртки. Малышка, разумеется, разорвала бумагу первой. Внутри оказалась фарфоровая кукла в нарядном голубом платье, с настоящими волосами, заплетёнными в косы. Она ахнула и прижала подарок к груди, сияя, как маленькое солнце. — Это мне?! Плавда мне?! — Тебе, принцесса, — улыбнулся мужчина. — А это тебе, Данька. Мальчик развернул свой подарок аккуратнее. Внутри лежал сложный металлический конструктор с винтиками и гаечками. Не игрушка, а настоящий инженерный набор. Его глаза загорелись. — Ух ты... — выдохнул он. — Спасибо, крёстный! — Пожалуйста. Только смотри, чтобы Вика мелкие детали в нос не засунула. — Я не засуну! — возмутилась малышка, но тут же расхохоталась. Дети, увлечённые подарками, убежали в детскую хвастаться друг перед другом и спорить, кто будет первым играть с куклой, а кто строить башенный кран. Ника и Дима остались в прихожей одни. Повисла короткая, но наполненная смыслом пауза. — Проходи на кухню, — тихо сказала она. — Чай будешь? — Буду, — кивнул он, начав раздеваться. Они прошли в соседнюю комнату. Лебедева включила чайник, достала чашки, насыпала заварку. Друг сел за стол и молчал, глядя на свои руки, сложенные на столешнице. Девушка тоже не торопилась начинать разговор. Она знала: он сам скажет то, зачем пришёл. Чайник закипел. Хозяйка разлила кипяток по чашкам, поставила перед ним вазочку с сушками и села напротив. — Я был не прав, — сказал наконец. Голос звучал глухо, но твёрдо. — В тот вечер, когда накричал на тебя. Я не должен был так говорить. Ника молча смотрела на него поверх чашки. — Алинка меня две недели пилила, — он криво усмехнулся. — Говорила: «Ты не имеешь права судить её». А я не хотел слушать... Я злился и думал: как она может простить этого человека? Как может забыть то, что он сделал? Но потом... я понял. — Что ты понял? — тихо спросила подруга. — Что ты не забыла и не простила в том смысле, в каком это обычно понимают. Ты просто... — запнулся, подбирая слова. — Ты просто любишь его, и эта любовь больше, чем обида, боль и здравый смысл. Я не понимал этого раньше. Вернее, не хотел понимать. Ника медленно кивнула. Её глаза, устремлённые на Диму, были полны влажного блеска. — Я не жду, что он станет прежним или всё будет как раньше, — сказала Царевна. — Слишком много всего случилось. Но знаю одно: я должна его увидеть и дать ему ещё один шанс. Если он им не воспользуется... что ж, значит, так тому и быть. Но я не могу отвернуться от него сейчас, когда он только-только очнулся и осознал, что натворил. Друг долго смотрел на неё. Потом вдруг сказал: — Поехали к нему. — Что? — замерла. Чашка застыла в её руке на полпути к губам. — Поехали к нему прямо сейчас, — повторил он. — Я отвезу тебя. Хватит ждать. Ты достаточно наждалась. — Но... дети... — растерянно начала она. — Отвезём к Кощеевым. Они присмотрят. А мы в Казань. За один день обернёмся. Ты увидишь его. Поговоришь. А дальше... как карта ляжет. Девушка смотрела на него широко раскрытыми глазами. Тот самый Дима, который две недели назад кричал, что она совершает ошибку, теперь сидел перед ней и предлагал отвезти её к Косте. Это было настолько неожиданно, что на мгновение потеряла дар речи. — Ты... ты серьёзно? — выдохнула еле слышно. — Абсолютно. Собирайся. И Лебедева собралась. Быстро, лихорадочно, словно боясь, что если задержится хоть на минуту, то передумает. Достала дорожную сумку, побросала в неё самое необходимое. Потом побежала в детскую. — Даня, Вика, собирайтесь! Мы едем к дяде Косте и тёте Оле! — А зачем к клёстным? — спросила Вика, не отрываясь от новой куклы. Ника присела перед ними на корточки. Сердце колотилось где-то в горле. — Мы с дядей Женей поедем к Вашему папе, — сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Дети замерли. Даня поднял на неё свои шоколадные, точь-в-точь отцовские глаза. — К нашему папе? — переспросил он тихо. — К тому, который болеет? — Да, родной. К тому самому. — Мы тоже хотим! — тут же заявила дочь. — Мы тоже хотим к папе! — Пока нельзя, — Сокол появился в дверях детской. — Папа ещё не совсем поправился, но очень скоро всё образуется. А пока мы с мамой съездим к нему и всё ему расскажем. — А Вы его поцелуете за нас? — спросила малышка, и её изумрудные глаза, так похожие на материнские, смотрели с такой надеждой, что у старшей перехватило дыхание. — Обязательно поцелуем, — пообещала она. Даня молча подошёл к ней и обнял за шею. — Скажи папе, что я построил большую башню, — прошептал он. — Сам. Без помощи. — Скажу, — прижала сына к себе, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Обязательно скажу. Через час дети уже были у Кощеевых. Оля, узнав, куда направляются друзья, лишь понимающе кивнула и взяла Даню с Викой за руки. Ваня тут же потащил их в свою комнату показывать новую железную дорогу, которую, как оказалось, развалила Света. — Не волнуйтесь, — сказала Василёк, провожая Нику до двери. — Всё будет хорошо. Я это чувствую. — Дай-то Бог, — прошептала она. Они вышли. Дима сел за руль белой БМВ. Ника устроилась на пассажирском сиденье, пристегнулась. — Готова? — спросил он, заводя мотор. — Готова. И они поехали. Москва осталась позади, утопая в морозной дымке. Впереди лежала длинная трасса. Царевна смотрела в окно, но вряд ли видела мелькающие за стеклом заснеженные поля и перелески. Её мысли были далеко в Казани, в больничной палате, где лежал человек, которого любила всю свою сознательную жизнь. — О чём думаешь? — спросил Дима, не отрывая взгляда от дороги. — О нём, — честно ответила. — О том, что я скажу ему и как выглядит сейчас. — Он выглядит... не очень, — осторожно сказал Дима. — Аким говорил, что Вершинин сильно истощён. Пять лет в коме – это не шутка, но он уже приходит в себя и даже пытался вставать. — Я знаю... Дима понимающе кивнул. — Знаешь, Ник, — сказал он после долгой паузы. — Я много думал эти две недели. О тебе. О нём. О том, что случилось тогда, пять лет назад. И я понял, что злился не на него. Вернее, не только на него. Я злился на себя. — На себя? — удивлённо посмотрела на него. — Да. За то, что не смог тебя защитить. За то, что не уберёг. Я же мог всё предугадать. Я должен был остановить его и что-то сделать. Но я не смог. И эта вина грызла меня все эти годы. А теперь, когда он очнулся и всё вспомнил, я понял: он тоже мучается. Так же, как и я. Может, даже больше. Девушка слушала его молча. Она никогда не знала, что Сокол носил в себе эту вину. Он всегда казался ей несокрушимым, уверенным и лишённым сомнений. А теперь... — Ты не виноват, — тихо сказала подруга. — Никто из нас не виноват. Кроме, может быть, Люды и Адидаса, но их уже нет. И держать эту боль в себе... значит, разрушать себя изнутри. Я это поняла давно. Теперь, надеюсь, поймёшь и ты. Мужчина промолчал, но по тому, как он сжал руль, Ника поняла: он услышал. В Казань они приехали глубокой ночью. Город спал, укутанный снегом. Знакомые улицы, дома. Царевна смотрела на них и чувствовала, как сердце сжимается от странной, горьковатой ностальгии. Здесь прошла её беззаботная юность, она была счастлива. Здесь её убили, и здесь же она воскресла... Дима припарковался у больницы. Они вышли из машины. Морозный воздух обжёг щёки, поэтому подняла воротник пальто. — Идём, — протягивая ей руку спутник. Они поднялись на пятый этаж. Коридоры были пусты и темны, только на посту дежурной медсестры горел тусклый свет. Сокол быстро переговорил с ней, и их пропустили. В ординаторской их ждал Аким Александрович. Он поднялся из-за стола, когда они вошли, и его уставшее лицо осветилось тёплой, но тревожной улыбкой. — Приехали всё-таки, — сказал врач, пожимая руку Диме и обнимая Нику. — Молодцы. А я уж думал, не решитесь. — Как он? — спросила Лебедева. Голос предательски дрогнул. — Спит, — кивнул в сторону коридора. — Сон пока беспокойный. Часто просыпается. Зовёт кого-то. В основном... тебя и ещё... детей, — девушка прикрыла глаза. Сердце сжалось до боли. — Ты готова? Она глубоко вздохнула и кивнула. Друг остался в ординаторской, а Царевна пошла за Акимом. Они остановились у той самой двери, знакомой до боли. — Я там же буду, — сказал мужчина и удалился. — Если что, зови. Ника осталась одна. Она стояла перед палатой и чувствовала, как гулко и тяжело бьётся сердце. Пять лет. Пять лет она ждала этого момента. Тысячи раз представляла его. И вот теперь... тихо приоткрыла дверь и вошла. Вершинин спал. В палате царил полумрак – горел только ночник у изголовья. Его лицо, освещённое мягким, тёплым светом, было бледным, исхудавшим. Тени залегли под скулами, под глазами. На висках пробивалась лёгкая седина. Но это был он. Её Костя. Живой. Дышащий. Ника подошла ближе. Её шаги были неслышными, но она могла поклясться, что он почувствовал её присутствие. Его лицо, искажённое тревожной гримасой, на мгновение разгладилось. Он повернул голову в её сторону, хотя глаза оставались закрытыми. Она стояла и смотрела. Долго. Молча. Вбирала в себя каждую черту его лица, каждый шрам, каждую морщинку, которых не было пять лет назад. Потом наклонилась и, едва касаясь губами, поцеловала его в лоб. Тёплая кожа. Родной запах, пробивающийся сквозь больничную стерильность. Он не проснулся. Лишь вздохнул глубже и повернул голову на подушке. В дверях показался Сокол. — Пора, — тихо позвал он. Ника выпрямилась. Ещё раз посмотрела на Костю. И так же тихо вышла, прикрыв за собой дверь. В коридоре Дима ждал её, облокотившись на стену. — Всё узнала? — спросил он. — Я бы на твоём месте... — Мне тридцать один год, Жень, — перебила она его, и в её голосе прозвучала та самая твёрдая нотка, которую он так хорошо знал. — Я сама разберусь. Не маленькая. — Как знаешь... — покачал головой, но в его глазах уже не было упрёка. Только уважение и что-то, похожее на облегчение. Они попрощались с Акимом и вышли из больницы. Ночь была морозной и ясной. Над городом сияли звёзды, совсем не такие, как в Москве. В машине друзья долго молчали. Дима вёл, Ника смотрела в окно. — О чём думаешь? — спросил он наконец. — О том, что Вершинин жив, — тихо ответила. — И что я его люблю по-прежнему. Несмотря ни на что. — Я знаю, — улыбнулся уголком губ. — Всегда знал. — Спасибо тебе, Дим. За то, что привёз меня, что понял. — Сочтёмся, — отмахнулся. — Но имей в виду: если Костик тебя обидит, я ему лично голову откручу. — Не открутишь, — слабо улыбнулась. — Я тебе не дам. Они рассмеялись. Впервые за долгое время легко, искренне. Напряжение, которое висело между ними две недели, наконец рассеялось. В Москву вернулись ранним утром, когда город только просыпался. Поехали сразу к Кощеевым. Заспанная, но улыбающаяся Оля встретила их на пороге. — Ну как? — спросила