Глава 1

Девушка стояла на пристани, глядя куда-то в серую, разбушевавшуюся даль. Волны били в сваи, будто пытаясь напомнить ей о чём-то важном, упрямом, неотвратимом. Ветер свистел в снастях пришвартованных лодок, пробираясь под одежду, как любопытный призрак. Её длинные, белоснежные волосы, стянутые в высокий хвост, не слушались — пряди рвались из-под резинки, хлестали по лицу, прилипали к губам. Она сдёрнула одну с щёки, тихо выругалась и плотнее закуталась в полы тяжёлого, пропахшего кожей пальто. Холод был не только в воздухе — он, кажется, давно поселился под кожей. Или, может, дело было не в ветре и не в морской сырости, а в той дрожи, что шла изнутри. Сегодня, из всех дней, тело будто вспомнило, что умеет мерзнуть. — Блядский холод, — процедила она, стуча зубами. Сигарета дрожала в пальцах, едва не ломаясь от усилия зажечь её на ветру. Наконец огонёк вспыхнул, выхватив на миг из темноты бледное, усталое лицо. Она глубоко затянулась, выдохнула — дым закружился в воздухе и тут же рассеялся. Не помогло. Очередная волна налетела с резким, злым звуком, хлестнула по пирсу, расплескавшись ледяными брызгами. Она едва удержалась на ногах, но не отступила. — У тебя был шанс меня прикончить, — усмехнулась она, глядя на воду, где отражение её лица дрожало и искажалось под светом редких огней. — Ты была ближе всех в этом деле. Жаль, не получилось. Нужно было пользоваться моментом — многие бы выдохнули с облегчением. Смех сорвался внезапно — нервный, короткий, как щелчок спускового крючка. Море взревело, будто не желая оставаться в долгу, и следующая волна взметнулась выше, окатив девушку с головы до ног. Крупные, ледяные капли ударили по лицу. Холодный удар воды обжёг кожу — и вместе с ним, словно вспышкой, вернулась память. ••• Двенадцать лет назад. Та же пристань, тот же гулкий вой ветра, только вместо кожаного пальто — лёгкое голубое платье. Тогда она была девочкой с тонкими руками и большими глазами цвета морганита — глазами, которые невозможно забыть. Волны тоже бушевали, но ей казалось, что море просто играет, не желая мешать. Она стояла на этом же месте, маленькая, упрямая, замерзшая, но не отходила. Ведь родители должны были вот-вот приплыть. Она не видела их так долго, что лица уже начали стираться в памяти. Нужно было дождаться. Чтобы они увидели — что? Как она выросла? Как ждала их? Или чтобы они увидели её преданность, ту самую, которую они ценили больше всего остального. Преданность всегда выглядела правильнее любви. — Нужно было одеться теплее, — пробормотала она тогда, разглаживая невидимые складки на своём голубом платье. Корабль показался из-за тумана. Она всмотрелась, затаив дыхание — но что-то было не так. Это были не их цвета. Паруса — чужие, чёрные, с символами, которых она не знала. Сердце сжалось. Она подошла ближе, почти к самому краю пирса, пытаясь разглядеть. Море будто выждало, а потом решило само: поднялась волна, тяжёлая, тёмная, с белой пеной по гребню. И в следующее мгновение — удар. Вода накрыла её целиком, вырвав воздух, мысль, звук. Солёная тьма заполнила всё вокруг, всё внутри. Тысячи ледяных игл пронзили тело. Она попыталась вдохнуть и захлебнулась. Свет исчез.

•••

Очнулась она не сразу. Мир вернулся рывками — глухой гул в ушах, толчки в грудь, резкая боль, и вдруг — воздух. Из горла вырвался солёный фонтан. Девочка закашлялась, хватая ртом воздух, будто никогда не дышала. Голова безвольно упала вбок. Над ней склонился кто-то. Парень. Волосы — чёрные, мокрые, вода стекала по вискам. Его сильные руки ещё дрожали после того, как он вытягивал её из моря. Он был старше, может, на три года, но в его лице было что-то взрослое — уверенность, растерянность и страх, вперемешку. Он смотрел прямо ей в глаза. Ореховые, тёплые, внимательные — они встретились с её. И в тот миг он, кажется, понял. Отшатнулся, будто от огня. Потом снова наклонился ближе, капли с его волос падали ей на щёки. — Ты хотела утопиться? — спросил он спокойно, но голос всё равно дрогнул.

