Глава 2

Нея ввалилась в свою комнату, захлопнула дверь и, прислонив спину к холодному дереву, медленно сползла вниз. Воздух из груди рвался неровно, руки дрожали. Пальцы, не слушаясь, цеплялись за ремень пальто, и, наконец, он развязался. Тяжёлая кожа упала с плеч. Она с трудом стянула сапоги, потом кофту, потом всё остальное, будто хотела скинуть вместе с одеждой сам страх. Оставшись нагой, сидела на холодном полу — маленькая, измождённая, с красными пятнами на бледной коже и с синяками под глазами из которых лился свет люма. Её дыхание было рваным, грудь поднималась и опускалась быстро, будто после бега. Вода, — мелькнула мысль. — Нужна вода. Она пошатнулась и, держась за стену, почти поползла в сторону ванной.

•••

От лица Рохана. Нея не открывала дверь уже два дня. Два дня — и ни звука. Ни шагов, ни голоса, ни света из-под щели. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, слушая тишину, которая с каждым часом становилась всё тяжелее. Он знал, что ей приказано отдыхать. Знал, что если сунется — ему оторвут голову. Но страх за ее жизнь был сильнее страха перед патриархом Каэлем. Когда стрелка на карманных часах перевалила за полночь, он решился. Снял перчатки. Подошёл к двери. Оглянулся — никого. И с коротким металлическим щелчком взломал замок. Дверь поддалась. В лицо ударил холодный, влажный воздух . С первого шага он понял: что-то не так. На полу валялась одежда — пальто, сапоги, ремень. Всё раскидано, как будто человек разрывал их в панике. Свет в комнате был приглушённый, мягкий, но неестественный — розоватый, как от люма. Рохан шагнул вперёд, сердце забилось в горле. Из ванной доносился тихий плеск воды. — Госпожа? — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, но в нём всё равно проскользнул страх. Ответа не было. Только звук воды, мерный, ровный, пугающе мирный. Он сделал ещё шаг, рука легла на рукоять кинжала. И вдруг почувствовал — запах. Металл, озон, и… кровь. Он прошёл в ванную — и его мгновенно окатила волна ледяной воды. Пол был залит до щиколоток, вода стекала за порог, и от холода по ногам побежали мурашки. Рохан резко втянул воздух, глаза метнулись к источнику. Нея лежала у ванны — бледная, почти белая, как фарфор. Кожа прозрачная, будто из неё ушла кровь, только на полу под ней — густая, алая лужа, слишком большая, чтобы оставаться спокойным. Холодная вода переливалась через край ванны, тихо звенела, будто насмешка. Он подбежал, рухнул на колени рядом и наклонился — сердце готово было выскочить из груди. Она жива. Грудь медленно поднималась и опускалась. А розовые глаза… не отрывались от него. — Госпожа… — он выдохнул, но слова застряли. Она смотрела прямо в него, и в этом взгляде не было страха. Только безумие. Улыбка разошлась по её губам — грязным, перепачканным кровью. Сумасшедшая, победная, почти детская. — Я убила их, Рохля, — прошептала она. Он поморщился. Это прозвище, старое, из детства. Она придумала его в первый раз, когда он не ответил на её насмешку. Потом она повзрослела, остыла, перестала его так звать. Но сейчас — сказала это с той же интонацией, что когда-то, только голос был сорванный, хриплый, пропитанный болью и чем-то нечеловеческим. — Всех убила, — добавила она тише, но торжественно, будто признавалась в великом свершении. — Они теперь не будут указывать мне. Рохан не понял ни слова. Он видел только кровь, воду, и её — дрожащую, бледную, всё ещё красивую даже в этом кошмаре. Он быстро стянул с себя чёрный рашгард, ткань липла к телу, и натянул его на Нею — неловко, почти отчаянно, стараясь прикрыть хрупкое тело, которое от холода стало совсем прозрачным. Материя сразу промокла, прилипла к её коже, но всё же грела чуть больше, чем воздух. Он закрыл воду, открыл сливы, слушая, как вода уходит с тихим шипением. Потом осторожно поднял девушку на руки. Она была лёгкой — как ребёнок, как тень, как память. Холод пробивал через мокрую ткань, но он не отпускал. Боже. Он тысячу раз представлял подобное — как берёт её на руки, несёт, чувствует дыхание у шеи. Но в его мечтах она улыбалась не так. Не с безумием на губах, а с теплом. Не кровью, а счастьем. Он положил её на кровать, укрыл одеялом и опустился рядом, тяжело дыша. Смотрел, как она тихо шевелит губами, будто всё ещё с кем-то спорит. А потом впервые за долгие годы позволил себе подумать: что если Каэль ошибся? и чудовище, которое он создаёт, уже перестало слушаться создателя.