она, вглядываясь в лицо подруги. — Хорошо, — ответила та. — Я его видела. Василёк понимающе кивнула и не стала расспрашивать дальше. Из детской выбежали Даня и Вика. Сонные, взлохмаченные, но уже полные энергии. — Мама! — закричала дочь, бросаясь к ней. — Вы видели папу?! — Видели, моя хорошая. — А он какой? — спросил сын, подходя ближе. — Он поправился? Лебедева присела перед ними, обнимая обоих сразу: — Он ещё болеет, но ему уже гораздо лучше. Очень красивый и безмерно Вас любит. — А он нас помнит? — Вика заглянула ей в глаза. — Помнит, — мать улыбнулась сквозь подступающие слёзы. — Теперь помнит. И он очень хочет Вас увидеть. — А когда? — спросил Даня. — Скоро, родной. Очень скоро. — Мы его дождёмся, — серьёзно сказал мальчик. — Правда, Вика? — Плавда! — кивнула девочка. — Мы будем ждать его вместе. Ника прижала детей к себе и закрыла глаза. Внутри у неё всё тихо пело, потому что теперь у неё были уверенность, надежда, не призрачная, не далёкая, а живая, тёплая, бьющаяся под сердцем. Теперь она знала: всё будет хорошо. Не сразу, не просто, но будет. ***** Конец февраля. Зима ещё держала город в своих цепких, морозных объятиях, но в воздухе уже чувствовалось предчувствие весны, которое пока лишь угадывалось в особенно ярком блеске звёзд и в том, как иначе, мягче, скрипел снег под ногами. Николь снова приехала в Казань. Одна, без Димы, без предупреждения. Просто поняла, что не может больше ждать. Сердце требовало увидеть его хотя бы на мгновение, хотя бы спящего. Была глубокая ночь, когда она вошла в больницу. С дежурной медсестрой, немолодой и понимающей женщиной по имени Зина, у неё давно сложились тёплые, почти дружеские отношения. Та лишь молча кивнула, увидев девушку в коридоре, и махнула в сторону палаты: — Спит он. Идите. Только тихо. Царевна поблагодарила её кивком и неслышно скользнула в темноту коридора. В палате было тихо и сумрачно. Только ночник у изголовья бросал мягкий, золотистый свет на подушку, на которой покоилась голова Кости. Он спал. Дышал ровно и глубоко. Лицо его, ещё недавно искажённое мукой и отчаянием, сейчас было спокойным, почти умиротворённым. Болезненная худоба постепенно уступала место здоровой, мужской крепости. На скулах уже не так остро проступали скулы, а щетина придавала ему мужественный вид. Ника подошла ближе. Осторожно, едва касаясь пальцами, провела по его щеке. Тёплая. Живая. Родная. Наклонилась и поцеловала в висок туда, где билась тонкая, голубая жилка пульса. Губы задержались на секунду дольше, чем следовало. Хотелось прижаться, обнять, разбудить, но сдержала себя. Он спал, и нужен был покой. Она поправила одеяло, подоткнула его с боков, как делала для Дани и Вики. Постояла ещё минуту, глядя на его лицо, а потом тихо вышла. В ординаторской горел свет. Аким Александрович сидел за столом, заваленным бумагами и историями болезней. Увидев Нику, он поднял голову и улыбнулся. — Здравствуйте, Аким Александрович, — вошла, поправила очки в тонкой чёрной оправе. Из-под белого халата выглядывал строгий костюм. — Добрый вечер, Арина Романовна, — отложил ручку и хлопнул глазами. — Вы всё по тому же поводу приехали к нам? — Да, — она подошла к столу и села на железный стул, скрестив ноги. — Как успехи Вершинина? Может, нужны какие-то лекарства? — Ну, смотрите... — он потянулся за папкой и открыл на нужной странице. — Константин делает успехи. Первые уверенные шаги. Не сдаётся. Правда, есть одно но... — Но? — она вопросительно изогнула бровь. Врач замялся, явно не решаясь продолжать. — Нужен препарат, который до конца поможет восстановить работу мышц. Он очень дорогой. В Казани его нет. Только у вас, в Москве. — И в чём проблема? — вспыхнула мгновенно, её изумрудные глаза блеснули опасным огнём. — Я же просила звонить мне при подобных случаях! Думаете, у декана кафедры хирургии и акушерства не нашлось бы связей, по которым я могла бы его найти? Что за бред и разгильдяйство? Быстро напишите название, дозировку и количество! Аким Александрович, буквально, сжался под этим напором. Он поспешно вынул листок бумаги и начал писать, диктуя себе под нос. Протянул ей. — В течение нескольких дней привезу, — девушка взяла листок, резко встала и вышла, цокая каблучками по больничной плитке. В Москве она задействовала все свои связи. Декан кафедры, заведующая отделением, личные знакомства с фармацевтами – всё пошло в ход. Препарат, редкий и баснословно дорогой, нашла за три дня. Купила на собственные деньги, сумму, от которой у любого другого округлились бы глаза, но для неё это были просто цифры. Важнее была жизнь. Его жизнь. Утром двадцать восьмого февраля Ника снова стояла в кабинете Акима и протягивала ему коробку с ампулами: — Вот. Всё, как Вы просили. — Арина Романовна... — взял коробку дрожащими руками. — Вы даже не представляете... — Представляю, — перебила она. — Немедленно начинайте лечение. В тот же день, ровно в восемь утра, врач вошёл в палату, где Лена сидела у кровати сына, читая ему вслух газету. Оба подняли головы. — Константин, Елена Николаевна, я могу вас поздравить, — его лицо украшала довольная улыбка. — Нужный нам препарат привезли. Теперь мы точно сможем восстановить работу ваших мышц. — В смысле? — Лена округлила глаза. Голос упал до шёпота. — Он же... дорогой. И редкий. Как лекарство появилось у нас в Казани? — Мне велено не говорить, — Аким покачал головой. — Но знайте: есть люди, которые за вас беспокоятся. — Чё за люди? Кто? Кощеевы? — Костя нахмурился, приподнимаясь на подушках. — Нет. Там другая фамилия, — Аким развернулся и двинулся к выходу. На пороге обернулся. — И эти люди очень хотят, чтобы Вы поправились. Так меня отчитывали за то, что я не сообщил о необходимости! В общем, сегодня же начнём. Он вышел, оставляя после себя гнетущую тишину. Костя уставился в потолок, рассматривая до тошноты знакомые трещины. — Кто это такие?.. Почему... я?.. — прошептал он. — Я не достоин всего этого... Реабилитация продолжалась долгих шесть месяцев. День за днём, час за часом Костя возвращал себе тело. Сначала дрожащие, неуверенные шаги вдоль кровати. Потом были прогулки по коридору, а дальше – первые упражнения на восстановление мышц. Он работал до изнеможения, до кровавых мозолей на ладонях от брусьев. А по ночам, когда никто не видел, плакал в подушку, вспоминая лица тех, кого потерял. К двадцать второму июня Вершинин окреп. Тело снова обрело утраченную силу, походка стала уверенной. Внешне он вернулся к тому, кем был – мощный, собранный мужчина с пронзительным взглядом. Но внутри, за этой броней, жила постоянная, ноющая боль, ставшая его неотъемлемой частью. Ника приехала в этот же день к больнице рано утром. Она знала, что сегодня его выписывают и не могла не быть здесь. Просто увидеть хотя бы издалека. Лебедева припарковала свою белую БМВ на дальнем конце стоянки, укрывшись в тени старого тополя. Тонированные стёкла надёжно скрывали её от чужих глаз. Рядом, ближе к выходу, стоял чёрный мерседес. Та самая машина, которую Дима подарил им перед свадьбой. Ника смотрела на неё и чувствовала, как сердце сжимается от воспоминаний. Ждать пришлось недолго. Костя вышел из дверей больницы. Она увидела его, и дыхание перехватило. Он изменился. Возмужал. Осунувшееся лицо обрело прежнюю твёрдость линий. Плечи снова стали широкими, а шаг уверенным. Кащей был одет в простые тёмные брюки и привычную рубашку с закатанными до локтей рукавами. В руке держал небольшую сумку с вещами. Мужчина подошёл к мерседесу и провёл ладонью по пыльному капоту. На мгновение замер, что-то вспоминая. Ника видела, как дрогнуло его лицо. Она сидела в машине, впившись пальцами в руль до побелевших костяшек. Дышала тяжело и прерывисто. По щекам катились слёзы. Хотелось выбежать, броситься к нему, закричать: «Я здесь! Я жива!» Но ноги словно приросли к полу. Вершинин открыл заднюю дверь, бросил вещи и сел за руль. А затем мотор взревел. Автомобиль тронулся. Ника, не раздумывая, завела свою машину и поехала следом. Она вела осторожно, держась на расстоянии, чтобы он не заметил. Казань плыла за окнами. Костя сначала заехал в цветочный магазин. Вышел с тремя огромными букетами, перевязанными чёрными траурными лентами. Розовые гвоздики, красные розы, белые лилии. У Ники упало сердце. Она поняла, куда он едет. Кладбище встретило их полуденной тишиной. Старые липы бросали кружевную тень на мраморные плиты. Пахло нагретой травой и землёй. Ника вышла из машины и, прячась за деревьями, пошла за ним. Царевна никогда раньше не была здесь и не видела этих могил. Мужчина остановился у серого памятника. С мрамора на него смотрели Дима и Алина, запечатлённые в вечной, счастливой улыбке. Ника прочитала эпитафию, выбитую на камне, и слёзы снова покатились по её щекам. Костя положил к подножию белые лилии и прошептал: — Простите меня, если сможете. Вы были моими самыми лучшими друзьями. Я – урод. Она видела, как по его щеке скатилась слеза. Видела, как дрогнули его плечи. И едва сдержалась, чтобы не выйти из укрытия. Он пошёл дальше. Следующая остановка – Валера и Таня. Их молодые лица на камне дышали жизнью, которую он у них отнял. Кащей положил алые розы. — Принцесса, братишка, я очень виноват перед вами. Вы просто хотели, как и Димка с Алькой, достучаться до меня. Лучшей жизни. А в итоге я её отнял у вас. Если сможете, простите... Лебедева стояла, прижавшись спиной к стволу старой берёзы, и беззвучно плакала. Каждое его слово вонзалось в сердце. Она хотела крикнуть: «Они живы! Все живы!» Но что-то держало её. Страх? Нерешительность? Или, может быть, понимание, что должен пройти через это сам? И вот он подошёл к последней могиле. Самой главной. Ника замерла. Она знала: сейчас стоит перед её памятником. На мраморной плите была высечена Князева Николь Владимировна. В лёгком летнем платье с длинными рукавами. Глаза смотрели на него с лёгкой, прощающей улыбкой. Девушка издалека видела эпитафию. «Князева Николь Владимировна. Нашей светлой и любимой Царевне...» Костя рухнул на колени перед холодным камнем. Согнулся пополам. И зарыдал. Это были не тихие слёзы, а глухие, разрывающие душу рыдания, которые он копил все эти месяцы. — Царевна... я понимаю, что мне нет прощения... — его голос срывался на хрип. — Я собственными руками лишил тебя жизни. Ужасный человек, жених и отец. Прошу, не держи зла. Умоляю тебя. Ты – самое светлое, что было в моей чёрной жизни. Я готов всё отдать, чтобы вновь ощутить тепло твоих рук, почувствовать твой запах. Не ванили и цветов, а именно твой. Родной... прижать к себе. Так же оберегать и быть с тобой. Знай, теперь всегда буду тебе верен. Я никогда никого не полюблю. Потому что ты