Пятая часть: "Он есть зло"

«Мы с Богом похожи в одном — мы оба требуем веры. Но я, в отличие от Него, всегда являюсь по первому зову. Ты просто шепчешь в темноте, а я уже за твоим плечом.»

Лунный свет струился в комнату, отливая серебром на оголенном торсе Легиона. Мускулы, обычно скрытые безупречным костюмом, теперь были видны во всей мощи — каждый рельеф, каждый шрам, хранящий память столетий. Но сейчас его тело служило не оружием, а ложем для спящей Тессы. Ее голова покоилась на его плече, дыхание ровное и глубокое. Он вдыхал ее запах — смесь шампуня, теплой кожи и чего-то неуловимого, что было сугубо ее. Его пальцы медленно перебирали пряди ее волос, ощущая их шелковистость. Каждое прикосновение к ней отзывалось эхом в его собственном существе — будто кто-то нашел потаенные струны в глубине его души и начал на них играть. Легион смотрел в потолок, но видел не его. Он видел их с ней путь. Наконец-то он обладал ею полностью. Не только ее душой, проданной по договору, и не только телом, отдавшимся ему в порыве страсти. Теперь у него было ее сердце — хрупкое, испуганное, но добровольно открывшееся. Она еще сама не осознала этого до конца, но он-то чувствовал. Чувствовал каждой клеткой своего древнего существа. Он вкусил ее, как ценитель вкушает редкое вино. Но вместо того чтобы удовлетвориться его изысканным букетом, он лишь сильнее захмелел. И теперь, держа ее в объятиях, понимал — он не просто не хочет отпускать. Он не может. Эта зависимость от женского тепла... она была ему незнакома. За два века у него было множество женщин. Красивых, умных, страстных. Многие влюблялись в него, и Легион без сожалений разбивал их сердца, зная, что ни одна не зацепит его по-настоящему. Никогда ему не хотелось вернуться. Но Тесса... С ней все было иначе. Он ощущал себя точно голодный уличный кот, нашедший, наконец, дом. И каждый раз возвращаясь к ней, он все меньше хотел уходить. В ее присутствии было тепло. Сытно. Даже уютно, что ли. Спокойно, чего он не испытывал уже сотни лет. Он лежал с ней еще некоторое время, слушая ее дыхание, чувствуя биение ее сердца. Но когда первые лучи солнца позолотили комнату, Легион осторожно высвободил свою онемевшую руку. Оделся беззвучно, каждым движением наслаждаясь последними мгновениями этой странной близости. Перед тем как уйти, он на мгновение задержался. Легонько взмахнул рукой — и в его ладони материализовалась роза. Ее лепестки были цвета запекшейся крови, а в глубине бутона мерцал таинственный огонек, будто заключенная там магия. Он поднес цветок к лицу, вдыхая его аромат — сладкий, с горьковатыми нотками ночи и обещаний. Осторожно положил розу на подушку рядом со спящей Тессой. Наклонился к ее уху, и его шепот был подобен прикосновению шелка: — Сегодня твои сны охраняю я, моя милая жница. И когда ты проснешься утром, не обнаружив меня рядом, эта роза будет напоминать о нашей ночи. Прямо на его глазах лепестки начали излучать мягкое рубиновое свечение, окутывая лицо Тессы нежным заревом. Сделав шаг назад, он почувствовал, как тень у стены с готовностью приняла его в свои объятия. Еще один шаг — и он растворился в темноте, оставив в комнате лишь таинственный цветок и тепло на простыне с ее стороны кровати. Легион так и не шагнул в привычную обитель — свой дом на холме, омытый внизу чёрными водами вечного океана. Вместо этого воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым, как расплавленный свинец, и резко рванул его в иную точку бытия. Жнец очнулся в склепе. Холодный, сырой камень под ногами, пахнущий серой, тленом и той особой, безжизненной пустотой, что бывает только за гранью смерти. Воздух был густым и неподвижным, словно его не вдыхали веками. Это было одно из тех мест, что его Господин использовал для явлений. И хотя Легион, как верный слуга, являлся на зов веками, переход всегда выбивал его из