•••

Нея снова впала в беспамятство. Сознание обрушилось, как тьма, без дна и без выхода. Рука с укусом горела адским пламенем, будто под кожей продолжала жить сама медуза. Тело бил озноб, а каждый вдох превращался в мучение. Несколько раз её вырвало — кровью, густой и тёплой, и каждый раз кто-то был рядом. Кто-то держал её за плечи, придерживал голову, убирал пряди с лица, шептал что-то тихое и совсем не свойственное их миру — слова, в которых слышалось сочувствие. Она не знала, кто это был. Или не хотела знать. А на следующий день боль ослабла. Нея очнулась. Воздух был плотный, пах солью, железом и чем-то едва уловимо знакомым — им. Она пошевелилась и заметила: у кровати, опершись лбом о край матраса, сидел Рохан. Тяжело дышал во сне, будто за ночь прошёл десятки миль. — Эй, — прохрипела она. Голос сорван, груб, будто она кричала несколько дней без остановки. — Какого хрена ты тут делаешь? Горло саднило, язык казался чужим. — И что за вид… — она смерила его взглядом. — Надеешься, что я соблазнюсь твоими кубиками пресса? Рохан вздрогнул, проснулся, глаза мгновенно прояснились. Он подался к ней, почти упал на колени рядом и, не раздумывая, взял её лицо в ладони, поворачивая к свету. Пальцы дрожали. Он смотрел, будто боялся, что это иллюзия, что если моргнёт — всё исчезнет. Он не верил, что она пришла в себя. Не верил, что из её горла вырываются слова, а не хрип, не смех безумия. — Госпожа… — выдохнул он. — Вы… живы… Она грубо скинула его руки. — Зря стараешься. — Голос стал ниже, спокойнее, но в нём звенел яд. — Дед уже продал меня главе Аполемии. Рохан застыл. На мгновение лицо будто лишилось крови. Он знал. Конечно, знал, что однажды это случится. Что патриарх не позволит ей остаться свободной. Что когда-нибудь она станет политическим инструментом, фигурой в чужой игре. Но не сейчас. Не тогда, когда он ещё не успел ничего добиться. Сейчас он не может состязаться со всеми этими богатыми наследничками. Сейчас его руки всё ещё были пустыми, а сердце — полным. Он отвернулся, чтобы она не видела, как напряглась челюсть. Как в глазах мелькнуло что-то слишком личное, слишком человеческое. Ведь он не имел права чувствовать. Не имел права желать. А теперь и времени не имел — всё уже решено. Рохан молчал. Он не стал оправдываться, не стал спорить, даже не посмотрел на неё. Просто стоял, стиснув кулаки, будто собирал себя по кускам. Мышцы под кожей натянулись, а челюсть дернулась — один короткий, выданный движением укол боли. Нея заметила. И это — впервые за долгое время — сбило её с дыхания. Обычно её слова били в цель. Люди морщились, защищались, пытались ответить. Это было привычно, безопасно — она знала, как управлять их реакцией. Но Рохан… Он не защищался. Он просто стоял и молчал. И это было хуже всего. Её внутри будто царапнуло — тонко, мерзко, как в детстве, когда отец впервые сказал: «Ты не права». Она ненавидела это чувство. Стыд. Теплый, липкий, противный, от которого хотелось вытереться изнутри. Нея скривилась, чтобы спрятать дрожь. — Чего застыл? — бросила она грубо. — Думаешь, если будешь стоять с этой жалкой мордой, мне станет стыдно? Рохан молчал. Его взгляд — упрямый, прямой, но без злости — только усугубил раздражение. Она поднялась на локтях, морщась от боли, и рявкнула: — Проваливай. Он не сдвинулся. — Я сказала, вон отсюда! — она почти выкрикнула, голос сорвался, но это было не командование — это было бегство. — Не смей на меня смотреть так, слышишь? — добавила тише, с хрипотцой. — Мне плевать, что ты думаешь. Убирайся. Рохан молча поклонился, взгляд скользнул в сторону, и он вышел. Когда дверь закрылась, Нея тяжело выдохнула и откинулась обратно. В груди было мерзко. Так мерзко, что хотелось ударить что-то, разбить зеркало, стереть выражение с лица. Она сжала кулаки, вгляделась в потолок и процедила сквозь зубы: — Придурок. Но в голосе не было злости. Только злое эхо стыда, от которого хотелось спрятаться