Сцена вторая. Заключительная. Спальня.

Через 3 дня телефон пиликнул Неизвестный номер: - Все готово Фото картины. Следом: -Улыбка Бруно напоминала мне твою. Сложная, немного усталая. Но с характером. Ты: «Клише номер восемь: “я вижу тебя в ком-то/чём-то”. Осталось дождаться сравнения с песней или дождём». Ты печатаешь: — Ну, пойдет, я думаю. С тебя 10% скидки. Он отвечает почти сразу. Скорость реакции — как у человека, который, возможно, три дня сидел в засаде у кнопки “отправить”, выжимая из себя “будь естественным, Хёнджин, будь.” — А если я доставлю лично? Прямо сейчас. Со скидкой и чаем. Точка. Ты смотришь на экран. Три дня — ноль звуков. И вот он, внезапно, как спецдоставка от службы “айдол, который не сдается”. С портретом твоего пса. И, судя по всему, чаем. Который, вероятно, он не пьёт — но гуглил, как правильно заваривать. Он пришёл не в образе. Пришёл — как будто впервые — как он есть. И вот он стоит под дверью. С холстом. И, кажется, с твоим любимым чаем. Который ты никогда ему не называла. Ну… почти никогда. В сторис раз, может, и проскальзывало. В руках — портрет Бруно. Тот самый: грустные глаза, и подпись: Ты не как все. — Заходи, — бросаешь ты, не делая паузы на драму. — Тапочки вон там. Левый может скрипеть. Или пищать. Хёнджин стоит у порога, будто попал в параллельную реальность. Никаких камер. Никакой фан-базы с вырезанными сердечками. Никакого сценария, кроме твоего. Он аккуратно ставит холст у стены. Присматривается к тапочкам. Те — видавшие многое. Возможно, даже всё. Слегка наклонившись, он словно спрашивает их разрешения. — Они… винтажные? — Они наследственные. Практически реликвия. — Ты наливаешь чай. Он проходит внутрь, осматривается. В комнате: • Стена с обоями, которые ты переклеивала сама и психанула на последнем метре • Полка с книгами и одной плюшевой ящерицей • Диван, на котором можно и уснуть, и поплакать, и делать вид, что жизнь — под контролем — Здесь… странно. Ты ставишь перед ним чашку. На ней надпись: “Мой пёс умнее, чем ты.” Он читает. Улыбается. По-настоящему. Без маски. Без света. Без саундтрека. — Слушай….. А если бы я не был Хёнджином из Stray Kinds… А просто парнем, который рисует собак по заказу… Ты бы пригласила меня так же? И ты понимаешь: Он действительно не играет. — Если бы ты был просто парнем, — начала ты спокойно, без намёка на игривость, — я бы построила тебе глазки, налила что-нибудь покрепче и, скорее всего, затащила в ближайший лав-отель. Ты посмотрела на него прямо, без пауз, как будто зачитывала список покупок. — Так сказать… для плотских утех, — добавила ты, будто уточняла ингредиент в рецепте. Он чуть не уронил чашку. Не потому что слабонервный, а потому что никто, буквально никто, никогда не говорил ему это в лицо, глядя прямо в глаза, без стеснения, без подыгрыша, без капли притворства. Глаза Хёнджина округлились настолько, что казалось — сейчас он начнёт моргать азбукой Морзе. Ты сидишь спокойно. Пьёшь чай. Как будто только что не бросила ему на колени ядерную правду об одиночестве, сексе и честности в 27 лет. — Что так смотришь? — бросаешь ты, глядя поверх кружки. — Я взрослая женщина. Со взрослыми потребностями. Он открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Похоже, в последний раз он чувствовал себя так, когда случайно включил фанфик в TikTok и не успел пролистать. — Я… Прости, просто… Целую минуту спустя. — Я не привык к… прямоте. Особенно когда… ну, ты понимаешь. Не “влюбилась с первого взгляда”, не “ах, айдол”, а просто… хочет. Ты: «Клише номер девять. Он в замешательстве, потому что героиня не падает в обморок от его существования.» Казалось бы — проблема? А