колеи. Это было сродни жестокой человеческой метаморфозе — будто здоровый организм внезапно отравляли ядом. Внутренности обжигала сухая жгучая боль, череп раскалывался изнутри, а стены вокруг плыли и двоились, лишённые чётких очертаний. Глаза теряли фокус, на языке вставала вкус пепла и горечи, а к горлу подкатывал тошнотворный ком, сдавливая дыхание. Но хуже всего была воля. Его собственная, стальная, отточенная за столетия воля, сейчас с хрустом ломалась под гнетом невидимой, но осязаемо плотной силы, что заполняла собой каждый уголок склепа. Она была повсюду — в самом воздухе, в камне, в кромешной тишине. Он был здесь. Дьявол. Рядом. Легион медленно выпрямился, превозмогая волну тошноты. Каждый мускул его тела напрягся, подчиняясь древнему инстинкту — инстинкту слуги перед лицом Владыки. Он не видел Его, но чувствовал кожей — ту самую бесконечную пустоту, что была старше времени, ту бездну, в которую он когда-то добровольно шагнул. И в этот миг, сквозь сердцевину боли и подчинения, в нём вспыхнул крошечный, яростный уголёк. Не бунта. Нет. Но памяти. Памяти о тепле её кожи под его пальцами, о запахе её волос на его подушке, о тихом шепоте: «Не уходи». Это воспоминание стало его щитом. Хрупким, человеческим, немыслимым здесь, в этом месте абсолютной тьмы. Но — его. — Подойди ко мне. Голос прозвучал не из конкретной точки, а отовсюду сразу — низкий, металлический, вибрирующий самой материей склепа. В нём не было ничего человеческого, лишь мощь, способная перекроить реальность. Легион отпрянул от стены и выпрямился во весь свой рост, слыша, как от напряжения хрустят позвонки. Он не склонил головы, когда зашагал по узкому каменному коридору навстречу голосу. Не страх владел им сейчас, и не покорность — а нечто иное, тлеющая искра неповиновения, которую он тщательно скрывал. Его шаги отдавались глухим эхом в сырой темноте, каждый — отмеренное расстояние между двумя мирами. Широкие плечи были напряжены, спина прямая, даже здесь, даже перед Ним. Пиджак, наброшенный наспех, колыхался вокруг его ног, будто подчиняясь незримому течению, которого не могло быть в этом застывшем воздухе. Челка упала на лоб, очертив влажной полосой его бледный, отточенный профиль. Взгляд из-под опущенных век был пристальным и тёмным. Впереди, в конце коридора, замерцал кроваво-красный свет. Он не рассеивал тьму, а лишь подчёркивал её, выхватывая из небытия гигантские, искажённые очертания на стене — не человеческий силуэт, а нечто древнее, увенчанное массивными, изломанными рогами, отбрасывающими на камень тень, полную немого могущества. Потом тень сместилась, сгустилась, и красный свет мягко лёг на контуры массивного кожаного дивана, стоящего в самом центре пустого зала. На нём, откинувшись в небрежной, но безраздельно властной позе, восседал Он. Не монстр из теней, а мужская фигура, облачённая в безупречный тёмный костюм. Лицо Его тонуло в полумраке, и лишь контуры сильного подбородка и скул проступали в алом отсвете. От Него исходила не физическая мощь, а абсолютная, всепоглощающая плотность бытия, от которой воздух звенел тишиной. — Ближе, — прозвучало уже не извне, а прямо в сознании Легиона, низко и неоспоримо. — Да, Повелитель, — голос жнеца прозвучал ровно, но в нём не было подобострастия. Он сделал ещё один шаг, и красный свет скользнул по его лицу, выхватывая из тьмы сдержанное, но непокорное выражение. — Ты забыл о должном почтении, жнец. Голос не звучал громко, но каждый слог врезался в сознание, как раскалённое железо. Воздух сгустился, давя на плечи невыносимой тяжестью. Сам камень склепа словно ждал, согнутся ли колени. Легион стоял, чувствуя, как эта сила пытается пригнуть его к полу. Челюсти были сжаты до боли. Слова рвались наружу, горячие и опасные. Он знал, что это безумие, но воспоминание о Тессе... оно стоило любой цены. —Не забыл. — его собственный голос