Эпилог

«А снег лежит, как тогда.

Белый-белый, как чистый лист бумаги,

И я хочу, чтобы мы снова брели по огромному городу вдвоём...»

Такого снегопада, такого снегопада

Давно не помнят здешние места.

А снег не знал, и падал, а снег не знал, и падал.

Земля была прекрасна, прекрасна, и чиста...

Снег кружится, летает, летает.

И позёмкою клубя,

Заметает зима, заметает

Всё, что было до тебя...

14 января 1994 год Первая Областная больница Реанимация Воздух был стерильным, пахло антисептиком и лекарствами. Пять лет это связывало Вершинина с миром живых. Он неподвижно лежал под белой простыней. Лицо покрыто щетиной и впалыми тенями. Около кровати, кроме Наумовой, стояли ещё двое врачей. Пожилой профессор и молодой ординатор. — Елена Николаевна, — начал первый. Голос был мягким, но непреклонным. — Мы, конечно, всё понимаем. Это Ваш сын, и Вы – зав реанимацией. Но и Вы нас услышьте... по всем протоколам положено держать тут максимум полтора года. Второй врач добавил, глядя в пол: — За эти пять лет нет ни малейшей положительной динамики. Мозговая активность на минимальном уровне. Нет смысла продолжать жизнеобеспечение. Если бы ему было суждено проснуться, это бы уже случилось. — И что Вы мне предлагаете? — женщина безрадостно усмехнулась. Пальцы сжали холодный поручень кровати. — Отключить его? Пусть умирает? Да? — Да, — тихо, но чётко сказал старший коллега. — Конечно, Ваше дело. Но Вы подумайте над нашими словами. Они развернулись и вышли, оставив её одну в тишине палаты, нарушаемой лишь равномерным шипением аппарата ИВЛ. Лена медленно подошла к сыну, опустилась на стул и взяла его холодную, безжизненную руку в свои. Пальцы тщетно искали хоть малейший ответный импульс. — Что же ты натворил, Костик... — прошептала она срывающимся голосом. — У меня остались только ты, Саша с Анечкой и маленький Валерка... что делать? Ведь и правда абсурдно держать тебя на этом свете. Может, там ты хотя бы будешь с Никой и детьми... Заведующая отпустила его ладонь, наклонилась и поцеловала в холодный лоб. Потом поднялась и, не оглядываясь, вышла из палаты. В ординаторской с тяжестью и пониманием на неё смотрели коллеги. — Я согласна, — тихо сказала Наумова. — Это правильное решение, Елена Николаевна, — кивнул врач. Взял со стола бланк соглашения и протянул ей. Женщина дрожащей рукой взяла ручку. Чернила легли на бумагу кривой подписью или же приговором её неродному сыну. Мужчина поднялся. Они пошли обратно. Он зашёл первым, подошёл к аппарату искусственной вентиляции легких. Лена остановилась у изголовья, глядя на бледное лицо Кащея. — Спи спокойно, Костик, — прошептала она. — Даже несмотря на всё, что ты сделал, я люблю тебя. Кивнула врачу. Тот щёлкнул выключателем. Монотонное шипение аппарата прекратилось. Наступила оглушительная тишина, в которой лишь слабо пищал монитор, показывая угасающую сердечную активность. Он отошёл к стене. Наумова смотрела на Вершинина. Наконец, слёзы хлынули из глаз беззвучными потоками. Коллега подошёл, мягко обнял её за плечи и повёл к выходу. Их руки уже лежали на дверной ручке, как вдруг в гробовой тишине послышался хриплый, едва различимый шепот: — Какой дурак решил меня отключить... Они резко развернулись. Глаза бандита были открыты. Мутные, невидящие, но распахнутые. Мужчина-врач замер в шоке, прошептав: — Феноменально... Он быстро вышел из палаты, чтобы поскорее рассказать о случившемся коллегам. — Костик... — мать бросилась к кровати, хватая сына за руку. — Боже! Ты очнулся! Кащей медленно перевёл на неё взгляд. Сознание в его глазах было туманным, но уже присутствовало. — Ммм, Леночка... — голос был тихим, хриплым. — Так это ты решила отправить меня на тот свет?.. Нехорошо... Нельзя без согласия жены. Или Людка подписала тоже?.. Наумова замерла. Сердце пропустило болезненный удар. — Кость, — осторожно начала она. — Ни её, ни Артёма, уже как четыре с половиной года нет в живых. — В смысле? — резко попытался приподнять голову. Но тут же снова опустился на подушку. — Четыре с половиной года? Чё? — Да, — тихо подтвердила. — Ты пролежал в коме пять лет. Она приходила к тебе только в течение первого месяца. Но потом перестала. Спустя полгода собрала вещи, деньги. Хотела сбежать в Абхазию, но не получилось. Её убили вместе с Артемом по дороге. Костя закачал головой, отрицая реальность: — Нет! Ты врёшь! Нет! — Не вру... — голос Лены дрогнул. — Лжёшь, сука! — зло закричал он. В его рыке была накопленная за годы беспамятства ярость. — Пошла отсюда! Ненавижу тебя! Слова, как нож, вонзились в самое сердце мачехи. По щекам снова покатились слёзы. — Съебалась отсюда! — прошипел он, выдыхая всю свою злобу. Сражённая Лена развернулась и, рыдая, выбежала из палаты. — Дрянь! — крикнул он ей вслед. — Не могла Птичка это сделать! Ненавижу! Ярость придала ему сил. Кащей попытался пошевелиться, начал неспешно сползать с высокой кровати. Атрофированные мышцы не слушались. Бок соскользнул по инерции, потянув за собой истощённое тело. Мужчина тяжело рухнул на холодный кафельный пол, затылок с глухим стуком ударился о твёрдое покрытие. Острая боль пронзила череп. И вдруг, как прорвавшая плотину лавина, его сознание пронзили яркие, обжигающие вспышки. Он застонал, зажмурился, пытаясь отгородиться от них, но они накатывали, сметая ложь и забвение. «Он врезался в неё так сильно, что Николь не успела даже вскрикнуть. Сумки выскользнули из рук, а она сама с грохотом шлёпнулась на асфальт. Боль резко пронзила локоть. В глазах на мгновение помутнело. — Эй, аккуратнее надо быть! — вырвалось у неё, пока пыталась прийти в себя. Парень остановился, обернулся. Карие глаза с насмешкой проскользили по ней с головы до ног. — Это тебе надо смотреть, куда прешь, — огрызнулся он грубо. — Сама виновата, тормоз. — И вообще, — бросил через плечо. — Такие, как ты, тут долго не задерживаются». «Они дошли до садика, где Таня, недолго думая, схватила обоих за руки и резко притянула друг к другу, переплетая их пальцы. — Дружите! А то я ругаться буду! — приказала она и, рассмеявшись, убежала к воспитательнице. Они остались стоять в неловком молчании. Оба смотрели на свои ладони». «Они шли медленно, плечо к плечу, не касаясь друг друга, но теперь тишина между ними была не тяжёлой, а лёгкой, как осенний ветер. У её квартиры Вершинин остановился и повернулся. — Спасибо, — сказал он. Потом быстро, но крепко обнял её и сразу же отпустил, будто боясь, что передумает. — Спокойной ночи, т... Царевна. — «Царевна»? — улыбнулась она, приподнимая бровь. — Почему? — Потому что ты из Москвы, любишь читать книжки и такая же... — замолчал он. — ...красивая. Щечки девочки начали розоветь. — Ну хорошо. С Днём рождения, Кудряшка, — она улыбнулась». «Князева выскочила на лестничную площадку и замерла перед ним. — Костя... что случилось?.. — голосок дрогнул. Он не ответил, просто поднял на неё усталый, но странно спокойный взгляд. — Кудряшка, давай обработаем раны... Но парень переступил последнюю ступеньку и просто крепко обнял её. Без каких-либо слов. Девичьи ручки повисли в воздухе. Потом медленно опустились на его спину. Лицо уткнулось в широкую грудь, ощущая тёпло кожи, через тонкую ткань рубашки, и лёгкую дрожь в плечах. — Опять отец? — шёпотом спросила она. Он лишь глубже вжал её лицо в себя, не отрицая, но и не подтверждая. «Не нужно тебе знать, Царевна, что подрался я из-за своей ревности»». «Она развернула бумагу и замерла. Белые шарф, варежки и шапочка. Мягкие и нежные, как первый снег, в котором они сегодня лежали. — Чтоб ты не мёрзла, — пробормотал он, отводя взгляд. — Твой же кто-то взял тогда. Князева не стала ничего говорить. Просто пододвинулась и обняла его. Крепко, искренне. Ей было очень приятно его внимание. Слишком приятно. Щеки порозовели, а изумрудные глазки сверкали довольным блеском. — Спасибо, Кудряшка, — прошептала она, вдыхая запах его одеколона вперемешку с табаком. — Не за что, моя Царевна...» «— Спасибо... за вечер, — прошептала Николь, глядя куда-то в сторону, потому что если поднять глаза, он оказался бы слишком близко. — Не за что, — так же тихо ответил он, но не отошёл. Костя улыбнулся, обнажая щербинку меж зубов. Медленно приблизился. Его обветренные губы легко коснулись алой щечки. Быстрый, но такой нежный поцелуй. Она застыла, боясь дышать. Парень отстранился, поправил её выбившийся локон. — До завтра, самая прекрасная Царевна на свете. — Пока, Кудряшка». «— Потому что я не любил её, — признался он тихо. — Я люблю другую девочку. В его карих омутах горела искренность. Земля начала уходить из-под ног восьмиклассницы — Кого? — прошептала она. Сердце бешено стучало. — Ту, которой я грубил, — начал Вершинин. — Ту, которой специально зарядил мячиком в висок, с которой ругался и ненавидел... А потом... полюбил всем сердцем. Губы слегка дрогнули, когда она, наконец, нашла в себе силы прошептать: — Ты меня правда любишь? Её голос был едва слышен, словно боялся разбить хрупкость этого момента. Парень не отвел взгляда. Его карие глаза были наполнены такой нежностью, что у неё снова перехватило дыхание. — Да. Но... если я не нравлюсь тебе, пойму. Она покачала головой. По лицу разлилась медленная, сияющая улыбка. Ника подняла руку, коснулась его щеки, проведя пальцем по скуле и ощущая под пальцами тепло его кожи. — Я тоже люблю тебя, Кудряшка, — прошептала Царевна, от чего, сердце Вершинина бешено забилось. Он медленно наклонился к ней. Их губы встретились. Осторожно, почти неуверенно. Поцелуй был робким, неопытным, её пальцы вцепились в его рубашку, словно боясь потерять опору. Костя чувствовал, как дрожит её тело, и прижал к себе крепче, но не настаивал, позволяя ей самой задать ритм». «Костя прислонился к вишни. Заметив её, бросил сигарету, затушил каблуком и поправил пиджак. — Бегу! — крикнула девочка, преодолевая последние ступени. Он поймал её, кружа в воздухе. Белые банты вспорхнули, смешавшись с лепестками вишневых цветов. — Красивая ты у меня, Царевн, — прошептал он, опуская и касаясь губами её виска. — Моя выпускница. Она рассмеялась. Руки сами потянулись к шее. Ника бережно поправила ему галстук. — Ты тоже. И не сказать, что супер группировки и часто дерёшься». «— Я найду их. Во что бы то ни стало! — Но как? — Не ебу. Но найду. — Прикольно, конечно, — фыркнул Суворов. — Найди там, не знаю где. Союз огромный. Каждый город прочёсывать будешь? — Каждый сантиметр. «Сегодня должен был быть совсем другой день, наполненный радости, любви. Он должен был быть её. Только её. А теперь всё изменилось. Царевну взяли и отняли! СУКА! Перерою весь СССР! Найду! Защищу!»» «Фары милицейской машины ослепили его. В четком свете на куртке