•••

— Госпожа! — низкий, но неуверенный голос вырвал её из вязких воспоминаний. Она вздрогнула, словно из холодной воды, стряхивая из головы образы, которые слишком долго держали на дне. Сигарета дрогнула в пальцах, тонкая спираль дыма растаяла на ветру. — Госпожа, нам уже пора… Все уже собрались и ждут вас в колизее, — повторил голос, чуть тише, как будто надеясь, что ветер унесёт его слова прежде, чем она их услышит. Раздражение скользнуло по телу, как ток — быстрая, липкая дрожь, оставляющая след. Она медленно обернулась. — Как ты можешь называть себя моим телохранителем и капитаном Чёрного патруля, Рохан, — произнесла она холодно, почти лениво, — если после обращения ко мне тебе нужно менять мокрые штанишки? Фраза прозвучала как удар — не громко, но метко. Рохан чуть заметно напряг плечи, будто ожидая следующего укола. Ему было двадцать два — всего на пару лет старше её, но рядом с ней он казался младше. Не из-за роста или силы — он был спортивный, жилистый, с быстрыми движениями, в которых чувствовалась уверенность. Просто рядом с ней все выглядели моложе, тише, осторожнее. Она знала: страх, который он испытывал, не был страхом за жизнь. Это было что-то другое — глубокое уважение, перемешанное с инстинктом держать дистанцию. Жестокость была её естественным состоянием. Не защитой и не маской — сутью. В ней не осталось места для мягкости, и она никогда об этом не сожалела. Она выдохнула, затянулась напоследок и развернулась к нему. Огонёк сигареты на миг высветил рыжие пряди его волос — они горели на фоне тумана, будто живое пламя. Веснушки на лице выглядели особенно ярко в этой серой, солёной мгле. Его зелёные глаза смотрели прямо на неё, тревожно, но без вызова. Она подошла ближе, каблуки гулко ударяли по каменным плитам пристани. Остановилась рядом, близко. Медленно потянулась к его плечу и, не глядя, затушила сигарету о чёрный хитиновый доспех.Тот чуть зашипел. — Пошли, — коротко бросила она. И пошла вперёд, туда, где из тумана вырастало громоздкое здание, похожее скорее на каменного зверя, чем на место церемоний. Колизей высился над городом, его арки были будто клыки, впившиеся в небо. Рохан пошёл за ней — неуклюже, но не из неуверенности, а из внутренней сдержанности, которая всегда делала его движения слишком осторожными рядом с ней. Колизей Ируканджи гудел, как огромный улей, наполненный ядом и шёпотами. Под куполом, где прозрачный купол отражал блеклое неоновое сияние люма, собрались представители всех кланов — те, кто умел улыбаться, когда хотел убить, и кланяться, когда хотел продать. Ируканджи — центр, ось, энергия, без которой не крутился бы весь архипелаг. И сегодня — день, когда эта ось сменила руки. Когда двери распахнулись, шум стих. Как будто сам воздух решил затаить дыхание. Она вошла. Холодная, выточенная из чёрного ветра и дисциплины. Высокие сапоги отбивали ритм на мраморных плитах, отзываясь эхом под сводами. Длинное кожаное пальто с глубоким разрезом мягко двигалось при каждом шаге, блестело в отражении света люма. Её кожа — светлая, почти прозрачная, — контрастировала с чёрной тканью, будто из неё свет пробивался наружу. А глаза — тот самый редкий оттенок розового морганита — не позволяли ни одному взгляду задержаться спокойно. Ни один из собравшихся не решился заговорить первым. Только шорох шелков, звук перчаток, едва слышное перешёптывание, похожее на треск статического электричества. — Это она… — Внучка Каэля… — Унаследует люм… — Говорят, холоднее деда. Каждое слово летело, как нож, и таяло в воздухе, не долетая до цели. Она шла, не ускоряя шаг, не оборачиваясь. Рохан — в тени за её спиной, как продолжение её воли. Молодой, но собранный. Его взгляд скользил по толпе, считывая угрозы, пока она — сама угроза — шла к центру. Слева, под балюстрадой, стояли люди Атоллы — в чёрных плащах с серебряными эмблемами компасов. И среди них — он. Киро Атолло. Те же ореховые глаза, в которых плескалось безмолвие ночного