и мои нерождённые дети в моём сердце. Навсегда... Ника стояла в десяти шагах, спрятавшись за гранитным ангелом на чьей-то чужой могиле. Слёзы текли по её щекам непрерывным потоком. Она видела, как сотрясаются его плечи. Слышала каждое слово, и это разбивало ей сердце. «Я здесь», — хотела крикнуть. — «Я жива! Наши дети живы! Посмотри на меня!» Царевна даже сделала шаг вперёд. Один. Второй. Протянула руку, словно пытаясь дотянуться до него через разделяющее их пространство. Но страх сковал её. Страх, что он не поверит. Что оттолкнёт. Что его раскаяние... лишь мимолётная вспышка, которая погаснет, как только увидит её живой и всё повторится снова. А ещё – страх за Даню и Вику. За Таню и Валеру. Диму и Алину. Их детей... За всех, кто доверился ей, кто прятался вместе с ней. Она не имела права рисковать ими. Даже ради него. Ника отступила назад. Ещё шаг. Ещё. А потом развернулась и побежала. Каблуки утопали в мягкой кладбищенской земле. Она чувствовала только страх и боль, разрывающие грудь изнутри. Девушка добежала до машины, рухнула на сиденье и, захлёбываясь слезами, завела мотор. Белая БМВ сорвалась с места и понеслась прочь от этого места, прочь от Казани, прочь от человека, которого любила больше жизни, но к которому не могла сейчас подойти. Она ехала и плакала. А перед глазами стояла картина: Костя на коленях перед могилой, его содрогающиеся плечи, его хриплый, полный боли голос. И знала: Вершинин любит её по-прежнему. Несмотря ни на что. Но страх оказался сильнее любви. Страх за тех, кто от неё зависел. «Прости», — шептала, вглядываясь в убегающую под колёса дорогу. — «Прости, Кудряшка... Я не могу. Пока не могу, но вернусь. Клянусь тебе. Я вернусь...» Она приехала в Москву поздним вечером, когда город уже зажигал первые огни, а летнее небо окрашивалось в глубокие, фиолетовые тона. Всю дорогу от Казани Ника молчала. Слёзы давно высохли, оставив на щеках тонкие соляные дорожки. В голове крутилась одна и та же картина: он на коленях перед её могилой, его плечи, сотрясающиеся от рыданий, и хриплый, полный невыносимой боли голос. Она припарковалась у дома Кощеевых и несколько минут сидела в машине, собираясь с силами. Потом глубоко вздохнула и вышла. Дверь открыла Оля. Увидев лицо подруги, она всё поняла без слов, поэтому молча обняла её и провела в гостиную. Там, на диване, сидел Коща. Перед ним стояла пепельница с горкой окурков, хотя обычно не курил так много. — Ну что? — спросил, уже зная ответ. — Я видела его, — Ника опустилась в кресло. Голос был глухим и уставшим. — На кладбище. Он плакал и просил прощения у всех нас. А я... я побоялась. — Ты правильно сделала, что не вышла, — неожиданно сказал Костя, затягиваясь сигаретой. — Пока – правильно. — Правильно? — Лебедева подняла на него изумрудные глаза, полные боли и растерянности. — Я струсила. Я пять лет ждала, а когда он был в десяти шагах от меня, то просто убежала и смылась в Москву. — Ты не струсила, а защищала детей и всех нас. Это не трусость, Ник, а материнский инстинкт. Вершинин должен был пройти через это и выплакать всю свою боль. Теперь – другое дело. — Что ты задумал? — она прищурилась, уловив в его голосе какую-то скрытую ноту. — Пока ничего, — авторитет неопределённо пожал плечами. — Но день рождения у Дани и Вики через несколько дней, и я предлагаю отметить его у нас. — Мы же договаривались у меня в квартире, — нахмурилась Царевна. — Почему вдруг такие изменения? — Места больше, — невозмутимо ответил Костя. — У нас участок, бассейн, детям будет где развернуться. Да и Оля хочет помочь с готовкой. Чего ты споришь? Она действительно хотела спорить, но что-то в его тоне заставило её замолчать. Коща смотрел на неё своими болотными глазами невинно и твёрдо одновременно. Ника не знала, что у него уже созрел план, который обсудил только с женой, и который должен был изменить всё. — Ладно, — сдалась она. — У Вас так у Вас. Только без сюрпризов, Кость. Я серьёзно. — Какие сюрпризы? — развёл руками с самым честным видом. — Обычный детский праздник. Торт, музыка, шарики, подарки. Лебедева ещё раз подозрительно посмотрела на него, но промолчала. Потом прошла в детскую, где сладко спали дети, и осторожно разбудила их: — Малыши, просыпайтесь. Поедем домой. Даня открыл глаза первым. Потянулся, зевнул: — Мамуль, а ты видела папу? — Видела, родной, — она погладила его по голове. — А какой он? — проснулась и Вика, тут же включаясь в разговор. — Он красивый и сильный. И очень Вас любит. — А когда он приедет? — спросил сын. — Скоро, — мать улыбнулась, хотя в груди снова защемило. — Уже совсем скоро... Дома она уложила детей, а сама долго сидела на кухне, глядя в одну точку. Перед глазами снова и снова прокручивалась сцена на кладбище. Его слёзы и голос: «Я никогда никого не полюблю. Потому что ты и мои нерождённые дети в моём сердце. Навсегда...» «Я здесь», — мысленно говорила Лебедева ему. — «Мы живы. Потерпи ещё немного». День рождения наступил ясным, солнечным утром. Двадцать шестого июня Дане и Вике исполнялось пять лет. Ника проснулась рано, приготовила воздушные блинчики с клубничным вареньем, которое дети обожали, и зажгла свечи в маленьком торте, который испекла накануне. С ним она и вошла в детскую. — С Днём рождения, мои любимые! — пропела, и малыши тут же подскочили на кроватях. — Мама! Толтик! — дочь захлопала в ладоши. — С настоящими свечками! — Конечно, с настоящими. Загадывайте желание и задувайте. Даня, серьёзный и сосредоточенный, зажмурился, что-то прошептал про себя и дунул. Сестра последовала его примеру, но её желание, кажется, было высказано вслух: «Хочу, чтобы папа плиехал!». Царевна сделала вид, что не услышала, и принялась резать десерт. После завтрака они оделись в лучшее. Вика – в пышное голубое платье, которое ей подарила Оля, с бантом в волосах. Даня – в футболку и шортики, но всё равно как маленький джентльмен. Ника надела то самое белое платье без рукавов, которое купила месяц назад. Оно сидело на ней идеально, подчёркивая стройную фигуру, которую сохранила, несмотря на всё пережитое. Длинные волосы оставила распущенными, и они мягкими волнами струились по плечам. — Мама, ты как плинцесса! — восхитилась Вика. — Спасибо, моя хорошая. Ну что, поехали? Они сели в машину и отправились к Кощеевым. Дети щебетали на заднем сиденье, предвкушая праздник, подарки и игры с друзьями. Ника вела машину и думала о том, что сказал Кощей. «Обычный детский праздник». Она очень на это надеялась, но что-то подсказывало обратное. Когда Лебедева подъехала к воротам особняка, заметила, что на подъездной дорожке уже стояли машины Димы и Валеры. Она припарковалась, вышла, помогла выбраться малышам. И в этот момент ворота открылись, и из них вышли Алина с маленькой Лизой на руках, Таня с Ромой, Сокол и Турбо. — Именинники приехали! — закричала Соловушка, и дети тут же бросились друг к другу. Даня и Вика засияли, принимая поздравления и подарки. Ника стояла чуть поодаль, улыбаясь, но её улыбка померкла, когда она перевела взгляд на парковку внутри участка. Там, среди других машин, стоял чёрный мерседес. Его мерседес. Сердце ухнуло в пятки. Дима, заметив её взгляд, подошёл ближе и обратился как подобает: — Арин... — Он здесь, — прошептала она. — Костя здесь. — Да. Коща его пригласил. Не сказал нам. Мы сами только приехали и увидели. У него сегодня коронация была. Царевна нервно достала из сумочки пачку сигарет. Привычка, от которой давно избавилась, но в минуты сильного стресса руки сами тянулись к тонкой ментоловой палочке. Пальцы дрожали. — Арин, пойдём, — мягко сказал Дима, беря её под локоть. — Что случилось, то случилось. Сама же ездила к нему. — Ездила, — глубоко затянулась. — Но тогда он меня не видел. А сейчас... Я не знаю, смогу ли. — Сможешь. Ты сильная. Но Вика, кажется, всё поняла. Она услышала, как взрослые перешёптываются, увидела маму с сигаретой и незнакомую машину на парковке. И её детское сердечко, которое пять лет жило мечтами о папе, не выдержало. Малышка сорвалась с места и побежала к дому. — Вика! — крикнула Ника, но девочка уже скрылась за дверью. Взрослые остались на дорожке. Повисла тишина, нарушаемая только детским смехом, обладатели которого не понимали, что происходит. — Ну что, — Сокол посмотрел на неё. — Идём? — Я не могу, — покачала головой. — Я боюсь. — Ник, — Алина подошла к ней, передав дочь мужу. — Ты одна из самых смелых женщин, кого я знаю. Ты прошла через ад. Ты родила детей одна. Ты сделала карьеру. Ты пять лет хранила нашу тайну. И сейчас боишься какого-то мужика? — Вершинин не «какой-то мужик». Он – отец моих детей. И я люблю его. — Тогда иди, — просто сказала подруга. — Иди и возьми своё счастье. Ты заслужила. Ника глубоко вздохнула, выбросила сигарету и раздавила её каблуком. Потом выпрямилась, расправила плечи и замерла, не двигаясь и оставаясь за спинами друзей. Кощеев распахнул дверь и громко свистнул, привлекая внимание. А потом отступил в сторону, открывая вид на того, кто стоял внутри. Вершинин переступил порог и остолбенел. На него смотрели четверо человек. Те самые люди, которых он знал до боли, которых оплакивал все эти месяцы на коленях перед их могилами. Они стояли живыми, дышащими, и смотрели на него. Рядом с ними резвились маленькие дети. У Кости перехватило дыхание. Он водил взглядом с одного лица на другое, не в силах поверить. Коща, стоя рядом, заговорил, как распорядитель на балу: — Ну, смотри, идём слева направо. Светлана Ивановна Никулина, — он показал на Алину. — И её муж, Евгений Викторович Никулин. Или же вор в законе Череп, — палец переместился на стоящих рядом девушку и парня. — Ирина Романовна и Пётр Иванович Карасёвы. Вершинин стоял, не в силах пошевелиться, впитывая это невозможное чудо. — Ну, дорогие, — голос Кощи стал мягче. — А самого главного человека Вы почему закрыли? Ну-ка, покажите нашу любимую Арину Романовну. Друзья молча расступились. И теперь прямо перед ним, в нескольких шагах, стояла она. Ника. Его Царевна. Время остановилось. Они смотрели друг на друга. Костя не дышал, его глаза, казалось, вот-вот выйдут из орбит. Она была в элегантном белом платье без рукавов, длинные волосы развевались на лёгком ветру, проникающем через открытую дверь. На ногах – туфли на высоком каблуке, подчёркивающие её стройность. Лицо было спокойным, а в тех самых изумрудных глазах, которые он видел в своих кошмарах и мечтах, читалась бездна прощения и ожидания. Лебедева смотрела на него и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Сердце колотилось так, что казалось, его слышат все вокруг. Она видела его бледное, потрясённое лицо, с приоткрытым ртом, из которого не вырывалось ни звука, и знала: Костя сейчас переживает то же, что и она. Шок. Неверие. Ослепляющее счастье. И всепоглощающий стыд. Девушка хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Хотела шагнуть вперёд, но ноги не слушались. Она просто стояла и смотрела на него. — Ребята, — нарушил тишину Кощеев. — Ну мы, наверное, возьмём сейчас деток и пойдём помогать Олечке, ну и поздравлять именинников. Наши два друга пусть поговорят. Им это как нельзя кстати. Все молча кивнули. Они подходили к Вершинину по очереди. Он смотрел на них, видя в их глазах не ненависть, а понимание и усталую грусть. — Простите меня, — наконец выдохнул поломанным голосом. — Я урод. Не должен был слушать Саврасову. Мстить. Забирать ваши жизни. Пусть даже вы и живы сейчас. — Дебил ты, Панда, — сказала Таня, но без злобы. — Поддерживаю, Костян, — добавил Дима и протянул ему руку. Кащей, с трудом сдерживая дрожь, пожал её. Валера последовал примеру старшего товарища. Затем девушки по очереди коротко, но крепко обняли его. Забрав детей, они ушли в дом, оставив их наедине. Костя сделал шаг к Николь. Затем ещё один. Он подошёл так близко, что мог разглядеть каждую родинку и шрамик на её лице, каждую слезинку на ресницах, каждую золотую искорку в изумрудных глазах. — Так ты и есть та самая Арина Романовна... — его голос был хриплым шёпотом, полным благоговейного ужаса. — ...