Глава 1: Искусство задавать вопросы

Наши дни. Площадь Гриммо — Гермиона… — Голос Джинни был спокоен. Слишком спокоен. Она аккуратно сложила руки на коленях, пальцы держали злополучный, кривой рисунок. — Я понимаю, почему ты решила, что Малфой тебя ненавидит и едва выносит твоё присутствие, но ты когда-нибудь задумывалась… — Он и правда ненавидит! — резко перебила Гермиона. Вино делало её голос чуть резче, и она скрестила руки на груди, будто поставила точку. — Я же рассказала, что он сделал. Он дал это понять предельно ясно. — Она прикусила губу, заметив, как подруга бросила на неё недовольный взгляд. — Ты когда-нибудь задумывалась, что могла неверно понять его намерения? — спросила Джинни, сжав губы так, словно разгрызла кислющий лимонный леденец. — Неверно понять его намерения? Джин, это же Малфой! — Гарри не выдержал первым. — Ты ведь слышала, что сказала Гермиона. Оскорбления, подколки, а теперь… это! Он просто тычет ей в лицо своим прошлым Пожирателя. — Его голос становился всё громче, раздражение проступало в каждом слове. Он подался вперёд, устало потёр переносицу, потом вытянул неловко сложенные под собой ноги и потянулся к бокалу. — Да, это, — тихо повторила Джинни и на миг закрыла глаза. А когда снова посмотрела на Гермиону, в её лице читалась обречённость. У Гермионы неприятно сжалось в животе. Почему-то у нее было предчувствие, что ей не понравится, к чему приведет этот разговор. Она беспокойно заерзала на своем кресле, потертая кожа слегка скрипнула. — Тут просто нечего понимать, Джинни. Но та лишь вздохнула и положила смятый листок на стол между ними. По краям — нечто, отдалённо напоминающее драконов, что обрамляли вычурную букву «М», — выглядели они одновременно насмехающимися и высокомерными. Но, в основном, они смотрелись очень печально — рисование никогда не было сильной стороной Гермионы, и она сделала все, что могла, пытаясь воссоздать оскорбительную брошку, которую Малфой подарил ей ранее в тот день. — Гермиона, я не думаю, что Малфой тебя дразнит или оскорбляет. Мне кажется… — Джинни замялась, словно подбирала слова, прежде чем решиться. — Мне кажется, он пытался за тобой ухаживать. — Что? Нет! — Подожди, — подняла ладонь Джинни, опережая протесты обоих. — Давай просто разберёмся. Когда все эти… — Насмешки, — подсказала Гермиона. Джинни натянуто улыбнулась. — …насмешки… начались и как? — Э-э… — нахмурилась Гермиона, пытаясь вспомнить, с чего именно всё началось, и недовольно поджала губы, когда вспомнила. — Думаю, с того момента, как я получила приглашение на бал… нет, скорее, когда Малфои напомнили мне о своём влиянии в Министерстве и дали совершенно ясно понять, что следят за мной — хотят убедиться, не стану ли я для них проблемой. — Ага. И каким же образом он это сделал? — Ну, Альдрик Уитлок подошёл ко мне, когда я работала над законом о домовиках — за несколько дней до того, как представить его Визенгамоту. Кстати, он сам член Визенгамота, если ты забыла.