моря. Он не пошевелился, но взгляд — короткий, прямой, — всё же пересёкся с её. Мгновение — и воздух между ними натянулся, как струна. Она не отвела взгляда. Он — тоже. Дальше, ближе к центру, сидела Сея Олиндис — точная, холодная, как скальпель. Её белые перчатки лежали на коленях, движения были безукоризненны, будто отмерены секундомером. Сея чуть приподняла подбородок — знак признания, не приветствия. Выше, под колоннами, лениво опершись на подлокотник, наблюдала глава Пелагии, змея в человеческой коже — изогнутая, с блестящими глазами, в которых нельзя было прочитать ничего, кроме насмешки. Чуть в стороне, в тени — Рикон Леми из Аполемии. Серые глаза, холодная полуулыбка, в которой не было ни дружбы, ни вражды — только интерес. Она остановилась в центре, где свет люма падал ровно сверху, подсвечивая её лицо и блеск пальто. Все взгляды сошлись на ней, как прицелы. И она знала это. Она чувствовала этот вес, эту тишину, и именно в ней жила её власть. Где-то на балконе, невидимый, но ощущаемый, был её дед — Каэль Ируканджи. Он не смотрел с гордостью. Он проверял. Каждое её движение. Каждый вдох. Она стояла прямо, подбородок чуть приподнят. И в этот момент стало ясно: девочка, что когда-то стояла на пирсе, умерла вместе с последней волной. На её месте осталась женщина, которую море не смогло утопить. Глухой звук гонга разорвал тишину, словно удар сердца, отдавшийся под куполом Колизея. Всё замерло. Даже пламя световых чаш будто застыло, вытянувшись вверх. Из тени верхнего балкона медленно спустился Каэль Ируканджи — величие, которое не нуждалось в церемониях. Его походка была неторопливой, но в каждом шаге чувствовалась власть человека, привыкшего, что мир склоняется без приказа. Тяжёлый плащ с вышитым знаком клана мягко шуршал по камню, когда он подошёл и встал рядом с внучкой. — Не могла одеться поприличнее, Нея? — произнёс он негромко, но голос его эхом прошёлся по залу. — Ты будто только что вернулась с Пелагии. Она скосила на него взгляд, чуть приподняв бровь. — Я и вернулась, — ответила спокойно, даже лениво, уголки губ тронула ухмылка. Её короткий смешок резанул воздух и мгновенно утонул в гулком ритме барабанов — как искра в грозе. Несколько человек в первых рядах переглянулись, но ни один не осмелился даже моргнуть громче, чем позволено. Каэль чуть повернул голову, и на его лице промелькнула тень раздражения. — Поговорим о твоей безответственности после церемонии, — холодно произнёс он. — Ага, — отозвалась она рассеянно. Она и правда перестала слушать. Её взгляд наткнулся на него. На ореховые глаза, в которых отражался весь зал — и только она. Киро Атолло стоял неподалёку, чуть в стороне от делегации своего клана. Он смотрел прямо на неё, не мигая, спокойно, будто одним взглядом удерживая её там, где все остальные теряли почву под ногами. Нея почувствовала, как сердце неловко ударило в груди. Она выпрямилась, машинально поправила выбившуюся белую прядь и плащ, словно это могло вернуть ей самообладание. Смущённая улыбка скользнула по губам, почти незаметная, но дед, конечно, заметил. — Прекрати дёргаться, ты нас позоришь, — прошипел Каэль, даже не поворачиваясь. Она закатила глаза, но молча. Тем временем Отцы Света — фигуры в светлых, мерцающих одеждах, лица которых были скрыты тончайшими вуалями из люма, — уже несли к ней вазу. Внутри — медуза Ируканджи, крошечная, почти прозрачная, её тело переливалось мягким светло-розовым сиянием, как сама суть жизни клана. Движения священников были размеренными, точными, будто каждый шаг отмерял чью-то судьбу. Когда ваза заняла своё место на постаменте рядом с Неей, зал стих окончательно. Ни шороха, ни дыхания — только гул крови в висках и редкий треск факелов. Все затаили дыхание. Нея не стала ждать. Она никогда не умела ждать. Страх был ей отвратителен — особенно тот, который прятался глубоко, тихий, липкий, неистребимый. Как страх моря, который она до сих пор ощущала где-то в костях. Она шагнула