прозвучал напряжённо, но чётко. Он сжал кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. — Но сегодня я не склоню колена. Тишина стала оглушительной. Красный свет замерцал трехожнее. В такт этому мерцанию, на подлокотнике дивана на мгновение возникла рука — изящная, но с неестественно длинными, острыми ногтями, будто у хищной птицы. В следующее мгновение она снова стала безупречно человеческой, лишь тень когтей осталась в воображении. — Ты отказываешься? — в этом вопросе прозвучало не гнев, а холодное, смертоносное любопытство. — Ты ставишь свою волю выше Моей? После всего, что Я тебе даровал? — Я ставлю не волю, а право. — Легион поднял взгляд, встречая тьму, скрывавшую лик Властелина. Его грудь тяжело вздымалась, будто он нёс на плечах всю тяжесть этого подземелья. — Право стоять перед тобой не как раб, а как тот, кто добровольно принял твою печать. Или ты... Азазель... боишься смотреть в глаза тем, кого сам наделил силой? Имя, которое он произнёс, повисло в воздухе острым, почти кощунственным клинком. Наступила пауза, столь густая, что в ней можно было тонуть. Фигура на диване медленно выпрямилась, и тьма вокруг сгустилась, стала почти осязаемой. — Ты стал дерзок, Легион. — наконец прозвучало, и в голосе впервые послышалась плохо скрываемая опасность. — Эта смертная отняла у тебе не только силы, но и разум. Ты забываешь, Кому принадлежишь. — Я никому не принадлежу! — вырвалось у Легиона с внезапной, яростной силой. Он сделал шаг вперёд, и красный свет выхватил из тьмы его лицо — искажённое не страхом, а давно копившимся бунтом. — Я отдал тебе душу по договору, брат, но не отдавал своей воли! Ты взял всё, что мог, и теперь требуешь коленопреклонения? Я служил тебе веками. Разве этого недостаточно? — Всё верно, брат. — Голос Азазеля стал сладким, как яд. Его язык, неестественно длинный и тонкий, на мгновение промелькнул, облизывая губы, будто он только что вкусил нечто изысканное — возможно, чью-то трепетную душу. — Твоя душа, как и тысячи других, принадлежит мне. Я мог бы разорвать тебя на атомы через нашу связь, но ты мой лучший жнец, и я не собираюсь губить такой ценный инструмент. Но я научу тебя смирению. Мерцающий красный свет будто впитал в себя всю ярость владыки. Легион попытался сделать шаг, но его тело вдруг сковала невидимая сила. — Между нами всегда была война, — продолжил Азазель, и каждое слово обжигало, как кислота. — Ещё до того, как я стал тем, кто я есть, а ты — моим жнецом. Ирония. Ты хотел силы, чтобы противостоять мне, но в итоге стал моим слугой. Некоторые распри длятся вечность. Воздух сгустился до состояния смолы. Легион почувствовал, как татуировка на его шее — та самая, что была знаком их договора, похожая на цепь, — внезапно ожила. Тёмные линии задвигались, впиваясь в кожу острыми, как иглы, шипами. По коже поползли тонкие струйки крови. Легион захрипел, схватившись за горло. Невыносимая боль пронзила его, исходя не извне, а из самого символа их связи — символа, который он когда-то принял добровольно. Сила, с которой он боролся, теперь сокрушала его изнутри, ломая сопротивление через их общую печать. Его мышцы дрожали от напряжения, сухожилия натянулись до предела. Он пытался бороться, но каждый шип на татуировке впивался всё глубже, напоминая, кому он принадлежит по праву крови и договора. С хрустом, более душевным, чем физическим, его воля была сломлена. Колени подкосились, и Легион, с подавленным стоном, рухнул на одно колено, упираясь руками в холодный камень пола. Капли крови с его шеи упали на плиты, тёмные и густые. Над ним воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием жнеца и безмолвным триумфом повелителя тьмы. — Так-то гораздо лучше, — Азазель с нечеловеческой грацией скинул ногу с ноги и встал. И тут Легион, всё ещё пригвождённый к полу болью в шее, увидел это. За спиной Азазеля, точно