которая навещала меня, узнавала о моих успехах и лечении, привозила лекарства? Она молча кивнула. — Почему? — в голосе слышалась агония. — Я же собственными руками убил тебя и детей. Я не достоин всего этого. В ответ шагнула к нему, обняла и прижалась щекой к его груди, туда, где билось его израненное, но живое сердце. Он закрыл глаза, ощущая головокружение от реальности её прикосновения, и медленно, боясь, что это сон, обнял её в ответ. По их лицам текли слёзы. У него – горькие, полные раскаяния, у неё – тихие и очищающие. — Я тебя простила, — прошептала она так тихо, что он почувствовал слова скорее кожей, чем услышал. — Ровно в тот момент, когда при выходе из комы ты мне причудился и захотел остаться со мной и детьми. Четырнадцатого января восемьдесят девятого года я очнулась. Малышей спасли. Мне сказали, что ты в коме. Все эти пять лет я жила только для наших детей и с мыслью, что ты проснёшься. Вспомнишь меня. Кость, я до сих пор люблю тебя. Мужчина мягко отстранил её, чтобы посмотреть на родное лицо. Его пальцы дрожали, когда он коснулся её щеки. Он улыбнулся сквозь слёзы. В этой улыбке была вся боль прошедших лет и обретение долгожданного мира. — И я люблю тебя, моя Царевна. Навсегда. Он наклонился и поцеловал её. Это был не страстный поцелуй, а медленный, нежный, полный обещаний и искупления. Прикосновение, которое ставило точку в прошлом и открывало дверь в будущее. В этот момент из дома выбежали Даня и Вика. Они остановились рядом, разглядывая родителей. Сын тихо произнёс: — Мам, а это наш папа? Они отстранились. Ника улыбнулась, её лицо сияло счастьем. — Да, сыночек. Наш добрый, сильный и самый лучший папа. Костя улыбнулся им. Сердце готово было разорваться от переполнявших его чувств: любви, благодарности, нежности и какого-то священного трепета перед этими двумя маленькими существами, которые были его плотью и кровью. — Здравствуй, сынок, — присел на корточки, оказавшись с детьми на одном уровне, и протянул руку. Даня крепко пожал его ладонь, а потом, не сдерживаясь, бросился ему в объятия. Вершинин крепко прижал его к себе, чувствуя, как колотится маленькое сердечко. Вика, стоя рядом, спросила своим звонким голоском: — А ты теперь нас не блосишь? Всегда будешь с нами? Костя посмотрел на неё, потом на Царевну, и его голос был твёрдым и уверенным: — Не брошу. Всегда буду с Вами. Он подхватил обоих детей на руки. Они обвили его шею и плечи, смеясь. Поднялся, чувствуя их тепло, доверие и любовь. Поцеловал по очереди в щёки. Ника снова обняла их всех, образовав живой, нерушимый круг. Она прикоснулась лбом к его лбу. В этом жесте было всё: прощение, любовь и обещание дома. — Я люблю Вас больше жизни, — прошептал он, обращаясь ко всем троим. — Всегда, — ответила она. И они зашли в дом, где их ждали друзья, смех и праздник. Праздник был в самом разгаре. Оля расстаралась на славу: огромный стол ломился от угощений, в центре возвышался трёхъярусный торт с кремовыми розами и шоколадными фигурками. Шары, гирлянды и смех. Всё смешалось в один радостный, пёстрый калейдоскоп. Дети носились по участку, играли в догонялки, брызгались в бассейне под присмотром Тани и Валеры. Младшие товарищи с восторгом наблюдали за старшими и пытались им подражать. Но главное чудо этого дня сидело в тени старой яблони, на скамейке, увитой плющом. Костя держал на коленях Вику, а Даня сидел рядом, прижавшись к отцовскому боку. — Пап, а ты плавда больше не болеешь? — спросила дочь, теребя пуговицу на его рубашке. — Правда, принцесса. Я теперь здоров. И больше никогда Вас не оставлю. — А ты нам расскажешь сказку? — спросил Даня. — Мама обещала, что расскажешь. — Обязательно. Хоть десять. Хоть сто... — улыбнулся им. — И самую главную, как одна Царевна полюбила Кащея Бессмертного. У нас теперь много времени, сынок. Ника стояла чуть поодаль, глядя на них, и чувствовала, как внутри разливается спокойное и настоящее тепло. Она видела, как её дети льнут к отцу, которого никогда не знали, но которого, кажется, всегда ждали. Видела, как его большие, грубые ладони бережно гладят Вику по голове, как он внимательно слушает серьёзные рассуждения Дани. Видела, как его глаза, ещё недавно полные боли и отчаяния, сейчас светятся тихим счастьем. — Никуш, — Оля подошла к ней с двумя бокалами лимонада. — Ты как? — Я счастлива, — просто ответила она. — Впервые за пять лет по-настоящему. — Ты заслужила, — Василёк обняла её. — Вы все заслужили. Костя тем временем поднял глаза и нашёл взглядом любимую. Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё когда-то, в другой жизни, подкашивались колени. И сейчас, спустя пять лет разлуки, боли и надежды, ничего не изменилось. Колени подкосились снова. Он осторожно пересадил дочь на скамейку, поднялся и подошёл к ней: — О чём думаешь, Царевн? — О том, что я боялась этого дня. Боялась, что ты не примешь и не сможешь простить себе. Боялась, что всё будет не так. — А как – так? — взял её за руку и переплёл пальцы. — Так, как сейчас, — она прижалась к нему. — Когда ты рядом, дети смеются, друзья живы и здоровы... когда я не одна. — Ты больше никогда не будешь одна, — поцеловал её в висок. — Я тебе обещаю. Я слишком дорого заплатил за этот урок, чтобы снова его забыть. Вечер опустился на участок мягкими сумерками. Зажглись фонарики, развешанные по деревьям. Дети, утомлённые играми и прослушавшие первую сказку от Вершинина, спали в доме. Потом, когда спустился вниз, Ника сидела рядом, прислонившись к его плечу. Дима и Алина танцевали под тихую музыку, льющуюся из открытых окон особняка. Таня и Валера перешептывались. Коща и Оля сидели на веранде, глядя на всю эту картину с тихой, понимающей улыбкой. — Знаешь, — прошептала Царевна. — Когда я стояла за деревом на кладбище и слышала, как ты плачешь, думала: вот оно. Ты нас похоронил. Ты нас оплакал. Ты нас отпустил. А теперь... теперь всё иначе. — Теперь я Вас обрёл, — ответил он. — И больше никогда не отпущу. Он поцеловал её нежно, медленно, словно пробуя на вкус каждую секунду этого волшебного вечера. Звёзды зажигались над особняком. Где-то вдалеке лаяла собака. Шелестели листья яблони. А в доме, где ещё утром жила тревога и неизвестность, теперь поселилось выстраданное, выплаканное и настоящее счастье. И когда совсем стемнело, и праздник плавно перетёк в тихие, задушевные посиделки, Костя поднял бокал с лимонадом и негромко, но твёрдо сказал: — За семью. За тех, кто умеет ждать. За тех, кто умеет прощать. И за этот день, который я буду помнить до конца своей жизни. — За семью, — эхом откликнулись все. И Ника, глядя на него, друзей и, помня про детей, подумала, что это и есть то самое «долго и счастливо», о котором пишут в сказках. Только эта сказка была написана не чернилами, а слезами, болью, надеждой и бесконечной силой любви. ***** Месяц спустя. Особняк Кощеевых В один из самых обычных выходных дней, когда семья решила побыть дома, Костя заперся в своем кабинете и копался в куче бумаг, которые были разбросаны по всему столу. Обычно, в таких делах ему помогала Оля, но сейчас она мирно сопела в кровати под теплым одеялом и будить её очень не хотелось, а нанять секретаршу бандиту не хотелось вдвойне. Слишком много всего в его жизни было, чтобы доверять счета и другие документы какой-то даме со средним образованием. Поэтому, Коща битый час сидел и разгребал всё сам, когда раздался громкий звонок телефона у него на рабочем столе. — Да? — приложив трубку к уху, устало произнес бандит. — Костя, это я, — на том конце провода раздался голос Димы. — Здорово, Сокол, как жизнь, как сам? — отложил в сторону бумаги авторитет, откинулся на спинку стула и потёр переносицу. — Да всё по-старому, Коща, — замолчал на пару секунд, подбирая слова. — Слушай, тут такое дело... — Какое? — Помнишь, что в 89 было? — сказал Сокол, явно намекая на череду бед в их жизни. — Ну помню, — тяжело вздохнул, не желая вспоминать прошлое. — А помнишь, как ты в кому попал? — Блять, да помню я всё! Что ты хочешь? — конечно Коща помнил каждые свои взлеты и падения, помнил свои и чужие ошибки, но желания их вспоминать без какой-либо надобности не было. — Я неделю назад на усадьбу ту приезжал, где Дед юбилей отмечал, а тут оказывается видеонаблюдение было. Ну и решил в пленках покопаться. Нашёл запись с того дня и на расшифровку отдал, — Сокол чуть замялся, почесывая свой затылок. — Джавда то тогда не в тебя стрелял. — У меня только два, блять, вопроса: какого хера ты туда поплёлся и что значит не в меня? — бандиту казалось, что от нервов у него скоро лопнет голова, поэтому стал копаться в своем кармане брюк в поисках сигареты и зажигалки. — Бля, ну мы ж эту часть района вместе с усадьбой отдаём под крышевание другой группировке, так я и смотался туда, чтобы осмотреть место, чтобы ничего лишнего не было. — Допустим, а с записями что? — Кощеев сделал глубокую затяжку, выпуская едкий дым и прикрывая глаза. — Видимо... Дед их повесил ради забавы и забыл, потому что я не понимаю, почему никто не додумался раньше их посмотреть, — снова молчание, которого авторитет терпеть не мог. — Там видно куда Джавда направляет дуло на тебя и, если бы ты не дернулся, возможно бы не пролежал почти два года на больничной койке. — То есть убить он хотел не меня? — Косте