проступили бордовые пятна крови. Рядом лежал уже холодный пацан с синими губами. Дежурные подбежали к преступнику и потащили к бобику. Его бросили на заднее сиденье, захлопывая двери. Костя не сопротивлялся. Он смотрел в потолок машины и думал: «Прости, Ник. Не спас. Теперь я потерял не только тебя, но и себя». ***** Дверь за ним захлопнулась с громким лязгом. Он не спеша прошел к шконке, опускаясь. Лёг, закинув руки за голову. Прикрыл глаза. Перед ним снова появилась Царевна. Губы сами начали шептать: — И звёзды мирно падали, как будто для меня. Я каждый раз загадывал тебя не потерять. Но больше не могу, я просто мучаю себя. Теперь ты больше не моя...» «Костя сунул в зубы сигарету, взял бумажный объемный пакет. Руки почему-то задрожали. Он заглянул в него, и мир перевернулся. Эклеры. Те самые, с хрустящей глазурью. Такие пекла ему Николь. Сердце заколотилось, удары отдавались в висках. А потом он увидел конверт. Белый, без адреса. Он поставил пакет. Достал оттуда его и вскрыл. Дышать стало тяжело. «Кудряшка, с Днём Рождения!» Её почерк. Каждая буква резала, по сердцу словно нож. «Я очень рада, что ты нашел любовь всей своей жизни в лице Людочки. Рада, что у Вас родилась такая милая девочка...» «Она видела. Видела, как Люда подошла ко мне и поцеловала. Видела рядом стоящую Анечку. И решила, что она – их дочь». «Прости, что исчезла и не появлялась. За всё прости и, если искал, больше не ищи. Царевна» Всё. Боль, ярость, отчаяние... Всё смешалось в один клубок. Бандит схватил Валеру за олимпийку. — БЫЛ СВЕТ В ОКНАХ 37-Й КВАРТИРЫ?! Брат замялся, испуганно моргая. — Вроде бы... но... это от Николь подарок что ли? Она была там. В Казани. В их доме. Кащей рванул к двери, схватив плащ на ходу. ***** Кащей рухнул на колени, словно подкошенный. Громкий, хриплый крик вырвался из его груди. Крик, в котором смешались боль, ярость и бессилие. Слёзы текли по его щекам, оставляя мокрые следы на полу её пустой квартиры. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, но физическая боль не могла заглушить ту, что разрывала его сердце». «— Вот так. Живешь... и не знаешь: что же скрывается под смазливой оболочкой? — усмехнулась. — Правда, Кудряшка? Или как теперь тебя звать? Кащей? «Кудряшка...», — эхом прокатилось по его сознанию. Он застыл. Дыхание перехватило. Сердце пропустило болезненный удар. «Ника...» — К-как ты меня назвала?.. — голос сорвался на шепот. — Кто ты?.. — Ты не ослышался, — она поднялась с кресла, сделала шаг в сторону и развернулась к нему. Костя застыл. Его... его Царевна. Изумрудные, красные от слёз глаза. Шрамик на правой щеке. Светлые, всё те же волосы, только теперь не длинные локоны, а короткое каре до середины шеи. — Царевн... — на выдохе произнес он, смотря в заплаканные, родные глазки. Слова давались с большим усилием. — Я правда не знал. Прости. Не хотел причинить боль. Сорвался на тебе, потому, что поиски не давали результатов, волновался за Аню. Всё навалилось. Умоляю, прости меня. Прости. Не отвергай. Я не смогу жить без тебя. Зная, что ты здесь. Зная, что не хочешь со мной общаться. Не любишь... — Люблю. Всегда...» «Его ладонь скользнула к карману треников и быстрым движением достала белую колобочку. Щелкнула и открыла. Теперь перед Князевой лежало неимоверно красивое золотое колечко с большим камешком. Её глаза округлились. Она перебегала взглядом от украшения к его шоколадным глазам, пытаясь понять, что сейчас будет. — Царевн, я это должен был это сделать ещё на свой День рождения в 79-м году. Но не успел. Сейчас ничего не изменилось. Я имею всё те же серьезные намерения насчёт тебя, — выдержал паузу, давая словам улечься. — Николь, я отдаю тебе свои сердце и душу. Стань моей навсегда. Будь моей женой? Князева прикрыла рот ладонью. По щекам непроизвольно потекли горячие дорожки слёз. — Да, — прошептала она, протягивая ему руку и расплываясь в широкой улыбке. — Я буду твоей женой, Кащейка. — Наконец-то ты стала моей... — еле слышно прошептал». «Дверь черной волги хлопнула. Из салона выскочил радостный Вершинин. — ЦАРЕВНА! — крикнул, разводя руки. На лице сияла широкая улыбка. Девушка подняла глаза. — Костя... — вырвалось полушепотом. Она сорвалась с места и кинулась к нему, падая в родные объятия. По щекам снова потекли потоки слёз. — Я так испугалась... — Маленькая моя девочка... — поцеловал её в макушку и посильнее прижал к себе. — Обещал же, что вытащу тебя из этого ада. Я скучал по тебе. Мы все скучали... — И я скучала...» «— Я больше не злюсь на тебя. Простила... — прошептала девушка. — П-правда? — вздрогнул он и чуть отстранился, чтобы увидеть её личико. Она смотрела на него, и в её изумрудных глазах светилось чистое прощение. — Правда. И... — сделала паузу, хитро улыбаясь. — И? — замер в ожидании. — И я беременна. Восьмая неделя. У нас с тобой будут два малыша... — Т-ты не врёшь? — на его лице отразилось неверие. — Царевн... — Не вру, — подтвердила. Он резко подхватил её на руки и закружился с ней по всей маленькой комнатушке, смеясь и плача одновременно от переполнявшего его счастья. — Я так рад! — жених поставил её на ноги, его лицо сияло улыбкой, которую невозможно было скрыть. — Стану самым лучшим мужем! Отцом! У наших детей будет всё самое лучшее! Я никогда не предам. Как же я Вас люблю! Парень наклонился и поцеловал её. Долго, глубоко, с той страстью и нежностью, в которой были и раскаяние, и обет, и бесконечная любовь. Она отвечала ему, вкладывая в поцелуй своё прощение и надежду. Потом Вершинин отстранился, опустился перед ней на корточки и осторожно, почти благоговейно, положил ладонь на её животик с маленькой дугой. — Привет, малыши, — прошептал. Голос, всегда такой твердый, сейчас дрожал. — Знайте, что папа Вас любит. Всегда защитит и сделает всё, чтоб Вы ни в чём не нуждались. Бандит склонился к ней и нежно, трепетно поцеловал живот через ткань платья». «Николь, стоя около двери, смотрела на Кащея. — Кость, пожалуйста. Умоляю тебя, не лезь нарожон. Не нужно принимать необдуманных решений и действий, — прошептала, прижавшись к его груди и вдыхая родной аромат одеколона. — Всё будет хорошо, Царевн. Ну? Ты чего приуныла? — положил ладонь на её затылок, начиная поглаживать. — Со мной же наши будут. Если чё – подстрахуют. — Давай без этих «Если»? У нас через пять дней свадьба. Ради меня и наших детей. Хорошо? — Конечно... — отстранил её и посмотрел в такие знакомые изумрудные глаза. — Всё будет хорошо. Я люблю Вас, — нагнулся и прикоснулся губами к её рту. Нежный поцелуй, в который он вложил всё свою любовь и обещание, что с ним ничего не случится». Когда вся память, до последнего горького мига, вернулась к нему, Костя медленно открыл глаза. Он лежал на холодном полу, дышал прерывисто и тяжело. Вершинин всё понял. Всю чудовищную картину своего падения. Осознал, что сотворил с Таней и Валерой, с Соколом и Алиной. И главное... с Царевной. С их детьми. Своими детьми. По его щекам покатились тихие, горькие слёзы. Кащей зажмурился, и из его горла вырвался сдавленный крик, полный такой невыносимой боли, что, казалось, он разорвёт его изнутри. — Ника... малыши... мои маленькие... — он рыдал, бился головой о кафель. — Какая же я мразь... Повёлся на слова этой шлюхи... Убил Вас... Вершинин снова закричал, но теперь это было не от ярости, а от отчаяния и саморазрушения. Боль была всепоглощающей, физической и душевной одновременно. — Мне нет прощения... — хрипел он, захлебываясь слезами. — Лучше бы я умер тогда... Лежал на полу реанимационной палаты, беспомощный и разбитый, плача над руинами своей жизни, которые он возвёл собственными руками. А за окном медленно падал безразличный к человеческому горю снег января 1994-го года. Лена, смахнув слёзы и пытаясь взять себя в руки, снова заглянула в палату. Её взгляд метнулся к кровати, и сердце на мгновение остановилось. Она была пуста. — Санитары! Срочно! Пациент свалился с койки! — резкий крик прозвучал в тихом коридоре. Бросилась внутрь и увидела его. Беспомощный и разбитый сын лежал на холодном кафеле, но это было не из-за падения. Всё его тело содрогалось от беззвучных, выматывающих рыданий. — Мам... — голос был хриплым, полным слёз и стыда. Он поднял на неё заплаканные глаза, в которых бушевала буря осознания. — Я всё вспомнил... П-пожалуйста, прости меня. За мои грубые слова, угрозы, оскорбления. А главное – за действия... я – урод, который не достоин жизни! В палату вбежали санитары. Наумова, собрав всю выдержку, кивнула им. Они аккуратно подхватили его истощённое тело и переложили обратно на кровать. Когда парни ушли, женщина медленно опустилась на край постели. — Какой же ты дурак... — прошептала она. В голосе не было упрёка, лишь бесконечная материнская боль. — Я должен был услышать Нику и остальных... — говорил, глядя в потолок, а слёзы снова текли по вискам. — Но повёлся на рассказы Саврасовой... я убил их, мам... собственными руками... — его голос снова сорвался. — Если ты не захочешь со мной общаться, я пойму. Не достоин прощения. Лена взяла его прохладную, беспомощную руку в свои теплые ладони. — Ты — мой сын, — сказала она твердо. — Надо найти в себе силы и жить дальше. Когда поправишься, поедешь к ним на могилы. И будешь там вымаливать прощение за свои грехи. А я... не злюсь на тебя. Уже всё прошло. Их не вернуть... Они навсегда в наших сердцах. — Спасибо тебе, — выдохнул он, и впервые за долгие годы в его голосе прозвучала не ярость, а смирение. — Обязательно поеду... — А хочешь, я расскажу тебе, что произошло за эти пять лет? — слабо улыбнулась, видя в его глазах искру желания бороться. Костя кивнул. — У нас с Сашей родился мальчик. Мы его Валерой назвали. Ему три годика. Копия покойного нашего мальчика. Аня ходит в школу. В третий класс. Навещала тебя постоянно. Будет рада, когда узнает, что ты в себя пришёл. Он сжал её руку, пытаясь передать всю свою благодарность. — Твоя группировка до сих пор существует. Там сейчас старшие – Котов и Зималетдинов. Вовка Суворов умер. Кощеев с Олечкой и детьми в Москве. Он теперь статус большой имеет, — сделала паузу, глядя, как сын осмысливает новости о бывшей жизни. — А, и СССР больше нет. В 91-м Союз развалился. Теперь Россия. Рубли другие. Десять, как тогда пятьдесят копеек. — Ничего себе... — мужчина медленно покачал головой, пытаясь осознать масштаб перемен. — Я так много пропустил... — Главное, теперь ничего не упустить, сынок, — мягко заключила Наумова. На следующий день утром Костю перевели в ПИТ. Начался долгий, мучительный путь реабилитации. Его мышцы, атрофированные за пять лет, приходилось заново учить двигаться. Каждый шаг, каждое движение давались с болью и упорством.