вперёд — уверенно, резко, с тем безрассудством, что в их крови считалось благородством. Холод ударил в лицо, когда она подошла к постаменту. В прозрачной вазе медленно покачивалось крошечное существо — почти невесомое, тонкое, будто сотканное из стекла и света. Куб-медуза Ируканджи. Красивая. И смертельная. В зале кто-то шумно втянул воздух. Остальные просто перестали дышать. Нея не отвела взгляда. — Не время любоваться, — тихо бросила себе под нос и сунула руку в ледяную воду. Мир сжался в точку. Лед обжёг кожу, дыхание перехватило. Несколько секунд ничего не происходило — только холод, режущий до костей. А потом — боль. Не просто боль — вспышка, чистая, без примесей, как удар молнии под кожу. Нея выгнулась, выдохнула сквозь зубы, будто из неё вытянули воздух. Свет люма в вазе дрогнул, будто отозвался на её боль. Медуза должна была ужалить — раз, быстро, и отползти в сторону. Так бывало всегда. Но что-то пошло не так. Она не отпустила. Тонкие щупальца скользнули по коже, обвились вокруг запястья, будто живые нити. Сжимались всё сильнее. Сначала кольцо, потом петля, потом — кандалы. Нея почувствовала, как тело предаёт её: сердце сбивается с ритма, дыхание хрипит, зрение плывёт. Мир покачнулся. Где-то сбоку — короткий, сдавленный звук. Каэль. Он стоял рядом — каменный, но в глазах мелькнуло то, что никто никогда не видел: страх. Рохан двинулся к ней, но Каэль взмахнул рукой — резкий, властный жест. — Нельзя! — его голос прорезал гул барабанов. — Нельзя! Медуза тянулась к ней, будто искала путь под кожу, стремясь стать частью её. Свет люма вокруг усиливался, вода в вазе светилась всё ярче, уже почти ослепительно. Боль превратилась в рёв. Она больше не могла стоять — тело дрожало, губы побелели, в ушах гудело. И тут кто-то — молодой послушник, совсем мальчишка — сорвался с места, бросился к ней, протягивая руки. — Госпожа! — успел выкрикнуть он. — Пошёл вон! — прорычала Нея, голосом, который больше не был человеческим. Послушник застыл. Кровь пошла из носа — капли падали в воду, превращаясь в алые облака. Медуза свивалась, сияла, словно пила её силу. Никто не двигался. Даже дыхание толпы звучало, как шёпот страха. Нея стиснула зубы, вскинула голову, глаза её горели — не розовым, а чистым, бешеным светом люма. — Чтож, — прохрипела она, — раз ты хочешь меня убить… Она не выдернула руку. Она взяла её — хрупкое, желейное тело — прямо в ладонь, и с силой сжала. Щупальца впились в кожу, но она только сильнее вдавила пальцы, ногти-пронзили тельце, прорезали полупрозрачную плоть. Существо дёрнулось, засветилось — и затихло. Запах озона и крови смешался в воздухе. Нея подняла руку, сжимая мёртвое тельце, и бросила его обратно в вазу. Вода мгновенно стала розово-красной. Она опёрлась о постамент. Воздух свистел в груди, глаза затуманились. Несколько долгих, мучительно долгих секунд — и она выпрямилась. Лицо бледное, губы едва дрожат, но взгляд ясен. Она подняла руку с ожогом над головой. Кожа на запястье уже темнела, прожжённая люмом, но она стояла — живая. И Колизей взорвался шумом. Не аплодисментами — рёвом ужаса, благоговения, восхищения. Церемония пройдена. Когда Нея подняла руку, кровь и люм переливались на коже, будто она держала в ладони собственную силу клана. Тишина, повисшая в Колизее, казалась бесконечной. Даже барабаны замолкли. Мир на секунду застыл между вдохом и выдохом. А потом воздух зашипел от шёпота. — Она выжила… — Это невозможно… — Медуза её признала? — Нет… она сломала её… Каждый голос был как трещина по ледяному куполу. Зал ожил, но никто не смел приблизиться. Каэль Ируканджи стоял неподвижно. Только глаза выдали бурю, сжатую внутри. Он смотрел на внучку долго, не мигая — и в этом взгляде было всё: злость, гордость, страх и… горечь. Он видел в ней себя. И понял — возможно, слишком поздно — что теперь она не просто продолжение его воли. Она — его предел. Он чуть кивнул, почти незаметно, и только губы шевельнулись: — Вот теперь ты — Ируканджи. Рохан застыл у входа в зал, побелевший, словно из него выжгли весь цвет. Он дышал прерывисто, взгляд метался между Каэлем и Неей. В нём боролись два чувства — профессиональный ужас и то необъяснимое восхищение, которое испытывает человек, видевший чудо и переживший его. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он хотел броситься вперёд, но знал — если бы сделал хоть шаг, её бы это оскорбило. Киро Атолло не двигался. Стоял среди своей делегации, спокойный, почти равнодушный — если бы не глаза. В них не было страха. Ни капли. Только тихое признание — да, это она. И что-то ещё, едва уловимое: боль от того, что именно он когда-то спас жизнь существу, которое теперь способно смотреть в лицо смерти и не моргнуть. Он едва заметно сжал челюсть, будто проглотил слова, которые никогда не скажет. Сея Олиндис приподняла бровь — единственное проявление эмоции, позволенное ею самой. Она слегка наклонила голову, наблюдая за ожогом на руке Неи так, будто рассматривала редкий, любопытный образец под микроскопом. — Биологическая совместимость уникальна, — тихо прошептала она, не столько удивлённая, сколько заинтригованная. Для неё боль и риск были данными. И Нея в этот момент стала живым экспериментом, который Сея теперь хотела изучить. Рикон Леми молодой глава Аполемии чуть улыбнулся. Тонко, лениво, как хищник, наблюдающий, как другой хищник делает первый ход. Он скрестил руки на груди, глаза — холодные, серые, — скользнули по ней, оценивающе. — Интересно, — пробормотал он почти неслышно. — Теперь за ней пойдут даже те, кто её ненавидит. Он знал: страх — лучшая валюта. Глава Пелагии — женщина напоминающая змею, в изумрудном платье, с тонкими запястьями и улыбкой, не меняющей глаз, — чуть наклонила голову, наблюдая за Неей, как за дорогим украшением, которое она могла бы купить, если бы захотела. — Какая расточительная демонстрация силы, — протянула она, обращаясь к сидящему рядом представителю Морбакки. — Но, признаюсь, эффектная. Пальцы её скользнули по бокалу с прозрачным вином. — И теперь никто из мужчин в этом зале не осмелится с ней спорить. Делегация Морбакки молча переглянулась. Старый, шрамированный мужчина — глава рейдеров — тихо усмехнулся: — У неё глаза палача, — сказал он своим. — Если проживёт зиму, я предложу союз. Толпа шумела, как море перед бурей. Некоторые склоняли головы, другие крестились, третьи просто стояли, не в силах поверить. Но никто больше не видел в ней девочку. Она медленно опустила руку. На коже — ожог, похожий на знак, сияющий мягким розовым светом люма. Всё ещё дыша тяжело, Нея подняла взгляд — и на миг мир показался ей смирным. Она не слышала шёпотов, не чувствовала взгляды. Только странное, глухое эхо в груди: она выжила — и теперь это страшнее, чем если бы умерла. Нея опустила руку. Колени дрогнули. Голова словно раскалывалась изнутри — будто кто-то бил молотком по стеклянному черепу, и каждое эхо отдавало вспышкой света под веками. Мир дергался, фрагментами — вспышка, лица, туман, блеск люма, опять тьма. Кто-то щёлкал фонариком прямо у неё в мозгу. Воздух стал вязким, тяжёлым. Дышать — как тянуть в себя расплавленный металл. Нельзя. Нельзя показывать слабость. Она знала, что яд не убьёт её сразу. Он будет идти медленно — пульсами, дрожью, фантомной болью под кожей. Эффект Ируканджи: постоянное ощущение, что смерть стоит за спиной и молча ждёт, когда ты моргнёшь. И только если она выдержит три дня, её сочтут официальной наследницей Каэля. Но почему они уже смотрят так, будто она только что сдохла и воскресла на их глазах? Сука. Как теперь дойти до машины и не рухнуть посреди этой толпы шакалов? И почему, мать его, каблуки такие высокие? Она сделала шаг — или попыталась. Мир под ногами качнулся. Сердце рванулось в горло. Её пальцы непроизвольно сжались в кулак, ногти впились в ладонь — нужно держаться, просто стоять. Нея прикрыла глаза. Мир завибрировал, звуки отдалились, будто всё вокруг погрузилось