смутно в это верилось. От такого факта ему хотелось рассмеяться Диме в лицо. — Ну и в кого же? — В Адидаса. Который жив до сих пор. А вот тут стало совсем не смешно. Какого хера его лучший друг оказался на мероприятии, если его не то что не звали, а он должен был находится в Афгане, на войне. Да где угодно, только не в усадьбе в тот злополучный день. — Чего, блять?! — Джавда пытался убить не тебя, а Адидаса, — повторил друг. — Там чётко видно, как Суворов прячется за углом дома. И пока ты выяснял отношения с Олей, он его заметил. Уж не знаю что у них между собой было, но это явно не хороший знак. — Ты на что намекаешь? — Возможно, стоило остерегаться не Джавду, а Вову. Помнишь, мы его ещё тогда подозревали, когда он черняшкой гасился? А, может, и до сих пор гасится, — дыхание на том конце было слишком тяжелым. Таким, когда приходит осознание, что крыса оказалась в их кругу давным-давно, да ещё и не мертва. Коща молчал и не мог подобрать слов, кроме мата. Его сознание окутали всепоглощающая злость и чувство, что его всё время держали в дураках. А этого бандит не любил. — Сука ментовская! — авторитет с силой вдавил тлеющую сигарету в пепельницу, пачкая пальцы в тёмной дымке. — Я лично из него всю дурь выбью! — У тебя есть план? Мы с Вершининым и Турбо готовы помочь. ***** Квартира Лебедевых Вечер. За окнами догорал закат, а в детской, утомлённые долгим днём, полным игр и смеха, мирно сопели Даня и Вика. Вершинин только что закончил читать им сказку, которую дети требовали каждый вечер вот уже вторую неделю. Он поправил одеяла, поцеловал обоих в лоб и, стараясь не скрипеть половицами, вышел из их комнаты. В спальне горел мягкий, приглушённый свет ночника. Ника стояла у окна, спиной к двери, и смотрела на усыпанное звёздами небо. На ней был только шёлковый халат цвета слоновой кости, который мягко облегал её стройную фигуру. Волосы, ещё влажные после душа, тяжёлыми волнами струились по плечам, и от неё исходил тонкий, едва уловимый аромат ванили и чего-то неуловимо её, родного. Она не обернулась, когда он вошёл, но по тому, как едва заметно дрогнули её плечи, муж... да. Уже муж, понял: она знает, что он здесь. Мужчина прикрыл дверь и бесшумно подошёл сзади. Его руки легли на её талию и обвили, притягивая ближе. Жена откинулась назад, прижимаясь спиной к его груди, и тихо, почти беззвучно вздохнула. Кащей убрал влажные пряди волос с её шеи и прижался губами к нежной коже туда, где бился пульс, где пахло ванилью и её теплом. Царевна вздрогнула от удовольствия, по её телу пробежала лёгкая дрожь. — М-м-м... — выдохнула она, прикрывая глаза. Его пальцы нащупали шёлковый пояс халата. Одно резкое движение, и узел поддался. Ткань скользнула вниз, обнажая плечи, ключицы и живот. Ладонь Кости накрыла её грудь мягко, но властно, большой палец начал медленно, дразняще описывать круги вокруг соска. — Вы опять за своё, Константин? — тихо спросила. В голосе смешались притворная строгость и плохо скрытое желание. — М-м? — Ага, — хрипло выдохнул он ей в ухо, не прекращая ласк. — Будем выполнять желание наших детей. — И какое же? Вместо ответа он подхватил её на руки. Халат соскользнул окончательно и упал на пол шёлковой лужицей. Ника обвила его шею руками, а бандит уже нёс её к кровати. Опустил на прохладные простыни и на мгновение замер, глядя на её раскрасневшиеся щёки, на приоткрытые губы, на изумрудные глаза, затянутые дымкой желания. Потом одним движением стянул с себя футболку, а следом спортивные штаны с боксерами. Навис над ней, опираясь на локти, и поцеловал глубоко и жадно. — Делать им братика или сестрёнку, — прошептал он в её губы и одновременно, без предупреждения, вошёл в неё. — Смелое заявление, — выдохнула Вершинина, выгибаясь ему навстречу. Они двигались в едином ритме. Медленно сначала, привыкая друг к другу заново, хотя за эти недели, казалось, изучили каждую клеточку тел друг друга. Но каждый раз это было как в первый раз. Открытие и чудо. Его губы бродили по её шее, плечам, груди, оставляя влажные дорожки поцелуев. Иногда он задерживался на одном месте, втягивал кожу, оставляя тёмно-вишнёвый засос как метку и знак принадлежности. Ника тихо стонала, запуская пальцы в его волосы и притягивая его ещё ближе. Её ногти царапали мощную спину, оставляя красные полосы, которые завтра будут напоминать ему об этой ночи. Но ему было всё равно. Боль только разжигала его. Он ускорил темп. Дыхание сбилось, стало рваным и хриплым. Девушка подавалась ему навстречу, их тела двигались синхронно, как идеально настроенный механизм. Пот выступил на коже, смешиваясь, делая их скользкими и горячими. Мужчина чувствовал, как она сжимается вокруг него, как её стоны становятся громче, отрывистее, как пальцы впиваются в его плечи. — Кость... — выдохнула, и в этом выдохе было всё: мольба, страсть, любовь, пять лет одиночества и радость обретения. — Я здесь, Царевн, — простонал в ответ, входя особенно глубоко. — Я здесь. Навсегда. И она взорвалась. Волна оргазма накрыла её с головой, заставив выгнуться дугой и вскрикнуть. Кащей почувствовал это, и его собственное мощное, вырывающее из груди глухой, животный стон освобождение пришло следом. Он рухнул на неё, уткнувшись лицом в изгиб шеи, и несколько мгновений они просто лежали, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Потом перекатился на бок, увлекая её за собой, укрыл одеялом и нежно поцеловал в висок. — Я люблю тебя, — прошептал авторитет. — И я тебя, — отозвалась она, прижимаясь к нему. И в этот момент зазвонил телефон. Резкий, требовательный звонок разорвал тишину спальни. Костя нахмурился. Ночь на дворе. Кто бы это мог быть? Он осторожно высвободился из объятий Ники, встал, взял с тумбочки мобильный. — Сокол, чё тебе надо? — в его голосе ещё слышались отголоски недавнего удовольствия, но уже прорезались стальные нотки. — Вершинин, разговор есть. Серьёзный, — голос Димы звучал напряжённо. — Ну говори. — Помнишь, что в восемьдесят девятом было? — начал друг так же, как и несколькими минутами ранее при другом разговоре. Костя помрачнел. Этот год он не забудет никогда. Комa. Потеря памяти. Предательство Люды. Мнимая смерть друзей. — Помню, — буркнул он. — А помнишь, как Коща в кому попал? — Блять, да помню я всё! Что ты от меня хочешь? А? Хватит кота за яйца тянуть. — Я неделю назад на ту усадьбу приезжал, где Дед юбилей отмечал. Оказывается, там видеонаблюдение было. Я нашёл запись с того дня, на расшифровку отдал. Джавда тогда не в Кощу стрелял. Костя застыл. Трубка в его руке дрогнула: — Чего? А в кого тогда? — Там чётко видно, куда Завдат направляет дуло. Если бы Костя не дёрнулся, пуля бы прошла мимо. Убить он хотел не его. А Адидаса. В спальне повисла мёртвая тишина. Вершинин стоял, не в силах пошевелиться. Адидас, который потом, после всего, якобы погиб. Которого они считали мёртвым. — Погоди, — медленно произнёс, запуская пальцы в волосы. — Он же в могиле гнить должен. — Нет, — отрезал Сокро. — Жив, гасится и живёт себе припеваючи. У Кощи уже план появился. Мне кажется, ты бы хотел с нами совершить над ним самосуд. — Да, — голос Кащея стал твёрдым, а в глазах зажёгся опасный, холодный огонь. — Я с Вами. Завтра всё обсудим. До связи. Он положил трубку. Аккуратно, почти беззвучно опустил телефон на тумбочку. Лёг обратно в кровать, притянул Нику к себе, накрыл одеялом. Она прижалась к его груди, но муж чувствовал: жена напряжена. — Что-то случилось? — тихо спросила, поднимая на него изумрудные глаза. — Про кого Вы говорили? Бандит глубоко вздохнул, ведь не хотел снова впутывать её в это, но скрывать правду от неё, после всего, что между ними было, расценивалось бы как предательство. — Адидас жив, — сказал он. — И Суворов стрелял тогда в Кощу. Это он был настоящей целью Джавды, а мы все эти годы считали его мёртвым. — Пиздец... — выдохнула Царевна со страхом за себя, остальных и детей. — Но... — Вот так, — он покачал головой. — Все в шоке. И, опережая твой вопрос: я буду аккуратен. Костя придумал план, и я согласился участвовать. Но я не стану рисковать собой. У меня есть ты, Даня и Вика. Я больше никогда Вас не оставлю. Она долго смотрела на него. Потом медленно кивнула, прижимаясь к нему ещё крепче. — Спокойной ночи, Кудряшка. — Спокойной ночи, Царевна. Муж поцеловал её в лоб, и жена закрыла глаза. А за окном всё так же звёзды сияли над спящим домом. Но в сердце Кости, ещё минуту назад полном любви и покоя, теперь зрела холодная решимость. Адидас. Живой. Предатель. И он ответит за всё. ***** Владимир Суворов всегда отличался своим тошнотворным характером от друзей и, в частности, от Кощеева. Ему всегда хотелось славы, признания, чтобы при выходе на улицу, все мимо проходящие люди останавливались и смотрели только на него. Потому что, как же не смотреть, если это сам Вовочка вышел в свет. Именно таким воспитывали его родители. Человеком, которому все хотелки мира достались с легкостью. Но с возрастом приходит не только хвалебная внешняя красота, но и понимание, что не всё будет идти так, как ему хочется. Именно поэтому Суворов держал свои самые сокровенные желания только у себя в голове, продолжая наблюдать за тем, как его друг добивается высот несмотря на преграды. И это очень бесило его, казалось, что он живёт не свою жизнь, а на его место взяли Костю. Такого, блять, просто не может быть! Пока он лежал под пулями на фронте, Коща чалился на нарах! И даже несмотря на этот факт, по приезду Суворова на родину, к его большому сожалению, никто из Тяп-Ляпа и Универсама не отвернулся от друга. Наоборот, стали слушаться, уважать. Да, бывали и те, кто обходил уважаемого человека стороной, но это мелочи. Самое главное, что Костя добился такого, несмотря на тюремный срок. ***** Несколько дней спустя — Ну, тогда хорошо Вам отдохнуть, мамуль! — Оля улыбнулась, завязала халат покрепче и громко позвала детей. — Ваня! Света! Спускайтесь, бабушка приехала! Все через пару минут послышался детский топот. Кощеев засунул руки в карманы и как-то, по особенному смотрел на своих детей в дверном проеме. Он любил их и старался делать всё возможное, чтобы они не прожили такую же жизнь, как и их отец. Несмотря на статус и деньги, которые имел, всё меркло, когда дело касалось семьи. И ему очень бы хотелось, чтобы сын не шёл по его стопам, а дочь не страдала по ублюдкам. — Бабушка! — девочка с двумя косами самая первая подбежала к ней и крепко её обняла. Мальчик, Ванечка, был более сдержанным, всё-таки скоро пять лет исполнится, но его лучезарная улыбка давала понять, что он тоже очень рад видеть эту женщину. И Костя бы дальше стоял рядом с женой и наблюдал за счастливыми