На выпавший, на белый, на выпавший, на белый

На этот чистый, невесомый снег...

«Он стал снегом нашей разлуки...»

Ложится самый первый, ложится самый первый

И робкий и несмелый, на твой похожий след...

Снег кружится, летает, летает.

И позёмкою клубя,

Заметает зима, заметает

Всё, что было до тебя...

Конец января Вечер Вершинин спал. Его сон был тревожным, лицо искажалось гримасами боли и вины. Дверь в палату тихо приоткрылась. Внутрь, неслышно ступая по полу, вошла девушка в белом халате поверх кремового платья. Она подошла к его кровати и остановилась, молча глядя на его спящее, исхудавшее лицо при свете ночника. Взгляд был сложным. В нём читалась и боль, и любопытство, и какая-то далекая, невысказанная печаль. В дверях показался мужчина. — Арин, пора, — тихо позвал он. Девушка не обернулась. Сделала шаг ближе, наклонилась и легонько, едва касаясь губами, поцеловала его в лоб. Не проснулся, лишь повернул голову в противоположную сторону. Арина выпрямилась, развернулась и так же тихо вышла, прикрыв за собой дверь. Мужчина ждал её в коридоре, облокотившись на холодную стену отделения интенсивной терапии. Руки в карманах. Взглянул на неё и тихо произнёс: — Всё узнала? Я бы на твоём месте... — Мне тридцать лет, Жень, — перебила она его твёрдо. — Я сама разберусь. Не маленькая. — Как знаешь... — покачал головой, но не стал спорить. Себе дороже. И они ушли, растворившись в ночных больничных коридорах. ***** Реабилитация Кости продолжалась. Он учился ходить и заново жить. Внешне делал успехи, старался шутить с медсестрами, улыбался. Но внутри оставалась зияющая, незаживающая рана. Боль от того, что совершил, была его постоянной спутницей. Его спасали лишь визиты семьи. Когда приходили Лена, сияющая Аня, молчаливый, но поддерживающий Александр и маленький Валера, своим звонким смехом напоминавший ему о погибшем брате, Вершинин преображался. Он отвлекался, становился с ними оживленным, даже весёлым, рассказывал Ане истории, Валерке сказки. Но ночи... они принадлежали призракам. Когда в палате воцарялась тишина, лежал без сна, глядя в потолок, и по его щекам беззвучно текли слёзы. Он снова и снова прокручивал в памяти тот роковой вечер, видя испуганные глаза Ники, ощущая призрачное тепло её рук. И шептал в темноту, в никуда, в вечность: — Прости меня... Прости, моя Царевна... Простите... Это была его расплата. И его единственный путь вперёд. Нести этот крест, пытаясь искупить хотя бы крупицу той огромной вины, что он на себя взвалил.