отделившись от него, зашуршала на красном свету тень. Но это была не его тень. Вернее, его, но не такая, в каком теле он сейчас пребывал. Иная. Чужеродная. Высокая, с перепончатыми, изодранными крыльями и кривыми рогами, уродливая и пугающая в своей неестественности. Она отделилась и заскакала по стенам склепа, двигаясь рывками, как паук. Вот она мелькнула слева, испустив шипящий звук. Вот — справа, оставляя на камне влажный след. Всё это происходило за долю секунды, создавая жутковатую карусель из движущихся теней. А затем она перепрыгнула через всё пространство и замерла за спиной самого Легиона, нависнув над ним. Он почувствовал леденящий холод и давление в воздухе — точь-в-точь как перед нападением хищника. Самоуничижение охватило Легиона. Он скверно себя чувствовал, хоть удушающая хватка и ослабла. Высоко поднять голову он не мог — не только из-за невидимого гнёта, но и от осознания собственного поражения. Он снова был сломлен, и на этот раз — публично, перед этим... проявлением истинной сущности своего брата. В это время основной силуэт, человеческий — или почти человеческий — приблизился. Азазель предстал перед ним во всей своей неестественной красоте. Высокий, стройный, черноволосый. Глаза цвета тёмного шоколада, казалось, поглощали красный свет, не отражая его. Черты лица — красивые, но с заострёнными скулами, придававшими лицу хищное выражение. Прямой нос и тяжёлый, пронизывающий взгляд, который, казалось, взвешивал каждую крупицу его унижения. На нём был безупречный тёмный костюм, чёрные брюки и белая рубашка, расстегнутая на две пуговицы, выглядевшие кричаще обыденно в этом месте безумия. Азазель шёл к Легиону, но его походка была неестественной. Он двигался слишком прямо, слишком механически, будто его изящная, почти хрупкая с виду личина с трудом сдерживала бурлящую внутри мощь его подлинной ипостаси. Его изначально безупречный костюм теперь казался тесным, словно он пытался втиснуть себя в оболочку, выбранную на два размера меньше. Ткань натянулась на плечах, и при каждом его движении слышался тихий, угрожающий скрип — будто сама реальность протестовала против этой маскировки. С каждым шагом его плавная, полная власти походка становилась всё более неуклюжей, почти деревянной. Казалось, каждое движение даётся ему ценой невероятных усилий, будто тьма, что он носил в себе, оттягивала его конечности назад, к его настоящей форме. И тогда Легион увидел это: на миг, всего на одно мгновение, левая скула Азазеля исказилась, поплыла, вытянувшись в неприятную, заострённую гримасу, а его карие глаза на секунду вспыхнули сплошным, бездонным черным огнём. Тень его дьявольской природы, которую он мог отбрасывать, но не в силах был сбросить окончательно, мелькнула — и не исчезла. Легион почувствовал, как та самая сущность, чьё дыхание он ощущал за спиной, теперь медленно выплывает из-за него, проходя сквозь него будто сквозь дымку, и приближается к Азазелю. В его глазах отразилось двойное зрелище: перед ним стоял всё ещё пытающийся сохранить человеческий облик Азазель, а за ним, почти вплотную, но не сливаясь с ним, нависала его истинная дьявольская форма — искажённая, угловатая, сотканная из теней и отблесков адского пламени. Азазель медленно поднял руку. Его пальцы, изящные и длинные, но теперь с неестественно острыми ногтями, дрогнули в воздухе, будто натыкаясь на невидимую преграду. Он прикоснулся к своей искажённой скуле. Раздался тихий, влажный звук, похожий на шипение раскалённого железа, опущенного в воду. Кожа там была горячей и бугристой, словно под ней копошилась лава. — Дисциплина... — его голос прорвался сквозь хрип, обретая на мгновение жуткую, двойную тональность, — это не значит отрицать свою природу, брат. Это значит... направлять её. Эта оболочка... необходима. Чтобы ходить среди них. Чтобы править ими. Но иногда она