нет. Это поворотный момент! — Ну так что, поедем в отель, или будем пить чай до полуночи? — проговорила ты с той самой будничной интонацией, с какой кто-то предлагает выгулять собаку. — Я бы могла предложить тебе свой диван, но у нас потом будет болеть спина. Не советую. Мой последний любовник сбежал именно поэтому. С травмой поясничного. Хёнджин в моменте будто попал под обвал реалий, которые его айдольская броня просто не рассчитана была выдержать. — …Д…думаю… диван подойдёт, — выдавил он наконец, чуть хрипловато. Как будто сделал выбор, не до конца понимая, за что подписался, но уже не в силах отступить. Ты медленно встала. Протянулась вверх, руки над головой, потом, стягивая кофту через голову, проговорила мимоходом — всё тем же спокойным, почти бытовым тоном: — Ну раздевайся, что замер-то? Он завис. Стоял в нерешительности, как подросток у бассейна, не зная — прыгать или делать вид, что пришёл просто посидеть. Но через секунду — с тихим вдохом и каким-то обречённым смешком — начал снимать худи, будто сдавался под твою волну прямоты. Без пафоса. Без “первого раза”. Просто — по-человечески. Через пару часов. Комната наполняется звуками послелюбовной тишины: чай остывает на столе, Бруно тяжело дышит за дверью спальни. Где-то за окном гавкает чужая собака — возможно, обсуждают нового ухажёра хозяйки. Хёнджин лежит на спине, приподнявшись на локтях. Лицо искажено болью. — Ай… — стонет он, не особо геройски. — Мать его… я больше никогда не буду смотреть на диваны так же. Ты, закутавшись в плед, откидываешься на спинку кресла и смотришь на него с тем выражением лица, которое бывает у женщин, переживших: три развода одно разоблачение, и десяток «сладких»парней с менталитетом миндального латте. — Ну я же говорила, — качаешь головой, с нажимом. — Спина будет болеть. А ты: «Диван, диван» — «О, я Хёнджин, мне удобно на любых поверхностях.» — Передразнила ты его. Он хмыкает. Улыбается, не пытаясь отыгрывать. Просто валяется, растрёпанный, живой, чужой сам себе — и при этом впервые похожий на человека, а не аватарку. — Мне никто никогда не говорил такие вещи в лицо. Ты поднимаешь бровь. — И всё же — остался. Значит, выживешь. Он смотрит на тебя так, будто впервые не знает, что сказать. И это, как ни странно, его не пугает. — Ну что, молодой! Второй раунд?! Или всё? —произносишь ты, лениво потянувшись, и с задором тычешь его локтем в бок. Он вздрагивает — не от боли, а от неожиданности. Потом медленно поворачивает голову. На лице — смесь потрёпанного достоинства, лёгкого шока и… удовольствия. Он явно не привык к такому послевкусию. — Вообще-то я физически выложился. Это была… интенсивная сессия. Ты фыркаешь. — Ох, как благородно звучит. Словно ты не рычал под конец, а «выполнял программу максимум.» — Я должна тебя теперь оценить по технике? Или поставить баллы за артистизм? Хёнджин смеётся. И это — настоящий смех. Голос сиплый, грудной, без налёта глянца. Он хватает подушку и запускает в тебя, но ты ловко её отбиваешь, закутываясь в плед и укрываясь, как в осадном бункере. Он смеётся ещё громче. Смахивает с себя плед, поднимается, встаёт босиком на пол, поёживается от прохлады. — Хорошо, — произносит он, протягивая руку и смотря тебе в глаза. — Второй раунд. Но только с одним условием. — Хм? — ты лениво вытягиваешься на диване. — Тогда… ты сверху. Ты закатываешь глаза. — Да ты просто хочешь сэкономить силы, мистер «интенсивная сессия.» Он пожимает плечами. — Я стратег. А не атлет. Ты подходишь ближе, медленно, с усмешкой, кидаешь плед на пол, встаёшь перед ним в полный рост. — Ну что, стратег… — Считай, ты официально попал на вторую смену.