хоть под ледяную воду, хоть под землю. Дверь тихо щёлкнула. — Разве я не ясно выразилась? — Нея, не оборачиваясь, процедила сквозь зубы. — Рохан, пошёл вон. Мне не нужна твоя душная забота, не нужны твои взгляды исподтишка, мне не нужен ты! На последних словах она резко обернулась — и замерла. У двери стояла Талия. Пальцы женщины прикрывали рот, глаза расширены, на лице — не просто удивление, а настоящий шок. Нея вскочила с кровати, в голосе звякнула сталь: — Что ты тут делаешь? Почему не постучалась? Или вы теперь решили, что раз меня выдают замуж по вашей указке, то я уже ваша собственность? Можно не уважать мои личные границы? — Что тут только что произошло? — осторожно спросила Талия. — Почему ты всё это говорила? — Не твоего ума дело. — Нея скрестила руки на груди. — Зачем пришла? Талия промолчала. — Ну!? — не выдержала девушка. — У тебя сегодня ночью встреча с будущим мужем, — наконец сказала женщина. — Не называй его так, — резко перебила Нея. — Но это правда, Нея. Каэль непреклонен. Я пробовала отговорить его — бесполезно. Возможно, если бы ты сказала, что любишь… — она многозначительно замолчала. — Кого? — Нея приподняла бровь, насмешка в голосе звучала как нож. — Ну… мне показалось, между тобой и Роханом что-то есть. Чувства. — Талия говорила мягко, почти заговорщицки. — С Роханом? — Нея громко рассмеялась. Смех был колючим, безрадостным. — Нет, Талия. Должна тебя огорчить, но сплетничать тут не о чем. — Жаль, — тихо сказала Талия. — Будь претендент достойным, может, Каэль и задумался бы. Нея усмехнулась, но её глаза потемнели. — А ты попробуй попросить за меня дедулю после того, как поднимешь ему настроение. И не только. Стоя между его коленей. Талия побледнела. — Что?.. — прошептала она. — С чего ты… — Не вовремя проходила мимо, — холодно перебила Нея. — Вам стоит закрывать двери, если занимаетесь подобным. — Мы взрослые одинокие люди, Нея, — обиженно произнесла Талия. — У нас есть на это право. — А я у вас это право не отбираю, — холодно ответила Нея. — Ебите кого хотите — только не лишайте меня такой же возможности. Талия зашлась возмущённым смехом и тут же подавилась им, глаза её вспыхнули. — Ты лишена этой возможности с самого рождения, Нея, — произнесла она тихо, но твердо. — И очень надеюсь, что ты не учинила глупостей. Ты должна быть чиста. — Да что ты! Это просто отвратительно! — Нея выпалила, голос рвался от злобы. — А ты была «чиста», когда влезла в постель к Каэлю на следующий же день после смерти его жены? Талия на секунду будто лишилась дара речи: лицо побледнело, губы сжались. Возмущение рвануло в ней, но она сдержала его, глубоко вдохнула. — Тебе пора собираться, — прошептала она, и, не дожидаясь ответа, вышла за дверь. В коридоре закрылась дверь, и в комнате снова воцарилась тишина — тяжелая, как дым. Нея осталась одна с собственными словами: острыми, кинжальными и уже не поддающимися отзыву. Пора собираться? Чтож, я соберусь, — подумала девушка и резко встала с кровати. Голова закружилась, перед глазами всё поплыло, и Нея снова опустилась на край матраса. — Великолепно, — выдохнула она сквозь зубы. Во второй раз действовала осторожнее. Поднялась медленно, чувствуя, как каждая мышца протестует. Подошла к зеркалу. Розовые глаза по-прежнему мерцали, будто в глубине зрачков тлел люм. Шрам от щупалец медузы проступал на запястье — тонкая жгучая линия, от которой расходились розоватые прожилки. Белые волосы, обычно гладкие и собранные, были спутаны, на висках засохла кровь. Лицо осунулось, губы искусаны, на щеках — следы высохших слёз. — Выгляжу отвратно… прекрасно, но нужно еще хуже — усмехнулась она своему отражению. Смех прозвучал глухо, почти безжизненно. Нея провела пальцами по губам, потом по шраму — кожа под ним отзывалась пульсом, будто что-то живое шевелилось под ней. Отражение смотрело на неё с вызовом, будто спрашивало: «Ты уверена, что выдержишь?» Она фыркнула и отвернулась.