требует... дополнительной поддержки. Под его прикосновением плоть на лице затрепетала. Искажённые черты на секунду попытались принять изначально безупречную форму, но тут же снова поплыли, становясь ещё более угловатыми, ещё более чужими. Из-под ногтей выступила крошечная капелька смолянистой, тёмной жидкости. — Видишь? — в его двойном голосе теперь слышалась не усмешка, а тихая, бездонная ярость. — Она не хочет подчиняться. Но я научу её. Я научу всё в этом мире подчиняться. Его пальцы впились в собственную плоть, и по лицу поползла тонкая паутинка багровых трещин, светившихся изнутри адским пламенем. Это была не потеря контроля. Это была война, происходящая в каждом миллиметре этого неестественного тела, и с самого начала было ясно, кто в ней проигрывает. — Поглощение смертных душ идёт тебе на пользу, брат, — с горьким сарказмом выдохнул Легион, всё ещё чувствуя пустоту там, где мгновение назад находилась холодная сущность. — Ты уже не так уродлив, как был. Почти. Но разве тебе когда-либо было достаточно "почти"? Ты всегда хотел всего, и теперь эта жадность разрывает тебя изнутри. — Именно поэтому мне нужна эта девчонка, — еще секунду назад Азазель стоял перед Легионом, возвышаясь точно скала, а сейчас уже находился сбоку, чуть склонившись, так как Легион по-прежнему помимо воли преклонял колени. Холодное дыхание коснулось уха Легиона, когда Азазель едко прошептал: — Тесса полна амбиций. Уверен, она еще удивит нас обоих. Такая... податливая глина в умелых руках. При звуке этого имени Легион ощутил резкий укол в груди, но ни единым мускулом не выдал себя. Опасность, — пронеслось в сознании с ледяной ясностью. Если брат заподозрит... — Тесса — способный сборщик душ, — голос Легиона прозвучал ровно и бесстрастно, будто он оценивал инструмент. — Она близка к выполнению квоты в тысячу душ. Сорвать коронацию принца — идеальная возможность для массового сбора. Именно поэтому я должен держать дистанцию, — холодно констатировал он про себя, вспоминая, как накануне она смеялась над его шуткой, и как на мгновение ему захотелось... Нет. Каждая проявленная слабость стала бы для Азазеля оружием против нее. — Ты всегда ценил эффективность, брат, — добавил Легион, поднимая взгляд. — Вот и я. Её амбиции служат нашей цели. Не более того. — Не более того? — Азазель медленно приблизился, и его движение было точь-в-точь как у хищника, принюхивающегося к добыче. Его ноздри слегка расширились, будто он ловил не запах, а сам воздух на вкус, выискивая в нём малейшие вибрации лжи. Внезапно его рука молниеносно впилась в волосы Легиона, с силой откинув голову брата назад. Легион невольно рыкнул от неожиданности и злости, но не стал сопротивляться, понимая — любое движение лишь разожжёт брата сильнее. Пальцы Азазеля стали неестественно длинными и острыми, кожа на них потемнела, покрываясь мелкими трещинами, сквозь которые проступало багровое свечение. — Тогда почему от тебя веет отсветом её души? — прошипел он, и его голос зазвучал как скрежет камней, обретая жуткую двойную тональность. — Этой странной печатью, что осталась после вашего договора... Как будто жнец оставил свою метку, но не дожал серп. В этот миг его облик начал меняться. Черты лица поплыли, вытягиваясь в уродливую маску с неестественно острыми скулами и запавшими глазницами. Из-под человеческой личины проступила истинная дьявольская сущность — страшная и древняя, словно сама тьма, пришедшая в движение. Он наклонился ближе, и его дыхание стало ледяным. — Бывают такие... совпадения. Когда я оказываюсь рядом в моменты её уязвимости. Во снах, на грани сознания... И я не мог не запомнить этот особый отзвук её существа. Легион почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Искаженное лицо Азазеля было так близко, что он видел, как в глазах брата пляшут отражения адского пламени. Каждое слово обжигало, как