детьми, только его отвлек рингтон телефона. Он раздраженно выдохнул, покопался в кармане и достал новенький, тёмно-синий «Нокиа» с небольшой антенной. Быстро прошептал жене, что скоро вернется, а сам прошёл по коридору вперед, чтобы уединится. — Слушаю. —негромко произнес бандит. — Адидас уже в аэропорту, нужно выдвигаться сейчас. — Бля, Вершинин, ты серьезно? — Кощеев прикрыл глаза на пару секунд, чтобы сдержать порыв злости. Они ещё не начали, а всё уже идет по пизде. — Ну, а че ты от меня хочешь? Я ж его насильно туда не вёз, хотя мог бы, — Костя услышал, как на том конце телефона послышался смешок. — Знаешь, я даже отвык от твоей персоны. Вершинин появился в жизни всех совсем недавно, но уже отлично вписался в новые реали. Чудом выбрался из комы, ползал в ногах у Николь, познакомился со своими детьми и уже участвовал в криминальных делах так, будто пяти лет забвения в его жизни и не было. Можно сказать, что друг, начал её не с чистого листа, а с новой главы и нового жизненного этапа, где постарается сделать всё правильно. — Я тоже, Коща, я тоже, — прошло пару секунд, прежде чем он снова заговорил. — Выезжай, через час встретимся возле ресторана. Оля точно с тобой? — Поверь, я сам не в восторге, — авторитет тяжело выдохнул, вспоминая совсем недавнюю ссору, где он битый час доказывал своей жене, что это опасно и лучше ей остаться дома. На что та ещё больше злилась и приговаривала, что мужа своего из дома не выпустит. — Лады, — послышались шорохи на заднем плане, после которых Коща услышал, как его друга зовет Николь. — Всё, до встречи. Вершинин закончил телефонный разговор быстро и сразу как почувствовал нежные ладони жены на своей оголенной, местами исцарапанной от жаркой ночи, спине. — Кость, я не хочу тебя отпускать... —прошептала девушка. Мужчина бережно взял ладонь любимой в свою и поцеловал костяшки её пальцев. Он молча и без лишних слов давал ей обещание, что вернется живым и, по возможности, невредимым. — Надо, Царевн, я ещё давно хотел этого усатого завалить, — потянулся к губам своей женщины и поцеловал её так, как делал сотни раз до этого. — Пап, а что такое «завалить»? — спросил сын. В руках он держал игрушечную машинку, а глазами внимательно наблюдал за родителями. Ника недовольно цокнула, отстранившись от Кости, и ткнула того в бок, намекая, чтобы он скорее что-нибудь придумал и не портил детям психику. Вершинин хохотнул, понимая, что до сих пор не привык подбирать выражения рядом с детьми. Он присел на корточки, чтобы быть на уровне с сыном и стал медленно придумывать историю: — Понимаешь, Данька, есть у папы знакомый, который очень плохо поступает. И почти не имеет своего личного мнения, — мужчина замолчал, чтобы придумать продолжение. Предупредил бы его кто-нибудь, как же сложно выдумывать легенды для детей, он бы сразу же себе язык оторвал. — Ты поможешь посадить дядю в тюрьму? — неожиданно спросил мальчик. Вершинин услышал, как его Царевна недовольно выдохнула и явно смотрит на него с осуждением. Да, допустим, объяснять пятилетнему ребенку что такое тюрьма было слишком рано. Хотя тогда у Кости тоже не было выбора. Даня слишком любопытный! Поэтому, отец посчитал, что лучше его сын узнает всё от него, чем сам испытает этот ужас. — Да, а завалить значит уложить спать. Мы с дядей Костей уложим спать этого человека, и его посадят в тюрьму, — Вершинин плёл полный бред, но с таким умным лицом, что Николь готова была сама поверить в услышанное. — Ура! Тогда завалите его быстрее! — обрадовался мальчишка, обняв папу за шею. А Вершинин уже чувствовал надвигающуюся бурю из недовольств своей жены. И, признаться честно, ради неё, он готов потерпеть любые недовольства. Вскоре Данька убежал к себе в комнату, а Кащей надел рубашку, поцеловал любимую и тоже поспешил ретироваться, чтобы, не дай Бог, не попасть под её горячую и тяжёлую руку, которая уже замахнулась отвесить ему подзатыльник. Внизу, в его же машине, уже собрались Турбо с Соколом, которые ждали только его. Быстро запрыгнув на переднее пассажирское сиденье и достав из бордачка ствол, Дима газанул и они выехали на, казалось бы, оживленную улицу, но тут же встали в пробку. — А если не успеем? — скептически произнёс Туркин, смотря через лобовое стекло на безмерный поток машин впереди. — И это чмо чё-то выкинет, пока нас нет? — Не мороси, Валерка, — шикнул старший брат. — И так на нервах. — Успеем, — спокойно произнёс Соколов, хотя у самого пальцы сжались на руле до побелевших костяшек. — Успеем... ***** — Ты уверен, что Вова поедет именно сюда? — Оля теребила ручку своей новенькой сумочки и была взвинчена настолько, что не могла найти себе места. Она ходила из стороны в сторону, пока её спокойный муж сидел на лавочке и скуривал уже третью сигарету за пол часа. — Олюня, ну ты ж сама захотела участвовать, — Коща похлопал по месту рядом с собой, а когда жена туда села, закинул руку ей на плечо. — Жди, нетерпеливая моя, за ним мои люди следят. А пробки никто не отменял. Василёк старалась держать себя в руках, честно. Но после того, как она узнала кто был виновником всех её бед в жизни, мечтала просто совершить месть и отплатить бывшему другу той же монетой. Он чуть не сломал её, чуть не убил мужа и отца её детей. Нет, одного всё-таки убил. И она всегда будет помнить об этом. Ей было страшно представить во что превратилась бы её жизнь, не будь в ней мужа и малышей. Поэтому для себя она решила, что будет стоять до конца вместе с любимым и не даст ему сойти с пути. Оля будет защищать своих детей и его, даже если на кону будет стоять собственная жизнь. И уверена, что такого же мнения был её муж. Они выросли вместе и после всей боли их никто не сможет разлучить. — Едет, — Коща встал с лавочки и выкинул сигарету на землю, растоптав окурок кожаным носком ботинка, он повернулся к Оле. — Веди себя естественно, будто ты ничего не знаешь и помни, что мы под защитой и неподалеку Молот, Турбо, Дима и Вершинин. Жена кивнула и решительно взяла Костю под руку, делая вид, что тут состоится всего лишь долгожданная встреча старых друзей. — Здорово, дружище, — Суворов, как ни в чём не бывало, налетел на Кощеева. — Олечка, как ты похорошела. Девушка мило улыбнулась, стараясь всем видом скрыть своё презрение к этому уроду. Трое вошли в зал ресторана, и всё шло по плану ровно до того момента, как Косте не позвонили. Он отошел подальше от столика, рискуя тем, что оставил жену и Адидаса наедине. — Ну! Говори быстрее! — тихо рявкнул в трубку. — Тут такое дело... — заговорил Вершинин. — Мы застряли в пробке и хер пойми когда выберемся. — Блять! — Справитесь пока без нас? Я постараюсь успеть! — почти выкрикнул Кащей, но Коща не стал ничего говорить, сбросив вызов. — Так, сколько примерно времени займет, если бежать до этого места? — Ты с ума сошёл? — подался вперёд Турбо. — Тебя ж сразу примут, если чпокнешь его в открытую. У тебя дети и жена. — Все менты, которые в том районе, на откате у Кости. Там сегодня никого. Ну! — начал беситься Вершинин. — Минут семь-десять через дворы. Сворачивай направо, затем прямо до перекрестка и налево, — показал на арку меж домами Сокол. — Там Молот дежурит на углу, если не уснул. Машину его знаешь. У ресторана вывеска: «Столичный». — Спасибо, — открыл дверь Кащей, выпрыгнул из машины и понесся в заданном направлении, тихо приговаривая. — Хоть бы успеть... хоть бы... ***** А в ресторане злой и раздраженный Кощеев стал искать столик, за которым они втроём сидели. Только вот за ним уже никого не было. — Бля-я-ять! Бандит тут же выбежал из здания, игнорируя недовольный голос официантки, которую он нечаянно толкнул на выходе. Авторитет стал бегать глазами в поисках пропажи, словно одержимый. Из-за угла ресторана вышел Адидас, тоща за собой Олю, которая пыталась выдернуть свою руку из его хватки. Она не кричала, но по глазам было видно, как переживает. — Ну, теперь, давай поговорим, друг! Суворов прижал к себе девушку настолько сильно, что та не могла пошевелиться. Она почувствовала, как холодное дуло пистолета коснулось её виска и закрыла глаза. Ей было страшно, но Василёк не думала о себе. Она думала о детях, что сейчас, наверняка, они счастливые катаются на качелях во дворе у бабушки и даже не подозревают, что сегодня могут лишится матери. Оля думала о муже, который стоял напротив бывшего друга и видел, что творится с его женой. Он держал пистолет прямо, не опускал его, но и не решался спустить курок, ведь понимал, что на кону стоит её жизнь. Коща не показывал, но в душе давно стоял на коленях и молился то ли Богу, то ли чёрту-Вове не делать этого. В голове творился полный хаос, мысли бегали одна за другой. Подумать только! Бандит, авторитет, тот, кто всегда стоял на своём до последнего, сейчас встал на колени! Он стоит на коленях перед человеком, что хочет застрелить его жену! Он безоружен и у него нет другого выбора. Он готов пожертвовать собой, лишь бы она не пострадала, лишь бы осталась жить. — Так, так, так, — Суворов поднял брови в удивлении, — Неужели ты встал на колени?! Может ещё умолять меня начнешь? — и хохотнул. Бандит не разделял его веселья, поэтому свёл брови к переносице, словно только что услышал самый глупый вопрос в мире. — Начну. У Кощеевой разрывалось сердце, как бы она сейчас хотела прижать его к себе и никогда не отпускать, как бы хотела целовать его вечность и чувствовать шершавые ладони на своих щеках. Она клянется, что если они оба выживут, больше никогда не пожалуется на запах перегара во время поцелуя. — Убей меня, ты же этого хотел, — Костя, который до этого смотрел только на Адидаса, сейчас случайно глянул на жену. И от её вида хотелось сжечь весь мир, только чтобы стереть её слезы. Сколько себя помнил, никогда не любил женских слёз. — Знаешь, ты прав! — Адидас перевёл дуло пистолета на друга, но всё так же, крепкой хваткой, держал его жену. Он радовался, как ребёнок, исходу событий. Оля стала держатся, стараясь выбраться и цепких рук. — Не дергайся! — рявкнул усатый. И она застыла, как статуя, продолжая смотреть в глаза человеку, которого любила. И переполняющие её чувства невозможно описать. Кощей тоже не отводил взгляд, казалось, что весь мир перестал существовать и есть только она. Даже в таком положении, стоя на коленях, ожидая своей участи, не переставал ей любоваться. Он не мог произнести ни слова, но она смогла прочитать в его глазах самое важное признание: «Ты моя первая и последняя любовь» И Оля хотела ему ответить тем же, но её остановил Суворов. Он прицелился точно в лоб Кощею, а затем... Выстрел! ****** Несколькими мгновениями ранее Вершинин, вопреки всем предполагаемым срокам, добежал до