Раскинутся просторы, раскинутся просторы

До самой дальней утренней звезды

«А снег лежит, как тогда...»

И верю я, что скоро, и верю я, что скоро

По снегу доберутся ко мне твои следы...

Снег кружится, летает, летает.

И позёмкою клубя,

Заметает зима, заметает

Всё, что было до тебя...

Конец февраля Вечер — Здравствуйте, Аким Александрович, — вошла внутрь девушка в белом халате, из-под которого выглядывал строгий костюм. Поправила очки в тонкой чёрной оправе. Мужчина поднял взгляд от бумаг. Хлопнул глазами и отложил ручку. — Добрый вечер, Арина Романовна. Вы всё по тому же поводу приехали к нам? — прищурился, пытаясь разгадать: что же ей движет? — Да, — подошла к столу и села на железный стул. — Как успехи Вершинина? Может, нужны какие-то лекарства? — Ну смотрите... — потянулся за папкой и открыл на нужной странице. — Константин делает успехи. Первые уверенные шаги. Не сдаётся. Правда, есть одно но... — Но? — вопросительно оглядела его и приподняла бровь. — Нужен препарат, который до конца поможет восстановить работу мышц. Он очень дорогой. В Казани его нет. Только у Вас в Москве, — размеренно говорил Аким. — И в чём проблема? Я же просила звонить мне при подобных случаях, — вспыхнула, глаза блеснули. — Думаете: у декана кафедры «Хирургии и Акушерства» не нашлось бы связей, по которым могла бы его найти? Что за бред и разгильдяйство? Быстро напишите название, дозировку и количество. Мужчина напротив сжался под напором Арины. Послушался, вынимая бумажку и начиная писать нужную ей информацию. Протянул. — В течение нескольких дней привезу, — взяла листик, встала и удалилась, цокая каблучками по плитке. 28-го февраля, ровно в восемь утра, в палату к Вершинину и Наумовой, которая зашла навестить сына, неспешно вошёл врач. Они перевели на него взгляды. — Константин, Елена Николаевна, я могу Вас поздравить. Нужный нам препарат привезли. Теперь мы точно сможем восстановить работу Ваших мышц, — лицо украшала довольная улыбка. — В смысле? — округлила глаза женщина, пребывая в шоке. Голос понизился до шёпота. — Он же... дорогой. И редкий. Как лекарство появилось у нас в Казани? — Мне велено не говорить. Но знайте, есть люди, которые за Вас беспокоятся. — Чё за люди? Кто? Кощеевы? — смутился бандит. — Нет. Там другая фамилия, — развернулся и двинулся к выходу. На пороге обернулся. — И эти люди очень хотят, чтобы Вы поправились. Так меня отчитывали, за то, что я не сообщил о необходимости. В общем, сегодня же начнём. Ушёл, оставляя после себя гнетущую тишину, нарушаемую лишь их прерывистым дыханием. И поселившемся в них вопросе. — Кто это такие?.. Почему... я?.. — уставился в потолок Костя, рассматривая до тошноты знакомые трещины. — Я не достоин всего этого... Но ответа так и не последовало. Реабилитация продолжалась долгих шесть месяцев и завершилась к 22-му июля. Кащей окреп физически, его тело снова обрело утраченную силу, походка стала уверенной. Внешне он вернулся к тому, кем был. Мощный, собранный мужчина с пронзительным взглядом. Но внутри, за этой броней, жила постоянная, ноющая боль, ставшая его неотъемлемой частью и вечным напоминанием о прошлом. Он сидел в своей палате, уже собранный, готовый к выписке. Дверь открылась, вошёл лечащий врач. — Константин Сергеевич, ну всё. Вы молодец. Состояние нормальное. Все показатели в норме, — улыбнулся. — Спасибо, — Вершинин встал, взял свою нехитрую сумку и подошёл к нему. — Благодаря Вашим усилиям, я смог восстановиться. Аким кивнул, но когда пациент потянулся за своими документами, тот не сразу их отпустил, заглядывая в шоколадные глаза. — Константин, скажите, а Вам знакома такая девушка – Лебедева Арина Романовна? — Нет, — искренне удивленный мужчина нахмурился и закачал головой. — Не знаю таких. А что такое? — Просто именно она на протяжении всего Вашего выздоровления регулярно, два, а порой и больше раз в месяц, приезжала из Москвы и узнавала состояние, успехи. Именно Арина Романовна привезла тогда то самое лекарство для восстановления Вашей мышечной активности. С ней ещё мужчина два раза был. Евгений Викторович Никулин. — Нет... — растерянно пробормотал Костя. — А почему Вы мне не говорили кто именно приезжал? — Она просила молчать, — пожал плечами. — Ладно. До свидания. Здоровья Вам, — наконец отдал заветную папку. Вершинин кивнул и вышел. Спустился по больничной лестнице, чувствуя под ногами не казенный кафель, а путь к своей новой, горькой жизни. У входа его ждал чёрный мерседес. Он подошёл, провёл ладонью по пыльному капоту, ощущая под пальцами холодный металл. Подарок Димы в день выбора свадебных нарядов. Не видел как в нескольких метрах от него, в белой тонированной БМВ, сидела девушка в лёгком платье, с длинными волосами и пронзительным взглядом. Её пальцы впивались в руль до побелевших костяшек. Дышала тяжело и прерывисто. По щекам катились тихие слёзы. Открыл заднюю дверь, бросил внутрь вещи, захлопнул. Сел на водительское сиденье. Знакомый, но подзабытый запах кожи салона ударил ему в нос. — Арина Романовна? — тихо произнес, глядя в пустоту. — Кто ты? Почему взяла под крыло такого ужасного человека, как я? Вздохнул, резко повернул ключ зажигания. Мотор отозвался низким рыком. Поехал. Изменившийся и незнакомый город плыл за окном, словно подтверждая, что его старая жизнь действительно осталась где-то далеко позади. Он остановился у цветочного магазина. Вышел из машины и вошёл внутрь. — Добрый день. Что Вам? — спросила продавщица. — Мне нужно три букета. Чётное количество. Все розовые махровые гвоздики, красные розы и лилии. И перевяжите их чёрными лентами, — безэмоционально проговорил бандит. Женщина понимающе кивнула и принялась за работу. Вскоре три огромных, траурных букета лежали перед ним. Он расплатился, взял их и поехал на кладбище. Приехав, вышел, взял цветы и пошёл по тропе к нужным участкам. Сначала остановился у серого памятника. С мрамора на него смотрели Сокол и Алина, запечатлённые в вечной, счастливой улыбке.

«Котова Алина Валерьевна и Соколов Дмитрий Александрович

17.07.1964 – 14.01.1989

04.05.1961 – 14.01.1989

Алина и Дима.

Две души, слившиеся в вечном танце.

Их любовь была сильнее смерти.

Добрые, весёлые, отзывчивые.

Они и на небесах не разлучатся.

Спите спокойно, наши ангелы,

Мы Вас никогда не забудем...»

Положил к подножию белые лилии и прошептал, сжимая кулаки: — Простите меня, если сможете. Вы были моими самыми лучшими друзьями. Я – урод. По его щеке скатилась тяжёлая слеза. Пошёл дальше. Следующая остановка... Валерка и Таня. Их молодые лица на камне дышали жизнью, которую он у них отнял. Снова прочитал слова, начертанные на граните,

«Бодрова Татьяна Владимировна и Туркин Валерий Сергеевич

15.09.1973 – 14.01.1989

25.08.1971 – 14.01.1989

Их юные сердца любили так сильно и искренне.

В их коротком пути было столько света, добра и трепета.

Они спешили дарить радость всем нам.

Теперь их души вместе навеки.