под воду. Собраться. Досчитать до трёх. Сделать шаг. И вдруг — чужие руки. Сильные, сухие, уверенные. Каэль. Он подошёл вплотную — не спеша, без театра, как будто это было частью церемонии. Одна рука обняла её за плечи, вторая — придержала за талию. Запах его одежды — металла, старого дерева и люма — ударил в память. — Пойдём, девочка, — тихо, почти шёпотом, сказал он. — Я помогу. Голос, которого боялись целые кланы, вдруг стал мягким. — Не подавай вида, — продолжил он, едва заметно сжимая её плечо. — Пусть думают, что это просто проявление привязанности от старика. Она не поверила сразу, даже не поняла. Каэль никогда не обнимал. Никогда не касался. Даже когда умерли её родители — он просто сказал: «Не рыдай. Рыба идёт на запах крови.» Но сейчас… Его рука на её плече была настоящей. Тёплой. Держала, не давала упасть. Толпа следила за ними. Некоторые всё ещё стояли, открыв рты. Другие — склоняли головы. Киро Атолло смотрел им вслед, как будто видел не церемонию, а предвестие чего-то страшного. Рохан — шагал за ними, наготове, в напряжении, будто одно неверное движение могло снова превратить всё в хаос. Нея чувствовала, как пальцы Каэля едва заметно дрожат. Он стар, но сила в них была железная. И в этом прикосновении — не жалость, не страх, не любовь. Признание. Она подняла голову, позволив себе выдохнуть. Пусть думают, что она держится из гордости. Пусть никто не видит, что она сейчас — живая только потому, что он держит. Чёрный патруль сомкнул кольцо вокруг неё, как тёмный щит, отсекая чужие взгляды и шёпоты. Каэль передал её Рохану; взгляд патриарха — холодный, как лёд, — встретился со взглядом внучки на одно-единственное мгновение, и в этом молчании оказалось больше слов, чем в любой речи. — Везите домой, — сказал он тихо. Его слово отсекло любые вопросы: в резиденции Ируканджи его ждали переговоры, а Нею — путь обратно к боли и власти. Когда двери машины закрылись, давление в груди немного отпустило: в замкнутом пространстве можно было хотя бы сделать вид, что всё под контролем. Она села, прикрыла глаза, опёрлась лбом о холодное стекло — и мир стал туманом и вспышками. Рохан занял место напротив, настороженный, как страж на рубеже; он следил за ней так, будто мог прочитать её состояние по изгибу челюсти. Талия Вел, женщина пятьдесят семи лет — доверенное лицо Каэля и наставница Неи, — села рядом: сдержанная, собранная, с тонкой седой прядью у виска, лицо её было выгравировано годами верности. — Выпьешь обезболивающее? — тихо спросила Талия, голос ровный, но с едва заметной дрожью, обычно спрятанной глубоко. — Может, полегчает? — Может, приложить что-то холодное, — неуверенно предложил Рохан, стараясь звучать практично. Она молчала. Дыхание стало редким и острым; в висках пульсировали вспышки, и каждый звук отдавался, как шаги зверя под куполом машины. Зубы сжались — не потому, что боль усилилась, а потому, что показывать её было запрещено. Ей предстояло пережить три дня — и тогда никто не посмеет усомниться в её праве. — Госпожа, послушайте, мы всего лишь… — начал Рохан, но не успел договорить. Розовые глаза — свет люма всё ещё тлел в них — вспыхнули, вцепившись в него. Её взгляд был не столько яростью, сколько приговором — холодным и расчётливым. — Вы всего лишь лишитесь своих языков, — произнесла она тихо, смертельно, — если я услышу от вас ещё хоть одну подобную глупость. Сидите и помалкивайте. Иначе я сброшу вас в бассейн с Ируканджи, а потом буду проверять, какой из ваших «советов» облегчит ваше недолгое существование. Воздух в машине сжался. Даже стальная Талия опустила взгляд; удивление тонко прочертило её лицо. Рохан напрягся, в его глазах мелькнула та странная смесь страха и уважения, которую он не признал бы вслух. Машина плыла сквозь мокрый город. Снаружи фонари тянулись вдоль брусчатки, отражения люма резали стекло световыми полосами. Внутри — тишина, ломаемая редкими вдохами Неи и ровным дыханием водителя. Она держала раненую