***

Начало марта. Министерство Магии. Гермиона с одинаковой силой любила и ненавидела свою должность главы Департамента по делам магических существ. В ней было достаточно от революционерки, чтобы рушить устоявшиеся стереотипы — у неё хватало статуса, чтобы позволить себе это, и аргументов, чтобы даже скептики в итоге соглашались с её подходом, взглядами и идеями. Но в то же время в ней было слишком много революционерки, чтобы терпеть бюрократию. Слишком высокий статус — чтобы её не сводили к титулу героини войны и «жемчужины волшебного мира». И слишком много идей — зачастую несовместимых, но одинаково необходимых. Рабство домовиков следовало прекратить. Однако века, на протяжении которых поддерживалась культура, оправдывающая и ожидающая рабство, сделали большинство эльфов твёрдо уверенными, что свобода им ни к чему. Её предложение — платить домовикам жалованье и предоставлять им полную автономию — вызвало у самих эльфов лишь снисходительные усмешки. А идея добровольного выбора и связи с семьёй не решала главной проблемы. Нельзя добровольно согласиться на рабство. За четыре года на посту главы Департамента по делам магических существ Гермиона сумела провести через Визенгамот множество законопроектов и поправок, которые улучшили жизнь разумных и неразумных существ по всей Британии. Закон о равноправии разумных существ, закрепивший их право на достойную оплату, владение имуществом и самоуправление (где это применимо), стал её величайшим достижением. Следом — ЗОРПО, Закон о равных правах оборотней, над которым она работала в память о профессоре Люпине, чтобы юридически уравнять положение оборотней с другими волшебниками. На то, чтобы добиться большинства голосов в Визенгамоте, ушёл почти год, но оно того стоило. Осознание того, что теперь существует закон, гарантирующий равные условия найма, защиту от дискриминации на работе и при аренде жилья, равную оплату труда и доступ к зелью от ликантропии за счёт государственных субсидий, каждый раз облегчало ей сердце. Но с домовиками успеха добиться так и не удалось. ЗООИЗД — Закон об освобождении и защите домовиков — даже не дошёл до слушания в Визенгамоте: его признали слишком расплывчатым по формулировкам и невозможным к реализации. ЗООИПД — Закон об образовании и правах домовиков — Гермиона отклонила сама: в нём не было всех пунктов, которые она считала необходимыми. Хотя законодатели и намекнули, что готовы хотя бы выслушать её. Но теперь, после шести месяцев работы над деталями — и после того, как неделю назад законопроект отклонили из-за, ни много ни мало, оксфордской запятой, — она собиралась представить ЗООСБД, Закон об Обществе содействия благополучию домовиков. Решительно расправив плечи, Гермиона вошла в лифт и коротко кивнула секретарю Гарри, Бенджамину Бамблу. Она пригладила складки мантии, пока лифт мягко поднимался вверх; ровное гудение магии не особенно помогало справиться с нервами. Эта встреча с Верховным Магом была решающей — последний шаг перед тем, как вынести ЗООСБД на рассмотрение Визенгамота и понять, есть ли у неё наконец шанс на успех. Она была так близко к цели, что если всё сорвётся снова, то, пожалуй, она может просто превратиться в следующего тёмного лорда. И взять под контроль Британию — если придётся, в одиночку — чтобы использовать свои силы во благо. Но этого не случится. Потому что закон примут. — Третий этаж, — пропел бесплотный голос, и с тихим звоном решётки лифта разъехались, вырывая её из мыслей. Гермиона быстро шагнула в сторону, пропуская выходящих, и уже собиралась облегчённо выдохнуть, когда кто-то удержал решётку в последний момент. Дверь снова открылась, и в лифт стремительно вошёл Альдрик Уитлок — утерявший всю свою привычную сдержанность человека, привыкшего к высшему свету. Высокий, с резкими чертами и проседью в волосах, в безупречно сшитой мантии — он идеально вписывался в круг влиятельных и до неприличия богатых семей, без стыда демонстрирующих своё могущество над Министерством. Впрочем, Уитлок был вполне терпим и, по сравнению с остальными, даже прогрессивен. Один из немногих членов Визенгамота, кого можно было бы назвать… «современным» — если сильно постараться. — Ах, мисс Грейнджер, — мягко произнёс он, вежливо улыбаясь, и тёмные глаза скользнули к папке в её руках. — Полагаю, вы направляетесь к Верховному Магу? Должен признать, о вашем новом законопроекте ходят весьма любопытные слухи. С нетерпением жду, когда смогу ознакомиться с ним лично. Гермиона коротко, но дружелюбно кивнула. — Да, мистер Уитлок. Думаю, это может стать важным шагом для домовиков и защиты их прав. Уитлок приподнял бровь, сохраняя вежливо-нейтральное выражение лица. — Благородная цель, несомненно. Однако мне любопытно, как Визенгамот воспримет столь прогрессивный поворот. Видите ли, в совете есть некоторые… традиционалисты, которым подобные перемены могут показаться, скажем так… тревожными. Она встретила его взгляд без малейшего колебания. Проведя столько лет среди политиков, Гермиона уже не чувствовала ни страха, ни раздражения от изысканных, но надменных комментариев высшего общества. — Перемены часто бывают неудобными, мистер Уитлок. Но они необходимы. Мы не можем продолжать поддерживать системы, которые порождают несправедливость, только потому, что они существуют веками. Улыбка Уитлока чуть расширилась — будто ответ его позабавил. — Несомненно, мисс Грейнджер. Но вы же понимаете, всё не так просто. Визенгамот состоит из хрупкого равновесия интересов. Даже если ваш проект преследует благие цели, всегда найдутся те, кто усомнится, действительно ли его последствия так однозначны, как вам кажется. — Я понимаю сложности, мистер Уитлок. Но пора говорить о равенстве всерьёз — не только в теории. Домовики заслуживают тех же прав, что и любые другие магические существа. Он внимательно посмотрел на неё и кивнул — не отказывая ей в праве на мнение, но во взгляде скорее было любопытство, чем согласие. — С нетерпением