раскаленный металл. Сопротивляться бесполезно, — пронеслось в его голове. Он все равно почувствует. — Совпадения? — наконец выдавил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Или ты стал так отчаянно искать мои слабости, брат? Азазель издал гортанный звук, похожий на смесь смеха и рычания. — Я не ищу. Я вижу. Ты весь — сплошная трещина, Легион. И эта девчонка... — Его горячее дыхание обожгло щеку Легиона. — Она просачивается в тебя, как яд. Капля за каплей. Размягчая то, что должно оставаться твёрдым. Делая тебя... доступным. Легион стиснул зубы, чувствуя, как гнев поднимается в нем, горячий и беспомощный. В словах брата не было прямого обвинения в любви — лишь отвратительное, точное описание процесса разложения. И самое ужасное, что он не мог это отрицать. — Зачем ты вызвал меня, Азазель? — спросил Легион, меняя тактику и пытаясь вернуть разговор в практическое русло. — Если не для того, чтобы терзать меня догадками о моей... доступности. Азазель медленно отпустил его волосы. Его черты постепенно вернулись к своей обманчиво человеческой форме, хотя напряжение в них всё ещё читалось. Он сделал несколько шагов назад, к своему дивану, и уселся на своё излюбленное место с той же небрежной грацией, словно только что не угрожал брату физической расправой. — Ты можешь встать, — бросил он, как бы невзначай, разрешая то, что сам же и приказал. Легион, стиснув зубы, медленно поднялся. Он отряхнул колени, счищая невидимую пыль унижения, и выпрямился во весь рост. Каждое движение отдавалось болью в шее, где татуировка-ошейник всё ещё пульсировала тупым напоминанием. Он испытывал жгучую ярость и горькое осознание своего положения. — Мне нужно пять сотен душ к полной луне, — Азазель откинулся на спинку дивана, его голос вновь приобрёл деловую, безразличную интонацию. — Не сотня, не три. Пять. И чем больше, тем лучше. Моё... существование в этом мире требует больше топлива, Легион. Поддерживать эту форму, это величие, становится всё сложнее. Мир меняется. Надвигаются силы, которым даже моё могущество потребует... усиленного питания. Эти души — топливо для грядущей битвы. Топливо, которое ты мне предоставишь. — Пять сотен? К полной луне? — Легион с силой выдохнул, его пальцы инстинктивно потянулись к карману за сигаретой, но он остановил себя. — Это невозможно. Даже для меня. — Выполнимо, — парировал Азазель, его губы тронула тонкая улыбка. — Океанский лайнер «Нептуния». Через неделю он отплывает из Саутгемптона в Нью-Йорк. На борту... как раз около пятисот пассажиров и членов экипажа. Ты создашь непогоду. Небольшой шторм, ничего особенного. Достаточно сильный, чтобы скрыть твоё... вмешательство. Легион молча сглотнул. Он снова превращался в орудие убийства, в палача. Тот, кто всего час назад нежно обнимал спящую женщину, теперь должен был отправить на дно целый корабль с людьми. — И для чего тебе понадобилась такая спешка, брат? — наконец выдавил он. — Пятьсот душ... это не просто дань. Это подпитка. Тебе нужно столько сил, чтобы поддерживать своё... величие? Или твоя истинная форма стала слишком прожорливой? — Мои потребности не должны тебя беспокоить, жнец, — продолжил Азазель, скрестив ноги. — Но раз уж ты проявил неподдельный интерес... Новые игроки старятся занять свои места за великим столом. И я не намерен уступать своё. Эти души — гарантия моей силы. Гарантия, которую ты мне предоставишь. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание Легиона. — «Нептуния». Не опоздай. И, брат... — взгляд дьявола стал острым, как бритва. — Постарайся не привязываться к пассажирам. Это дурная привычка, я заметил. Легион ничего не ответил. Он лишь развернулся и направился к выходу из склепа, спиной ощущая тяжёлый, ядовитый взгляд Повелителя. Он шёл, сжимая в кармане кулаки, и в его сердце, рядом с яростью и отчаянием, зрело твёрдое, опасное решение.