Любовь сильнее смерти...»

Прикрыл глаза, чувствуя, как новая волна горя подступает к горлу. Положил алые розы. — Принцесса, братишка, я очень виноват перед Вами. Вы просто хотели, как и Димка с Алькой, достучаться до меня. Лучшей жизни. А в итоге я её отнял у Вас. Если сможете, простите... И, наконец, он пошел к последней, самой главной могиле. С каждым шагом ноги становились тяжелее, а внутри всё сжималось от леденящей боли. И вот Костя дошёл. Поднял глаза и замер. На мраморной плите была высечена Ника. Она была в светлом летнем платье с длинными рукавами. Глаза смотрели на него, а губы были тронуты легкой, прощающей улыбкой. Он прочитал эпитафию, и каждое слово вонзалось в сердце, как нож.

«Князева Николь Владимировна

17.04.1963 – 10.01.1989

Нашей светлой и любимой Царевне...

Она была олицетворением добра и нежности.

Вместе с ней ушли в небытие

две мечты, два счастья, две судьбы – её нерождённые дети.

Прости, что не смогли тебя защитить.

Мы будем любить Вас вечно...»

Вершинин положил у подножия её любимые розовые гвоздики. Ноги подкосились. Рухнул на колени перед холодным камнем, согнулся пополам и зарыдал. Это были не тихие слёзы, а глухие, разрывающие душу рыдания, которые он копил все эти месяцы. — Царевна, я понимаю, что мне нет прощения... — голос срывался на хриплый шёпот. — Я собственными руками лишил тебя жизни. Ужасный человек, жених и отец. Прошу, не держи зла. Умоляю тебя. Ты – самое светлое, что было в моей чёрной жизни. Я готов всё отдать, чтобы вновь ощутить тепло твоих рук, почувствовать твой запах. Не ванили и цветов, а именно твой. Родной... прижать к себе. Так же оберегать и быть с тобой. Знай, теперь всегда буду тебе верен. Я никогда никого не полюблю. Потому что ты и мои нерождённые дети в моем сердце. Навсегда... И опять он не заметил, стоящую за ним и беззвучно плачущую девушку. Рыдал до тех пор, пока не стемнело. Слёзы, казалось, высохли, оставив после лишь пустоту и жгучую боль. Наконец, поднялся. Колени дрожали. Он подошёл вплотную к плите, прикоснулся губами к холодному мрамору в том месте, где была её щека. Потом развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь. Дошёл до машины, сел за руль и поехал в свою пустую квартиру. Зашёл внутрь, поставил вещи и подошёл к телефону. Набрал номер. Гудки. — Алло? — послышался знакомый голос. — Здравствуй, Олюня. Это Вершинин. Как Вы? — Костя?.. — замялась она. — Нормально. Дом, дети... Ты как? — Со здоровьем теперь отлично всё. Был на их могилах. Каялся. Но увы, уже ничего не изменишь... — голос дрогнул. — Они всегда с нами, — тихо ответила Кощеева. — Да... — вздохнул. — Можешь мужа своего пригласить к телефону? — Конечно, — через несколько минут в трубке послышался властный, узнаваемый голос. — Ну, здорово, Вершинин. — Здравствуй. У меня к тебе просьба: можешь узнать, кто такая Арина Романовна Лебедева? Она ко мне приезжала в больницу и привозила дорогие лекарства. Хочу отблагодарить. — Да не вопрос, — хмыкнул Коща. — Мне доложили, что ты у нас всё вспомнил и покаялся. Приезжай утром 26-го. Коронуем тебя как раз. Ну и инфу я разузнаю. — Хорошо. Спасибо. До встречи. Он положил трубку и прошёл в спальню. Лёг на кровать. В тишине пустой квартиры его снова накрыла волна горя. Кащей заснул, с невыплаканными на ресницах слезами. Но впервые за долгое время в его будущем, пусть и туманном, появилась не только боль, но и загадка, которую звали «Арина Романовна Лебедева». 25-го числа ночью Костя забросил в багажник небольшую сумку и тронулся в путь из Казани. Он ехал по тёмным трассам, оставляя позади город, полный призраков и боли. К восьми утра уже подъезжал к массивным кованым воротам большого подмосковного коттеджа, стоявшего в окружении высоких елей. Не спеша из парадной двери вышел Кощеев. Он повзрослел, в его осанке и медлительных движениях читалась неоспоримая власть, тяжесть принятых решений и статус человека, правящего верхушкой криминального мира. Прошёл к машине и молча сел на переднее пассажирское сиденье. — Ну, здравствуй, Кость, — Вершинин протянул руку через консоль. — Здравствуй, — друг крепко, по-деловому, пожал её. — Поехали. Все уже собираются. Кивнул и тронулся с места. Мерседес плавно покатил по асфальтированной дороге. — Скажи, ты не узнал про эту девушку? — не выдержал Костя, нарушив тягостное молчание. — Узнал, — коротко бросил Коща, глядя вперёд. — После коронации расскажу. Больше они не разговаривали. Вскоре подъехали к заброшенному трехэтажному зданию, некогда бывшему заводоуправлением. Следы былой жизни давно съела ржавчина и граффити. Они вышли и прошли внутрь, где в огромном пустом цеху с голыми кирпичными стенами и высокими оконными проёмами без стекол их уже ждали. Пятеро мужчин, каждый из которых был легендой и законом в своем регионе, стояли, образуя нечто вроде полукруга. Воздух был прохладным и густым. Они молча пожали руку сначала Кощееву, а затем, с более пристальным, оценивающим взглядом, Вершинину. Один из них произнес: — Черепа нет. Кощеев махнул рукой: — Я его отпустил сегодня. У него у крестника День рождения. Не может. Начнём. Костя сделал шаг вперёд, в центр импровизированного круга. Наступила полная тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в пустых окнах. Коронация началась. — Вершинин, — один из воров, по имени Старец, подошёл к нему вплотную. Его глаза буравили его, словно пытаясь прочитать историю падений и возрождения на лице. — Ты оступился. Падал так низко, что дальше некуда. Пролил невинную кровь. Кровь женщины и детей. Твоих детей. Каждое слово падало, как камень. Он стоял не двигаясь, принимая удар. — Но наш закон – закон покаяния и искупления. Ты вспомнил, принял свою вину, пьёшь свою чашу до дна. И сегодня мы возвращаем тебе то, что ты сам когда-то заслужил. Но помни: отныне твой закон – это закон справедливости, а не слепой ярости. Твоя корона из колючей проволоки, она будет давить на виски, напоминая о прошлом. Согласен нести эту тяжесть? — Согласен, — голос Кости прозвучал низко и ясно, без тени сомнения. Старец кивнул. Другой вор, по прозвищу Книжник, поднёс толстый, потёртый томик. Вершинин положил на него свою ладонь. Холод переплёта смешался с теплом его руки. — Клянёшься ли ты хранить наши традиции, быть справедливым судьёй и грозой для предателей? Жить по понятиям, а не по указке? Не вставать на колени перед ментами? — Клянусь. — Клянёшься ли ты отныне быть отцом для всех пацанов, что пойдут за тобой? Нести за них ответ? — Клянусь. — Клянёшься ли ты, что твоя личная война окончена, и отныне вся ярость будет направлена лишь на защиту закона и обделённых? — Клянусь. Затем подошёл Кощеев. В его руках была простая, металлическая корона, отлитая в виде переплетённых колючих ветвей. Он не возложил её на голову, а протянул самому Косте. Тот взял её. Металл был холодным и неожиданно тяжёлым. — Возложи её сам, — сказал Коща. — Ты прошёл свой путь искупления. Сам и надень на себя эту ношу. Вершинин медленно поднял корону и опустил себе на голову. Холод металла впился в кожу, острые шипы чуть коснулись висков. Это был не триумф. Это было посвящение в рыцари вечного покаяния. — Теперь ты снова Кащей, — объявил криминальный авторитет. Обнял его, по-братски. Затем то же самое проделали все присутствующие. Обряд был завершён. Его снова признали Вором в законе. Но это был уже другой человек. Новая корона на старой голове. Когда поздравления и рукопожатия закончились, оба Кости вышли на улицу и сели в машину. — Ну? — не выдержал бандит, заведя мотор. — Ты мне скажешь? — Позже. Не время, — уклончиво ответил Кощеев, разглядывая московские улицы. — Почему? — удивленно посмотрел на него. — Мне больше нечего тут делать. Приехал на коронацию и