жду, как развернётся обсуждение, мисс Грейнджер. Не сомневаюсь, ваш проект вызовет жаркие споры в Визенгамоте. Вы — блестящий адвокат своих идей, но помните: идеализм не всегда приживается в этих стенах. Её улыбка чуть напряглась. Она сдержала желание начать нетерпеливо постукивать ногой. Почему этот лифт едет так медленно? — Знаете, Малфои всегда… интересовались политикой, — неожиданно заметил Уитлок. — Хотя и предпочитают не вмешиваться напрямую. Гермиона застыла. «Не вмешиваться напрямую»? Неужели остальной волшебный мир всерьёз забыл, что Люциус Малфой входил в ближайший круг Волдеморта? Может, они просто провели массовую обливиацию? Преодолев раздражающее покалывание в затылке, Гермиона натянуто улыбнулась: — Да, насколько я знаю, они предпочитают влиять на перемены через благотворительные инициативы. Я с интересом слежу за их деятельностью. Если точнее, избежать этого было невозможно — Пророк неустанно помещал статьи о благотворительной деятельности Малфоев на первую полосу. Губы Уитлока тронула полуулыбка, в глазах блеснул интерес. — Ах да. Их наследие в волшебном мире… неоднозначно. Вы, конечно, знакомы с Драко Малфоем? — он произнёс имя нарочито медленно, внимательно наблюдая за её реакцией. Плечи Гермионы чуть напряглись, но внешне она осталась спокойна. Как могла быть не знакома, если он годами издевался над ней? Конечно, она не желала ему заточения в Азкабане после войны и без возражений приняла решение суда, закрывшего его дело. Но… было бы ложью сказать, что её не раздражало его повседневное присутствие в Министерстве. Они обменивались вежливыми фразами — необходимое зло, учитывая, что он неофициально участвовал в работе финансового отдела и успел заполучить место в бюджетной комиссии. И потому она сжимала челюсть каждый раз, когда Малфой заводил с ней непринуждённые разговоры, прикусывала язык и прятала раздражение за натянутыми улыбками — ведь она не могла позволить себе обрушить упрёки на человека, который имел право наложить вето на её проекты. — Да, я знакома с Драко Малфоем, — произнесла она ровно. — Он приложил усилия, чтобы оставить ошибки прошлого позади — как и многие другие. Война нанесла ущерб обеим сторонам. Что ещё она могла сказать человеку, который дружил с Малфоями? Гермиона не раз видела, как Уитлок беседовал с Люциусом и Нарциссой на балах, ужинах и других мероприятиях, куда Золотую Девочку теперь регулярно приглашали из-за статуса. Уитлок чуть склонил голову, будто обдумывая её слова. — Разумеется, — почти задумчиво протянул он. — Насколько мне известно, вы время от времени сотрудничаете с ним по финансовым вопросам. Должен признать, Малфои с интересом следят за вашей карьерой. Подтекст повис в воздухе, и Гермиона ощутила, как растёт давление. Он испытывал её — втягивал в паутину старых обид, пытаясь понять, как она отреагирует не только на упоминание Малфоя, но и на саму идею, что семья Малфоев внимательно наблюдает за её влиянием на будущее волшебного мира. Гермиона глубоко вдохнула, прежде чем ответить: — Этого следовало ожидать. В конце концов, между нами в прошлом были разногласия. Но раз уж их взгляды изменились, уверена, они способны понять и поддержать мои инициативы. Губы Уитлока чуть поджались, будто он взвешивал каждое её слово. — Хм, — протянул он, давая паузе растянуться. — Малфои, несомненно, пересмотрели свои… взгляды — назовём это так. Касательно союзов во время войны. В противном случае, вряд ли семья удержала бы своё влияние в Визенгамоте. Пульс Гермионы участился, но она сохранила спокойное выражение лица. Она прекрасно понимала, куда клонит этот разговор. Уитлок говорил не столько о Малфоях, сколько о ней — проверял её отношение к семье и, возможно, хотел понять, как она будет выстраивать будущие союзы в Визенгамоте. — Мистер Уитлок, я понимаю значение влияния, но сейчас речь не об этом. Речь о прогрессе. Если мы хотим двигаться вперёд, нужно следить, чтобы властью пользовались ответственно — кто бы ею ни обладал. — Она на секунду замолчала, подбирая слова. — Насколько я вижу, Драко Малфой старается строить будущее, в котором будет больше открытости и равенства. Не могу говорить за всех Малфоев, но думаю, он действительно пытается искупить прошлое — пусть этот путь и долгий, и трудный. Уитлок не ответил сразу. Его пальцы легко постукивали по бедру, пока он обдумывал услышанное. Лифт снова замедлился; он перевёл взгляд на двери, когда они приближались к нужному этажу. — Вы говорите о нём с большой симпатией. — У меня нет причин говорить иначе. Он всегда был со мной вежлив, — сказала она и натянуто улыбнулась. Вежлив — ровно настолько, насколько вежливой была сейчас её собственная улыбка. Для него это была просто маска, необходимая, чтобы удержать власть и контроль в новом, изменившемся мире. Уитлок тихо хмыкнул, завершая разговор, хотя взгляд его оставался острым. — Благодарю за содержательную беседу. С нетерпением жду вашего законопроекта о домовиках. Имейте в виду: Визенгамот бывает... безжалостен. — Двери лифта распахнулись, и он бросил на неё последний, непроницаемый взгляд. — Удачи на встрече, мисс Грейнджер. Похоже, ветер перемен дует, нравится это кому-то или нет. С этими словами он вышел, оставив Гермиону одну, в вихре мыслей, вызванных его тонкими, выверенными вопросами о Малфое. Она прекрасно понимала: это был не праздный разговор. Нет — тщательно продуманный тест, попытка определить, на чьей она стороне, и насколько далеко готова зайти в своих взглядах на будущее волшебного мира. И напоминание о влиянии Малфоев в Визенгамоте, о том, что они сделают всё возможное, чтобы пропускать только те законы, которые служат их интересам. Но Гермиона не позволила себе поддаться этим мыслям. Лифт продолжил подниматься, и вместе с каждым метром крепла её решимость. Да, Визенгамот полон таких, как Уитлок — расчётливых, осторожных и привыкших к власти богатых семей. Но она не собиралась отступать. Ни сейчас. Ни когда-либо ещё.