перекрестка у «Столичного» за пять минут. Мужчина миновал машину Молота, который видел там десятый сон, и остановился на другом конце дороги. Пытаясь отдышаться, Костя скользил взглядом про периметру ресторана, и, вскоре, глаза нашли тех, кого искали. Спиной к нему стоял ненавистный Вовчик, держа в своих цепких руках бедную Олюню и направляя ствол на Кощу. Не раздумывая, казанский бандит достал из-за пазухи свой счастливый револьвер, который подарил ему Дед, ещё когда Джавду на тот свет отправляли. Вскинул, снял с предохранителя и, встретившись с другом взглядом, прицелился, шипя сквозь стиснутые зубы: — За всё, что ты натворил, мразь! Курок. Выстрел. ***** Кощеева закрыла глаза, то ли от страха, то ли от того, что не верила о таком конце их истории. Она не знала сколько прошло. Секунда? Две? Три? По ощущением пролетела целая вечность, прежде, чем осмелилась открыть глаза. Оля почувствовала, как тяжелое тело Адидаса слабеет, и вот он уже у неё в ногах. Она не верила своим глазам. Смотрела в сторону мужа и видела, как тот спокойно поднимается с колен и отряхивая испачканные брюки. Затем смотрит в другую сторону, через дорогу, и видит Вершинина, который идёт к ним и параллельно прячет револьвер за пазуху. Что, твою мать, только что произошло?! — Иди ко мне, — произносит Коща возле её уха. И не найдя в себе больше никаких сил, жена прижимается к мужу, закрывает глаза и наконец-то выдыхает. Плачет теперь не от горечи, а от счастья, что живы. Что они, всё ещё живы! — Я не буду спрашивать что за спектакль Вы тут устроили, Вам повезло, что кроме облегчения у меня ничего не осталось, — приговаривала Василёк так, чтобы и Вершинин её услышал. — Но, я обязательно расскажу всё Нике, и тогда Вы пожалеете, что вообще родились. Кощеев расхохотался тихо, почти беззвучно. Он обнимал свою жену, вдыхал аромат её духов и был счастлив от того,что эта женщина устроит ему ночью. — Поскорее бы уединится с тобой, бесовка, — шептал ей. — Я уже говорил тебе, как ты меня возбуждаешь, когда злишься? — Дурак! — девушка отстранилась от него, шмыгнула носом и хлопнула того по плечу в знак протеста. Костя улыбнулся как мальчишка, как тот, которого она когда-то полюбила и будет любить всегда. Оля первая сократила между ними расстояние и потянулась за поцелуем к мужчине. Муж положил свои ладони на её влажные щеки и ответил на поцелуй. Нежно, трепетно, со всеми чувствами, для которых не существует слов. Они отстранились только тогда, когда услышали недовольный голос Вершинина: — Так, господа женатые, отлипайте друг от друга, нам ещё вот это, — с отвращением показал он на мертвое тело Адидаса. — Убирать надо. Как и предполагалось, все менты, которые должны были патрулировать данную улицу, молча уехали в другой район. Когда в отделение звонили обеспокоенные ситуацией люди, они молча принимали вызовы и, по окончании, комкали бумажки и выбрасывали их в мусорку, продолжая со спокойной душой жевать пирожки или смотреть телевизор. Дима с Валерой подъехали когда уже всё закончилось. Молот же знатно отхватил от Кощеева за свой сон, который прервался выстрелом Вершинина, но всё же постарался реабилитироваться, вызвавшись самолично избавиться от тела Суворова. Где и как он это сделал история умалчивает. Они стояли втроём посреди пустой улицы, освещённой только тусклым светом фонарей и вывеской ресторана «Столичный». Воздух ещё пах порохом. Тишина была звенящей, почти оглушительной после выстрела, расколовшего ночь. Коща, оторвавшись от жены, шагнул к спасителю и молча протянул руку. Костя пожал её, чувствуя, как в этом рукопожатии передаётся всё: благодарность, уважение и братство. — Спасибо, — голос авторитета был хриплым, но твёрдым. — Ты нас спас. — Ты мне жизнью обязан, — усмехнулся Вершинин одними уголками губ, но в его глазах не было и тени шутки. Оля, всё ещё бледная и дрожащая, подошла к нему и, не говоря ни слова, обняла. Прижалась щекой к сильной груди, чувствуя, как колотится его сердце. — Если бы не ты, — прошептала она, и её голос сорвался. — Ваня со Светой могли бы остаться без мамы. А Костя... Костя бы не пережил. Огромное спасибо тебе, дорогой. — Всё хорошо, Василёк, — он ласково погладил её по голове. — Всё уже кончилось. Вы в безопасности. — Ну что? Раз всё уладили, то поехали домой, — хлопнул в ладоши Сокол. — А то девочки наши уже заждались. Валера уже сидел за рулём. Вершинин попрощался с Кощеевыми, ещё раз пожал руку Косте и сел в машину. Они тронулись, оставляя позади «Столичный» и весь этот кошмар. В салоне царила тишина, нарушаемая только мерным гулом мотора. Турбо, не отрывая взгляда от дороги, покачал головой: — Как же ты успел за пять минут? Это же нереально. Там даже бегом минут семь-восемь. — Сам не знаю, — брат пожал плечами, глядя в окно на проплывающие мимо ночные улицы. — Просто бежал, ноги сами несли. Думал только об одном: если опоздаю, то потеряем кого-то из них. Или обоих. — Адреналин, — понимающе кивнул Дима. — В армии такое бывало. Да и на войне. Когда на кону жизнь, открывается второе дыхание. — Не второе, — Костя покачал головой. — Третье. Четвёртое. Десятое. Я не мог допустить, чтобы с ними что-то случилось. Не после всего, что мы пережили. Машина остановилась у дома Вершинина. Он повернулся к парням: — Спасибо, парни. За всё. — Тебе спасибо, — ответил Соколов. — Завтра увидимся. Костя открыл бардачок, аккуратно положил туда револьвер, который сегодня спас жизнь друзьям. Они вышли. Хозяин захлопнул дверь, проверил, заперта ли она, и направился к подъезду. Дима с Валерой, убедившись, что он вошёл, завели моторы своих и разъехались по домам. Кащей поднялся на свой этаж и открыл дверь. В прихожей было тихо и темно. Дети спали, из детской не доносилось ни звука. Костя скинул ботинки и бесшумно прошёл вглубь квартиры. На кухне горел слабый свет. Там, облокотившись спиной о подоконник, стояла Ника. На ней был короткий шёлковый халат, который едва прикрывал бёдра. В одной руке она держала тонкую сигарету, и струйка дыма вилась к приоткрытому окну. Её лицо было бледным и напряжённым. Изумрудные глаза, устремлённые на вошедшего мужа, метали молнии. Мужчина прикрыл за собой дверь на кухню, чтобы не разбудить малышей, и подошёл к ней. Довольная улыбка всё ещё играла на его губах, но, увидев выражение её лица, он понял: сейчас будет буря. — Доложили уже, да? — взял из её пальцев сигарету, сделал последнюю затяжку и затушил бычок в пепельнице. — Ага, — голос был обманчиво спокойным, но в нём слышались твёрдые нотки. Он обнял её за талию и притянул к себе. Она не сопротивлялась, а наоборот, обвила руками его шею, приподнялась на цыпочки, приблизила губы к его уху и прошептала нежно, почти ласково, но так, что у него мороз пробежал по коже. — Тебе пизда, милый. — О как, — усмехнулся, но улыбка быстро сползла с его лица. — У тебя мозги есть? — она отстранилась, и теперь её глаза сверкали уже не твёрдостью, а огнём. — Или до сих пор там нет нихрена?! Царевна попыталась ударить его не всерьёз, но достаточно, чтобы он понял, насколько она зла. Кулак полетел ему в грудь. Костя перехватил её запястье, но она вырвалась, замахнулась снова. Он не стал ждать. В одно мгновение подхватил её на руки, оторвал от пола и усадил на деревянный подоконник. — Ты что творишь?! — ахнула, пытаясь спрыгнуть. — Тише, детей разбудишь, — держал её крепко, не давая вырваться. — Ты совсем?! Пусти меня, Вершинин! — снова замахнулась, но он уже не слушал. Одной рукой муж удерживал её, другой спустил с себя брюки вместе с боксерами. Рванул вверх её халат, сорвал тонкое шёлковое кружево трусов, которое тут же полетело на пол. Ника замерла на мгновение, глядя на него с яростью и желанием одновременно. А потом он резко, глубоко и без предупреждения вошёл в неё. Она выгнулась назад, прижавшись затылком к стеклу и сдавленно застонала, кусая губы, чтобы не закричать в голос. Её пальцы вцепились в его плечи, ногти впились в ткань рубашки. — Меня возбуждает, когда ты злишься, Царевн, — выдохнул он, начиная двигаться. — Я говорил тебе это? — Замолчи... — простонала и, притянув его к себе, впилась в его губы поцелуем. Дальше слов не было. Только рваные, страстные движения. Подоконник был узким и твёрдым, но они не замечали этого. Он вжимал её в холодное стекло, она обхватывала его бёдра ногами, притягивая ещё ближе и глубже. Их тела двигались в бешеном ритме, дыхание смешивалось. Его губы скользили по её шее, ключицам, груди, которая вырвалась из распахнутого халата. Стоны жены становились всё громче, и тогда муж зажимал ей рот ладонью, чтобы не разбудить детей. Она сдернула чёрную рубашку и царапала его спину, оставляя на ней багровые полосы. Оргазм накрыл их одновременно – мощный, ослепительный, вырывающий из груди глухие стоны. Вершинина запрокинула голову и до боли прикусила губу. Кащей уткнулся лицом в изгиб её шеи, чувствуя, как женское тело содрогается вокруг него. Несколько мгновений они не двигались. Дышали тяжело, приходя в себя. Потом он осторожно вышел из неё, помог спрыгнуть с подоконника. Ника поправила халат, подобрала с пола трусы и положила в карман. Бандит натянул брюки и застегнул ремень. И вдруг она подошла к нему, взяла его лицо в свои тёплые ладони. Её глаза, только что горевшие страстью, теперь были полны тревоги и нежности. — Кость, — прошептала еле слышно. — Ты не представляешь, как я волновалась. А мне сейчас нельзя это делать. Вредно. Понимаешь? — В смысле? — нахмурился, не понимая. — Я же аккуратно. Я тебя не обидел? Вместо ответа она взяла его руку и приложила к своему животу. Тёплому, мягкому, пока ещё плоскому. Он смотрел на неё, на свою ладонь, на её лицо. И вдруг до него дошло. На кухне повисла тишина. — Это правда? — его голос дрогнул. Он, тот самый Вершинин, который только час назад хладнокровно застрелил человека, сейчас говорил срывающимся шёпотом. — Ник... Это правда? — та молча кивнула, только слезинка скатилась по щеке. — Я самый счастливый человек в мире! — подхватил её на руки и закружил по комнате, забыв обо всём на свете. — Тише! — Царевна рассмеялась сквозь слёзы. — Детей разбудишь! — Да пусть просыпаются! — он опустил её на пол, но не отпустил. Прижал к себе, зарылся лицом в её волосы. — Я люблю тебя. Вас всех. Всегда. — И мы тебя, — прошептала, обнимая его в ответ. — Навсегда. За окном занимался рассвет. Первые лучи июльского солнца окрасили небо в нежно-розовый и золотой. Город просыпался, не зная, что этой ночью в нём закончилась одна история и началась другая. История о любви, которая сильнее смерти. О дружбе, которая выдержала всё. И о новой жизни, которая только-только зарождалась под сердцем