чтобы узнать, кто эта девушка. Всё. Обратно в Казань. — Не. Не пойдёт, — категорично заявил он. — У меня сегодня будут гости и праздник. Ты приглашён. — Зачем я там? — с раздражением спросил Костя. — Надо, значит, так, — закатил глаза с видом человека, уставшего объяснять очевидное. — Что за вопросы? А? Они доехали до коттеджа и снова остановились перед воротами. Вошли в дом. В прихожей пахло свежей выпечкой и дорогим деревом. — Семья! Мы вернулись! — громко объявил хозяин. Из кухни вышла повзрослевшая Оля. Увидев друга, она широко улыбнулась. В её глазах не было ни капли упрёка, лишь теплота. — Ну, здравствуй, хозяюшка, — Костя невольно улыбнулся в ответ, говоря излюбленную фразочку. Она подошла. Они крепко, по-дружески, обнялись. В этот момент с верхнего этажа с топотом сбежали двое детей. Мальчик лет четырёх и совсем маленькая девочка с бантами. — Познакомься, — сказал Коща с непривычной нежностью в голосе. — Это Ваня, ему четыре. И Светочка, два годика. Дети с любопытством уставились на гостя. Иван, стараясь казаться взрослым, серьезно протянул Косте руку. Тот, преодолевая внезапно нахлынувшую волну боли, пожал маленькие пальчики. Внутри всё сжалось. Его собственные дети были бы сейчас чуть старше... им было бы уже пять... Дети, удовлетворив любопытство, убежали обратно наверх. Оля прошла на кухню, а оба авторитета последовали за ней в столовую и сели за большой дубовый стол. Девушка принесла дымящийся кофе в чашках и пышный омлет с зеленью. Они поблагодарили её. Разговор постепенно перешёл на деловые темы, затягивая Кащея в новую, ещё непонятную реальность. Прошёл час. В доме царила спокойная, почти семейная атмосфера, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов. Вдруг дверь распахнулась, впустив внутрь свежий воздух и звонкий детский смех. Послышался радостный крик: — Олечка! Костик! Кощеев немедленно поднялся из-за стола. Из кухни, вытирая руки о фартук, вышла Оля. Вершинин, следуя их примеру, тоже встал, чувствуя нарастающее напряжение. — Малышка, беги сюда! Мы с крёстной в столовой! — крикнул он. Послышался быстрый топот. В комнату влетела девочка лет пяти. Вершинин невольно замер, глядя на неё. На ней было короткое голубое платьице, в темных кудрявых волосах болтались два огромных белых банта. Но больше всего его поразили её глаза... огромные, яркие, изумрудные, до боли знакомые. Она подбежала. Кощеев с лёгкостью подхватил её на руки. Она залилась счастливым смехом. — Викуш, поздравляем тебя с Днём рождения, — хозяйка дома с другой стороны обняла их обоих. — Первый юбилей. Пять годиков. — Спасибо! — прощебетала малышка и тут же заметила незнакомца. Она наклонила голову набок и уставилась на него с детским любопытством. — А это кто? Этот дядя тоже будет с нами на плазднике? Вершинин сделал шаг вперед, его голос дрогнул: — Привет. Я – Костя Вершинин. С Днём рождения, малышка. Да. Буду, — протянул руку. Вика нахмурила бровки, но доверчиво вложила свою маленькую ладошку в его большую. Он аккуратно, боясь причинить боль, пожал её. — Я не малышка. Я уже взлослая, — с серьезным видом заявила она. — Ну конечно! — крёстный рассмеялся. — Самая взрослая на свете. А где же ты братика потеряла? Неужели дома оставила Даника? — Нет, — посмотрела на него. Изумрудные глаза расширились. — Он с мамой и дядями Петей, Женей, тётями Светой и Илой на улице. С Ломычем, Сашей и Лизой. — А что же они не заходят? — спросила Оля. — А маме дядя Женя тоже говолит: «Алина, пойдём. Что случилось, то случилось. Сама же ездила к нему». А она ни в какую. Стоит и кулит, — пожала плечами. Вершинин смотрел на девочку. В голове что-то щёлкнуло. «Это имя: «Арина»? Ездила к нему? Неужели это та самая девушка?» — Беги наверх, — Костя опустил её на пол. — Там твой жених тебя уже ждёт. — Он пока ещё не мой жених, — малышка посмотрела на него снизу вверх с комической серьезностью. — Мы – длузья. Ну, если он не будет за косички дёлгать Катьку, я так и быть, подумаю над нашим новым статусом, — развернулась и побежала к лестнице с криком. — Вааанька! Взрослые переглянулись и засмеялись. Кащей, всё ещё находясь под впечатлением, спросил: — А чья эта девочка? — Пошли, — вместо ответа сказал друг и пошёл к выходу. Оля последовала за ним. Костя, ничего не понимая, побрёл следом. Они дошли до входной двери. Кощеев распахнул её и громко свистнул. Вершинин переступил порог и остолбенел. На него смотрели четверо человек. Те самые люди, которых он знал до боли, которых оплакивал все эти месяцы. Они стояли живыми, дышащими, и смотрели на него. Рядом с ними резвились маленькие дети. У Кости перехватило дыхание. Он водил взглядом с одного лица на другое, не в силах поверить. Авторитет, стоя рядом, начал представление, как распорядитель на балу: — Ну, смотри, идём слева направо. Светлана Ивановна Никулина, — он показал на Алину. Продолжил, указывая на Диму. — И её муж, Евгений Викторович Никулин. Или же Вор в законе – Череп, — палец переместился на стоящих рядом девушку и парня. — Ирина Романовна и Пётр Иванович Карасёвы. Вершинин стоял, не в силах пошевелиться, впитывая это невозможное чудо. — Ну, дорогие, — голос Кощи стал мягче. — А самого главного человека Вы почему закрыли? Ну-ка, покажите нашу любимую Арину Романовну. Друзья молча расступились. И теперь прямо перед ним, в нескольких шагах, стояла она. Ника. Его Царевна. Время остановилось. Они смотрели друг на друга. Костя не дышал, его глаза, казалось, вот-вот выйдут из орбит. Она была в элегантном белом платье без рукавов, длинные волосы развевались на лёгком ветру. На ногах – туфли на высоком каблуке, подчёркивающие её стройность. Лицо было спокойным, а в тех самых изумрудных глазах, которые он видел в своих кошмарах и мечтах, читалась бездна прощения и ожидания. Рот был открыт, но ни единого звука не могло вырваться наружу. Это был шок, смешанный с ослепляющим счастьем и всепоглощающим стыдом. Кощеев нарушил тишину, его голос прозвучал почти нежно: — Ребята, ну мы, наверное, возьмём сейчас деток и пойдём помогать Олечке, ну и поздравлять именинников. Наши два друга пусть поговорят. Им это как нельзя кстати. Все молча кивнули. Они подошли к Вершинину. Он смотрел на них, видя в их глазах не ненависть, а понимание и усталую грусть. — Простите меня, — наконец выдохнул поломанным голосом. — Я – урод. Не должен был слушать Саврасову. Мстить. Забирать Ваши жизни. Пусть даже Вы и живы сейчас. — Дебил ты, Панда, — сказала Ира, но без злобы. — Поддерживаю, Костян, — добавил Женя и протянул ему руку. Кащей, с трудом сдерживая дрожь, пожал её. Петя последовал примеру старшего товарища. Затем девушки по очереди коротко, но крепко обняли его. Забрав детей, ушли в дом, оставив их наедине. Костя сделал шаг к Николь. Затем ещё один. Он подошёл так близко, что мог разглядеть каждую родинку и шрамик на её лице, каждую слезинку на ресницах. — Так ты и есть та самая Арина Романовна... — его голос был хриплым шепотом. — ...которая навещала меня, узнавала о моих успехах и лечении, привозила лекарства? Она молча кивнула. — Почему? — в голосе слышалась агония. — Я же собственными руками убил тебя и детей. Я не достоин всего этого. В ответ она шагнула к нему, обняла и прижалась щекой к его груди, туда, где билось израненное сердце. Он закрыл глаза, ощущая головокружение от реальности её прикосновения, и медленно, боясь, что это сон, обнял её в ответ. По их лицам текли слёзы. У него – горькие, полные раскаяния, у неё – тихие и очищающие. — Я тебя простила, — прошептала так тихо, что он почувствовал слова скорее кожей, чем услышал. — Ровно в тот момент, когда при выходе из комы ты мне причудился и захотел остаться со мной и детьми. 