руку чуть на весу, чтобы ожог на запястье не задевал ткань; кожа чернела, и от неё исходил тонкий горький запах. Но важнее всего было лицо — маска, собранная по кусочкам: чуть бледнее обычного, губы поджаты, а взгляд ясно говорил всем в этой машине: никакой слабости. Ни перед кем. Они прибыли в резиденцию минут на сорок позже деда. Боль уже опьяняла Нею; постоянное чувство надвигающейся смерти заставляло её вскидываться от малейшего шороха и оглядываться по сторонам. За её спиной и так шептались, что она — безумная преемница Каэля, так что к косым взглядам она успела привыкнуть; теперь они её почти не трогали. Машина остановилась. Рохан поспешил открыть дверь и помочь ей выйти, но она оттолкнула руку и неуверенной, слегка пьяной походкой двинулась ко входу. — Госпожа, вас ждёт патриарх Каэль. Срочно, — произнёс у входа один из людей деда — высокий суровый мужчина с обветренным лицом. — Ну раз патриарх ждёт… — зло ухмыльнулась Нея и толкнула массивные двери резиденции. Пройдя лестницу, она остановилась у кабинета Каэля, чтобы перевести дыхание, затем вошла. Дед сидел за столом. Талия уже была по правую руку от него — сдержанная, собранная, как всегда. Как она оказалась там раньше? Рядом стоял Ион Сейр — казначей клана, сухой и внимательный. — Проходи, Нея. Разговор не терпит отлагательств, — сказал Каэль ровно, без суетности. — Рикон Леми готов заключить союз. — Причём тут я? — протянула она скучающе, растягивая слова. — Ты что, плохо соображаешь? — голос патриарха стал холоднее. — Он готов заключить союз посредством политического брака. Ему нужна ты. Нам надо взять его на поводок: у Аполемии всё больше власти, эти наглецы проводят всё чаще проводят теневые сделки, полагая, что мы не узнаем. Брак — отличный способ приструнить Рикона. — Вы что, блядь, шутите? — сначала тихо, потом Нея разразилась громким смехом. — Никогда. — Упрямая идиотка! — Каэль ударил по столу так, что посуда вздрогнула . Нея никогда не видела деда в таком состоянии. — У нас нет времени ждать. Нам нужно заключить союз в течение четырёх дней. Даже если ты не выживешь, мы сможем управлять Леми и Аполемией: мальчишка сам подпишет себе пожизненное заключение. — Хочешь продать меня, дедуля? — заплетающимся голосом произнесла Нея. Голова гудела, мысли путались, мир вокруг двоился, но она всё ещё цеплялась за сознание. — Я уже это сделал, — спокойно ответил Каэль. — Для твоего же блага. Через три дня ты встретишься со своим женихом на Пелагии, обсудите детали, познакомитесь. Ты оставишь хорошее впечатление, Нея, — он выделил слова тяжёлым нажимом, — и сделаешь всё, чтобы он даже не допустил мысли передумать. Пусть будет помешан на тебе. Благо ты не дурна собой. Он окинул её взглядом с головы до ног, оценивающе, без отцовской теплоты, с холодной практичностью политика. Она была невысокой, но с точёной, стройной фигурой — в её движениях чувствовалась выученная точность и внутренняя упругость, как у натянутой струны. Узкие плечи, лёгкий изгиб талии, шаг — уверенный и будто чуть пружинящий, даже сейчас, когда силы покидали тело. Длинные белоснежные волосы, собранные в высокий хвост, контрастировали с чёрным кожаным пальто, подчёркивающим каждый изгиб. Кожа — светлая, почти прозрачная, с лёгким свечением люма расползающимся по венам, будто сам яд куб-медузы теперь тек в её жилах. На лице — сдержанность и усталость, но губы, чуть прикушенные, выдавали внутренний жар, а глаза — розовые, как давно умершее закатное солнце, — горели тем светом, перед которым хотелось отвести взгляд. В них была власть и что-то опасно живое, необузданное. — Только нужно отдохнуть, — добавил Каэль, откинувшись на спинку кресла. — Отправляйся к себе. Нея не ответила. Она резко встала, стул глухо ударился о пол, и, как маленький ураган, вылетела из кабинета, даже не взглянув на деда. В висках пульсировало, в груди горело. Одна мысль билась в голове, отравляя каждое дыхание: Они делают из меня политическую шлюху.