женщины, прошедшей через ад и обретшей своё счастье. ***** Апрель в Москве выдался на удивление тёплым и солнечным. Снег давно сошёл, уступив место первой, робкой зелени, и воздух был наполнен тем особенным, пьянящим ароматом пробуждающейся земли, какой бывает только в середине весны. Николь, сама находящаяся на девятом месяце беременности: огромный живот уже давно мешал ей и ходить, и спать, и дышать полной грудью, стояла в родильном зале своей же больницы и командовала процессом так, словно не была самой в двух шагах от того, чтобы стать пациенткой. Таня лежала на кровати, раскрасневшаяся, измученная, но решительная. Роды у неё шли стремительно. Вторые вообще часто бывают быстрее первых, и этот случай не стал исключением. Старшая, в стерильном зелёном халате поверх собственного огромного живота, в шапочке, из-под которой выбивались кремовые волнистые пряди, склонилась над сестрой и тихо, но властно отдавала указания акушеркам. — Тужься, Ириш. Давай, ещё раз. Я вижу головку. Она уже почти здесь. Младшая закричала, вкладывая в эту потугу все оставшиеся силы. Её лицо исказилось от боли, пальцы вцепились в поручни кровати. А в следующее мгновение по родильному залу разнёсся тонкий, пронзительный, самый прекрасный на свете звук – крик новорождённого. — Девочка. Моя племяшка, — выдохнула тётя, и её глаза за стёклами очков заблестели от слёз. — У тебя дочка, сестрён. Здоровая, крепкая. Смотри, какая красавица. Она быстро и ловко обработала малышку, завернула в тёплую пелёнку. Карасёва, обессиленная, но сияющая, протянула руки, и Ника бережно положила ей на грудь крошечный, тёплый свёрток. Мать тихо и счастливо заплакала, прижимая дочь к себе. — Катя... Катюша... — прошептала, всхлипывая. — Мы так тебя ждали... — Поздравляю, мамочка, — Ника поцеловала сестру в лоб. — Ты умница. А теперь отдыхай. Я отнесу малышку папе, пусть порадуется. Она взяла малютку на руки и вышла в коридор. Там, у дверей родильного зала, уже битый час мерили шагами пол трое: Лена, бледная от волнения, Костя, который примчался, как только узнал, что у Принцессы начались схватки, и Турбо, который выглядел так, словно сам вот-вот родит. Увидев Царевну с ребёнком на руках, они замерли. — Знакомьтесь, — мягко сказала Ника, подходя к ним. — Екатерина Петровна Карасёва. Можно просто Катя. Валера шагнул вперёд. Его лицо, обычно такое весёлое и беззаботное, сейчас было торжественным и бледным. Он протянул руки, и девушка осторожно передала ему дочь. Отец принял её так, словно держал в руках величайшую драгоценность мира, что, собственно, и было правдой. Мать и брат склонились над свёртком, разглядывая крошечное личико, тёмный пушок волос, припухшие губки. — Господи... — выдохнула Лена, и по её щекам потекли слёзы. — Какая красавица. На Танечку похожа. — Нет, на Валерку, — улыбнулся Кащей. — Нос точно его. — Да какая разница, на кого похожа, — прошептал младший, не отрывая глаз от дочери. — Главное, что она есть. Что она жива. Что она наша. Ника стояла чуть поодаль, глядя на эту сцену, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Ещё одна жизнь пришла в этот мир. Ещё одно чудо, которое она помогла явить на свет. Вершинина улыбалась, но вдруг улыбка померкла. Что-то изменилось. Внизу живота что-то щёлкнуло, а потом... Тёплая волна хлынула по ногам. Она опустила глаза. На полу под ней растекалась лужа. Отошли воды. — Ой... — только и смогла выдохнуть. Первым отреагировал Костя. Он поднял голову, увидел её лицо, потом перевёл взгляд вниз и мгновенно понял всё. Его лицо побелело так, словно он увидел привидение. — Арин! — он метнулся к ней, подхватил под руку. — Ты чего?! Это что?! Это... это сейчас?! — Кажется, да, — попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Похоже, Катя захотела себе подружку. И решила поторопить события. Лена, опытный врач-реаниматолог, мгновенно взяла ситуацию в свои руки: — Так, без паники! Валер, ты иди к Тане. Костя, держи Нику. Я зову персонал. Через пять минут Царевна уже лежала в соседнем родильном зале, переодетая в больничную рубашку и подключённая к мониторам. Схватки начались почти сразу – сильные, резкие, гораздо более интенсивные, чем помнила по первым родам. Её собственные работники, те самые акушерки и врачи, которыми она руководила ещё сегодня утром, теперь суетились вокруг неё. Костя был рядом всё время. Он держал её за руку, вытирал пот со лба, подавал воду. Когда схватки становились особенно сильными, она впивалась ногтями в его ладонь, но муж терпел. Не проронил ни слова жалобы. Только тихо шептал: — Дыши, Царевн. Давай, родная. Ты сможешь. Я здесь, с тобой. Всё будет хорошо. Прошёл час. Второй. Третий. Раскрытие шло медленно. Ника, привыкшая быть врачом, а не пациенткой, нервничала. Она знала все протоколы, возможные осложнения, и от этого ей было только страшнее, но муж не отходил от неё ни на шаг. Он был с ней двенадцать часов. Двенадцать долгих, мучительных часов, за которые жена успела и проклясть его, и признаться в любви, и снова проклясть. — Зачем мы это сделали?! — кричала она в пике очередной схватки. — Это ты виноват! Ты! Ты и твои разговоры про братика и сестрёнку для Дани и Вики! Сам бы и рожал! — Да, я виноват, — покорно соглашался он, поглаживая её по спине. — Я ужасный человек. Но ты справишься. Ты самая сильная женщина в мире. Давай, ещё чуть-чуть. К утру, когда за окнами начал заниматься рассвет, раскрытие наконец стало полным. Нику перевели в родильный зал, уложили на кровать. Она, обессиленная, но решительная, собрала последние силы. — Давайте, Арина Романовна, — акушерка склонилась над ней. — Тужьтесь! И Вершинина тужилась так, как никогда в жизни. Боль была невыносимой, разрывающей, но она знала: за ней будет новая жизнь, которую они с Костей создали в любви и которая сейчас рвалась наружу. — Головка! — воскликнул врач. — Ещё раз! Давай! Ника громко и отчаянно закричала, вкладывая в этот крик всё: боль, страх, надежду и любовь. А потом... Потом всё стихло. И в наступившей тишине раздался тонкий, звонкий, возмущённый крик новорождённого человека, которого только что вырвали из тёплой, уютной темноты в яркий, шумный, огромный мир. — Девочка, — тихо сказала акушерка. — У Вас девочка, Арина Романовна. Ника откинулась на подушки, тяжело дыша. Слёзы текли по её щекам, смешиваясь с потом. Она протянула дрожащие руки: — Дайте... дайте мне её... Малышку быстро обработали и положили ей на грудь. Тёплый, влажный, невероятно живой комочек. Девушка посмотрела на дочь: на её сморщенное, покрасневшее личико, на тёмный пушок волос, на крошечные пальчики, сжатые в кулачки, и зарыдала в голос счастливо, с облегчением. — Здравствуй, Василиса... — прошептала она, касаясь губами тёплого лба. — Здравствуй, моя девочка. Моя маленькая. Моя родная. Мы так тебя ждали. Она целовала дочь в лоб, в щёчки, в крошечный носик, и не могла остановиться. Всё, что пережила за эти годы, все страхи и боли, всё одиночество и вся надежда... это сейчас вылилось в слезах счастья, которые даже не пыталась сдержать. Потом её, обессиленную, но сияющую, после рождения плаценты, переложили на каталку и повезли в палату. Костя ждал в коридоре. Он метался там всё время несмотря на уговоры персонала. Увидев жену, бросился к ней: — Ариш! Царевна! Как ты? — Всё хорошо, — она слабо улыбнулась. — Всё хорошо, Кость. У нас дочь. Василиса. — Василиса... — повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Очень красиво, — В палате мужчина сел рядом с её кроватью, взял за руку и долго смотрел на бледную, уставшую, с тёмными кругами под глазами жену, но бесконечно прекрасную. Потом наклонился и поцеловал её в лоб. — Я горжусь тобой. Ты – моё чудо. Через некоторое время в палату вкатили прозрачный бокс с новорождённой. Медсестра улыбнулась и, обращаясь к Косте, сказала: — Папаша, ну-ка, принимайте дочку. Кащей встал. Его руки дрожали, когда он принимал из рук медсестры тугой, тёплый свёрток. Василиса спала, причмокивая во сне. Он смотрел на её крошечное личико, на тёмные ресницы, на приоткрытые губки, и чувствовал, как по его щекам текут слёзы. Авторитет, бандит, прошедший через тюрьму, кому, предательство и смерть, стоял посреди больничной палаты и плакал, как ребёнок. — Привет, Василис, — прошептал он. — Привет, моя маленькая. Я – твой папа. Я буду любить тебя всегда. Ника смотрела на мужа, держащего на руках их новорождённую дочь, и чувствовала, как сердце разрывается от счастья. Всё, через что они прошли, все потери и обретения, все слёзы и надежды... всё это привело их сюда, в эту палату. К этому моменту. Вершинин подошёл к ней, всё ещё держа Василису. Наклонился и нежно, с бесконечной любовью поцеловал жену. — Спасибо тебе, — прошептал он. — За всё. За Даню. За Вику. За неё. За то, что ты есть. За то, что ты меня простила. — И тебе спасибо, — ответила она. — За то, что вернулся. Через три дня была выписка. И не одна, а двойная. Таня с Катей и Ника с Василисой покидали больницу в один и тот же день, под одним и тем же апрельским солнцем. У входа в больницу собралась целая толпа. Кощей с Олей и Ваней со Светой. Дима с Алиной и маленькими Сашей и Лизой. Лена с Александром, Валерой и Аней, сияющие и счастливые, бабушка и дедушка с тётей и дядей сразу пятерых внуков и племянников. И, конечно, Костя с Турбо с Ромой, Даней и Викой, которые приплясывали от нетерпения, ожидая, когда наконец покажут сестричек. Когда Ника вышла из дверей больницы с Василисой на руках, а следом за ней Таня с Катей, воздух взорвался приветственными криками, аплодисментами и смехом. Дети бросились к матерям, окружили их, пытаясь разглядеть новорождённых. Рома, Даня и Вика наперебой спрашивали, можно ли потрогать малышек, как их зовут и когда с ними можно будет играть. — Тихо, тихо, мелюзга, — смеялся Кощеев, пытаясь утихомирить детей. — Дайте мамам вздохнуть. Костя подошёл к Нике, а Валера к Танечке, обняли их за плечи, заглянули в лица. Они сияли. Уставшие, но бесконечно счастливые. — Ну что, девочки, домой? — улыбнулся Вершинин. — Домой, — кивнула жена. — Теперь нас стало больше. Вся эта большая, шумная, дружная семья двинулась к машинам. Впереди шли Ника с Костей, окружённые Даней и Викой, которые то и дело заглядывали в свёрток с сестрёнкой. Рядом Таня и Валера с Катей и Ромокой. За ними – остальные, вытирая платочком слёзы счастья. Все, кто прошёл через ад и выжил. Все, кто потерял друг друга и нашёл снова. Апрельское солнце заливало больничный двор тёплым, золотым светом. Пели птицы. Ветер приносил откуда-то запах первой зелени и влажной земли. Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.

С любимыми не расставайтесь...