14-го января 89-го года я очнулась. Малышей спасли. Мне сказали, что ты в коме. Все эти пять лет я жила только для наших детей и с мыслью, что ты проснёшься. Вспомнишь меня. Кость, я до сих пор люблю тебя. Мужчина мягко отстранил её, чтобы посмотреть на родное лицо. Его пальцы дрожали, когда он коснулся её щеки. Он улыбнулся сквозь слёзы. В этой улыбке была боль и обретение мира. — И я люблю тебя, моя Царевна. Навсегда. Бандит наклонился и поцеловал её. Это был не страстный поцелуй, а медленный, нежный, полный обещаний и искупления. Прикосновение, которое ставило точку в прошлом и открывало дверь в будущее. В этот момент из дома выбежали Данил и Вика. Они остановились рядом, разглядывая родителей. Мальчик, в футболке и шортах серьезно спросил: — Мам, а это наш папа? Они отстранились. — Да, сыночек, — Арина улыбнулась, её лицо сияло счастьем. — Наш добрый, сильный и самый лучший папа. Костя улыбнулся им. Сердце готово было разорваться от переполнявших его чувств. — Здравствуй, сынок, — присел на корточки, оказавшись с детьми на одном уровне, и протянул руку. Данил пожал его ладонь, а потом, не сдерживаясь, бросился ему в объятия. Вершинин крепко прижал его к себе. Вика, стоя рядом, спросила своим звонким голоском: — А ты теперь нас не блосишь? Всегда будешь с нами? Костя посмотрел на неё, потом на Нику, и его голос был твёрдым и уверенным: — Не брошу. Всегда буду с Вами. Он подхватил обоих детей на руки. Они обвили его шею и плечи, смеясь. Поднялся, чувствуя их тепло, доверие и любовь. Поцеловал по очереди в щеки. Лебедева снова обняла их всех, образовав живой, нерушимый круг. Она прикоснулась лбом к его лбу. В этом жесте были прощение, любовь и обещание дома. — Я люблю Вас больше жизни, — прошептал Кащей, обращаясь ко всем троим. — Всегда, — ответила девушка. И они зашли в дом, где их ждали друзья, смех и праздник. Они вошли вместе, как настоящая семья. И начали праздновать День рождения, чудо, новую жизнь, выстраданную и оплаченную слезами, болью и безграничной силой прощения. ***** Праздник подошёл к концу, оставив после себя тёплые воспоминания и счастливое изнеможение. Арина и Костя, словно две половинки, наконец-то нашедшие друг друга, молча и слаженно погрузили подарки именинников в багажник мерседеса. Наверху, в гостевой комнате, Вика и Данил, обессилев от впечатлений, крепко уснули, уютно устроившись среди подушек. Родители поднялись за ними. Он, затаив дыхание, чтобы не потревожить сон, с бесконечной нежностью подхватил на руки дочь. Её маленькое тело доверчиво обмякло у него на груди, а кудрявая голова устроилась на его плече. Он бережно пронес её к машине и уложил на мягкое заднее сиденье. — Смотри, а Даньку давай ко мне в машину, — тихо предложила Арина. — У тебя машина есть? — удивленно поднял бровь. — Да, — она кивнула в сторону белой БМВ. Они снова поднялись наверх. На этот раз Кащей взял на руки сына. Мальчик во сне обнял его за шею. Это простое доверительное движение пронзило сердце Кости острой и сладкой болью. Он отнес его к машине любимой, она открыла дверь. Мужчина уложил Даню, поправив ему майку. Попрощавшись со всеми и обменявшись крепкими рукопожатиями и объятиями, они вышли на ночную улицу. — Езжай за мной, — сказала Арина, останавливаясь у своего автомобиля. Он кивнул, подошёл, взял её за подбородок и накрыл губы своими в коротком поцелуе. Они сели по своим машинам, рык моторов нарушил ночную тишину. Тронулись в путь. Они ехали по спящей Москве. Вершинин не сводил глаз с задних фонарей её машины, всё ещё не веря, что это не сон. Вскоре свернули в тихий двор и остановились. В белой БМВ проснулся Даня. — Ма, мы приехали? — его сонный голосок донёсся до неё. — Да, ты чего проснулся? — посмотрела на него через зеркало заднего вида. — Просто так... А папа с Викой где? — протёр глаза. — Они за нами стоят. Пошли. Вышли, потягиваясь. Костя уже открыл дверь и бережно, не разбудив, подхватил на руки спящую Вику. Они закрыли машины и молча прошли в подъезд. Лифт мягко поднял их на седьмой этаж. Арина открыла дверь в квартиру. Их встретил радостным мурлыканьем Серый. Костя, увидев знакомого котёнка, лишь усмехнулся, ощущая, как старые раны начинают затягиваться. — Пап, пошли, покажу комнату нашу, — сын позвал его за собой. Они разулись. Арина поцеловала ребёнка в макушку и ушла в ванную. Костя с детьми прошёл в детскую. Он окинул взглядом уютную комнату с двумя кроватями, заваленными игрушками, и рисунками на стенах. — Вот её кровать, — шепотом сказал Даня. Мужчина с осторожностью уложил дочь, поправил одеяло и поцеловал её в щёку. Мальчик устроился на своей. Костя наклонился к нему, обнял и почувствовал, как маленькие ручки крепко сомкнулись у него на шее. — Я тебя таким и представлял. Спасибо, что нашёл нас, — прошептал он ему на ухо. — Знаешь, мама хоть всегда и улыбалась нам, но по ночам, когда мы не видели, плакала в своей комнате. Я слышал. Голос Кости дрогнул, когда он ответил, прижимая сына к себе: — Теперь она не будет плакать. Если только от счастья. Обещаю. — Спасибо. Вы самые лучшие. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, дорогой. Он вышел из комнаты, притворил дверь и прошёл на кухню. В полумраке, у окна, стояла Арина. Очертания её фигуры вырисовывались на фоне ночного города. Кащей подошёл к ней сзади, обвил её руками за талию и прижал к себе, ощущая каждый изгиб родного тела. Наклонился. Его губы коснулись её кожи чуть ниже уха. — Спасибо тебе... — прошептал дрожащим от переполнявших чувств голосом. — Я и не мог представить, что ты жива, да ещё у нас есть дети. Она откинула голову на его плечо, полностью отдаваясь объятиям. — Ну, Николь и её малыши мертвы, — так же тихо ответила девушка. — Теперь есть Лебедева Арина и её дети – Данил и Виктория Константиновны Лебедевы. — Ты дала им моё отчество? — улыбнулся, прижимаясь щекой к её волосам. — Да. Я ещё тогда простила тебя. Димка успел. После... того вечера я впала в кому. А проснулась 14-го января уже в Москве рядом с дежурящей около кровати Олей. Кощеев договорился, и вместе с Дедом, Пауком и Рыжим, сделал нам новые документы, новые жизни. Пристроил Сокола к себе. Он теперь тоже Вор в законе – Череп. Начали тут жить. Сначала было сложно. Особенно Тане и Турбо, ну... Ире и Пете. Они ухаживали за нами. Принцесса тогда предугадала, что что-то случится. Вытащили вещи и Серого, скрылись в овраге. Ну и в их машину врезался подставной запорожец. Увидели Адидаса. Потом их подобрал Кощеев и отправил Молота на поиски Соколовых. Нашёл и спас. Они пролежали в коме три месяца. Там уже и я помогала, правда, мой живот особо не позволял. Потом родились малыши. Карасёвы зарегистрировались. Потом и Никулины. Я знала всё про Люду, про тебя. Когда ты пришёл в себя и вспомнил, я почему-то побоялась приезжать. Но потом в конце января с Женей решились. Втихую, за деньги, прошла. Ты тогда спал. Потом каждый месяц приезжала. И лекарства привезла. Врач должен был молчать. А в конце проговорился. Кощеев подстроил наш праздник. Мы должны были дома отмечать. Когда приехали и увидели твой мерседес, я снова испугалась. Но по итогу всё прошло хорошо. — Как много всего произошло за это время, — вздохнул, осмысливая весь масштаб подвига, совершенного ради него этими людьми. — И я не перестану извиняться перед тобой. — Я простила тебя, — повернула голову и посмотрела на него. Глаза в полумраке светились искренностью. — Да и пацаны не извиняются. Он мягко развернул её к себе. — Перед теми, кто дорог, не грех извиниться. А Вы – самое важное, что есть в моей жизни... — сказал и накрыл губы своими. Этот поцелуй был иным. Не нежным, как у дома Кощеевых. Он был страстным, влажным и горячим, словно пламя, вырывающееся наружу после долгих лет тления. В нём была вся накопленная тоска, ярость на самого себя, отчаяние и, наконец, обретённая надежда. Его язык встретился с её языком во властном танце, утверждая право собственности, прося и даруя прощение одновременно. Вершинин подхватил любимую на руки. Арина обвила его шею, не прерывая поцелуя. — Спальня... после гостиной. Дверь у окна... — прошептала ему в губы. В голосе слышалось желанное нетерпение. Он понес её, в указанную комнату и опустил на большую кровать. Не спешил, его пальцы дрожали, когда расстёгивал пуговицы на платье, обнажая знакомую, любимую до боли кожу, исчерченную шрамами, которые теперь были для него не уродливыми отметинами, а символами её стойкости и их общей истории. Он покрывал тело жадными, благодарными исцеляющими поцелуями. Каждое прикосновение его губ было словно клятвой: «здесь», «здесь я был причиной боли, а теперь буду источником наслаждения». Она отвечала ему с той же страстью, срывая с него одежду. Её руки скользили по рельефу его мышц, по шрамам на теле, читая его историю, как любимый читал её. Не было места стыду или неуверенности. Только жажда воссоединения, плоти и духа. Когда он вошёл в неё, они оба тихо и сдавленно застонал, чтобы не разбудить детей. Это не просто соединение тел. А возвращение домой. Каждое движение было медленным, глубоким, осознанным, наполненным таким накалом чувств, что граница между болью и удовольствием стиралась. Он смотрел ей в глаза, а она не отводила взгляд. Костя неспешно довёл её до края, позволяя отдаться волнам экстаза и тихо простонать в его губы. Он чувствовал, как нарастает знакомое, долгожданное напряжение. Не пытался его сдержать. Это был момент полного доверия и растворения друг в друге. С глухим, сдавленным стоном, вырвавшимся из самой глубины, излился в неё, отдавая ей свои боль, любовь, а главное – жизнь. Рухнул рядом с ней и прижал Арину к себе, чувствуя, как её сердце бьется в унисон с его. Они лежали, сплетенные в объятиях, тяжело дыша, и тишину комнаты нарушал лишь их прерывистый шепот. Слова любви, благодарности и обещаний. За окном горела Москва, а в этой комнате они, наконец, обрели свой настоящий, выстраданный мир. 15 декабря Казань Зима в этом году была неласковой, но сегодняшний день выдался на удивление ясным и тихим. Редкое декабрьское солнце бросало на заснеженные улицы бледные, но теплые лучи. У знакомого подъезда, в ожидании стояли два автомобиля. В одном сидели Костя с Ариной и детьми, в соседнем – Петя, Ира и их трехлетний сынишка Рома. Они терпеливо ждали. За прошедшее время жизнь Кащея кардинально изменилась. Он остался в Москве, в квартире, которая очень быстро стала настоящим домом, наполненным детскими голосами, запахом домашней выпечки и тем особым теплом, которое возникает только там, где тебя безоговорочно любят и ждут. Стал правой рукой Кощеева. Они с Ариной тихо, без лишней мишуры, расписались. Теперь Данил и Вика носили его фамилию – Вершинины. И каждый день, просыпаясь рядом с женой, слыша смех детей, он мысленно благодарил ту неведомую силу, что даровала ему этот шанс. — Солнышки, а вон и Ваша бабушка идёт, — тихо сказала Арина, указывая на зеркало заднего вида. Дети, сидевшие сзади, встрепенулись. — Берите цветы и бегите поздравлять! — Ага! — мальчик схватил огромный букет белых роз. Двери машин распахнулись. На снежную утрамбованную дорожку высыпала маленькая делегация. Из второй, путаясь в собственных ногах, но с серьезным видом выбежал Рома, сжимая в руках свой, поменьше, букетик. За ними вышли Карасёвы, а Костя, обойдя машину, с привычной нежностью помог выйти Арине. — Леночка! Леночка! Леночка! — зазвенели на морозном воздухе детские голоса. Трое малышей пустились наперегонки к ней. Она шла к подъезду в сопровождении подросшего Валеры и Ани. Наумова остановилась как вкопанная, с недоумением разглядывая незнакомых детей. Её сердце, наученное горьким опытом, сжалось от тревоги. — Бабулечка! — Данил, запыхавшись, подбежал первым. — Милая наша! Мы поздравляем тебя с Днём рождения! Вика, не отставая, подхватила: — Желаем счастья, здоловья, чтобы мы тебя ладовали! Рома, подняв свой букет, важно добавил: — Да! И не ласстлаивайся никогда, а только улыбайся! Они протянули ей цветы. Женщина стояла, не в силах пошевелиться, её мозг отказывался верить в происходящее. — Бабушка? Что? Вы чьи? — растерянно выдохнула она. — Мы – твои внуки, — девочка, сияя, обернулась и махнула рукой. — А вон наши лодители. Лена медленно подняла взгляд. И мир перевернулся. В нескольких шагах от неё, улыбаясь сквозь навернувшиеся слёзы, стояли те, кого она пять лет оплакивала. Ника. Таня. Валера. Костя. Живые, настоящие, дышащие морозным воздухом. Дыхание перехватило. Она прижала ладони к груди, будто боясь, что сердце выпрыгнет наружу. — Царевна! Принцесса! Валерка! — с визгом, нарушив оцепенение, бросилась к ним Аня. Она обнимала всех по очереди, а потом прижалась к Пете, заливаясь счастливыми слезами. Наумова всё ещё не могла сдвинуться с места. — Как такое может быть?.. — прошептала срывающимся голосом. Взрослые подошли к ней. И тут женщина заметила то, от чего её сердце екнуло с новой силой. И Таня, и Ника беременны, на пятом-шестом месяце, их округлившиеся животики были безмолвным свидетельством новой, продолжающейся жизни. Данил, дергая её за край пальто, шмыгнул носом и сказал: — Бабуль, возьми цветочки... а то ручкам холодно. Эти простые, детские слова словно разбили недоверие. Лена посмотрела на этих чудесных, незнакомых внуков, на их сияющие лица. Улыбнулась. Эта улыбка была сквозь слёзы. Она взяла букеты, и маленькие тёплые губки принялись целовать её в щеки, оставляя мокрые следы от снежинок и детской нежности. — С Днём рождения, мам, — тихо сказала Арина, подходя ближе. В этот момент из подъезда выбежал Александр. Увидев картину, он замер на пороге. По его суровому, привыкшему к ударам лицу, покатились редкие, но искренние слёзы. Лена, наконец, сделала шаг. Она обняла Костю, Нику, Таню, Валеру в одно большое, неуклюжее, но бесконечно дорогое объятие. Плакала, тихо и безутешно, но это были слёзы того самого счастья, о котором ей только что желали. — Дети мои... — прошептала она, захлёбываясь. — Это самый лучший подарок. Спасибо Вам, но как? Ира, уткнувшись ей в плечо, просто ответила: — Чудеса случаются... — Теперь всё будет хорошо, — твердо добавил Петя. Костя, глядя на мать, на свою возрожденную семью, сказал то, что выстрадал за месяцы одиночества: — Мы любим Вас. Александр подошёл и обнял их всех, замкнув круг. Они стояли посреди заснеженной улицы. Большая, шумная, живая семья. Бабушка, дедушка, их дети, внуки и нерожденные малыши. Морозный воздух был сладок от дыхания, снег хрустел под ногами, а в душе у каждого было то самое, выстраданное и заслуженное чувство: хорошо, тепло и невероятно спокойно. Все пройденные испытания, вся боль и отчаяние стоили этого единственного момента. Момента, когда они, наконец, обрели друг друга и поняли, что настоящее чудо – это не воскрешение из мёртвых, а умение прощать, любить и беречь тот хрупкий мир, что они создали вопреки всему. Теперь их хрустальные сердца никогда не разобьются и будут стучать в такт друг другу.

Конец

Вот и закончилась наша история, длившаяся четыре с половиной месяца. Спасибо каждому, кто вместе со мной погрузился в этот мир, наполненный слезами, любовью и радостью. Благодарю за комментарии, звёзды и добрые слова. Вы – Самые лучшие! Люблю Вас 🫶🏻❤️ Говорю отдельное «Спасибо!» моей Ришечке за своих героев, поддержку, советы и дружбу. Именно на фоне этого фф мы начали общаться и стали хорошими подругами. Надеюсь, что наши дружба и общение будут такими же тёплыми и прекрасными 🥺❤️🫶🏻 Свои впечатления можете написать как тут, так и в мой Тгк: Записки Тиликотика🔥