***

Отрывок из книги Онории Уинтроп-Блэквелл «Сборник о сватовстве: этикет, поведение и искусство заключения брака»

Глава 2. Искусство молчаливого вопроса: сватовство как вопрос деликатности и благоразумия.

Ни один джентльмен благородного происхождения не вправе даже помыслить о сватовстве, не заручившись прежде торжественным одобрением собственной семьи. Брак — не прихоть мимолётной страсти, а исполнение долга, сплетение родовых линий и величайшая из священных уз. Получив это непременное благословение, он обязан с подобающим почтением предстать перед родными дамы, смиренно испрашивая разрешения обратить на неё своё внимание. Такое прошение не должно быть лёгким: честь леди — драгоценнейшая из жемчужин, доверенная тем, кто хранит её добродетель с неусыпной бдительностью. Никакое сватовство не может быть начато без явного согласия семьи, на чьи плечи возложена обязанность убедиться, что будущее их дочери будет доверено рукам достойным и надёжным. И всё же, соблюдая эти формальности со всей серьёзностью, нельзя забывать, что сама леди — создание хрупкое, невинное и несведущее в тяжеловесных делах брака — не должна быть обременена практической стороной подобных договорённостей. Чистота её сердца, незамутнённая интригами сватовства, должна оставаться нетронутой. Потому немыслимо подвергать её прямому расспросу. Её расположение надлежит постичь с высочайшей тонкостью — в шёпоте беседы, а не в тяжести ожиданий. Эта священная обязанность возлагается на доверенного посредника — матрону безупречной репутации или ведьму утончённого влияния. Они, прибегая к изысканнейшим манёврам, способны незаметно выяснить, склонно ли сердце леди к предлагаемому союзу. Подобные расспросы должны быть столь искусно вплетены в ткань вежливого разговора, чтобы сама ведьма не осознала, что её чувства были столь бережно изучены. Добиваться её благосклонности прямо — проступок высшей степени, тяжкое оскорбление святости девичьей скромности. Благоволение леди можно заслужить лишь терпением, почтением и благоговейным самообладанием — только так она, в свой час и в тихом святилище сердца, сможет даровать его по собственной воле.

Отрывок из книги Элеоноры Фэйрчайлд «Пособие для джентльмена и леди: ухаживание, честь, элегантность»

Глава IV. Осведомлённость леди: сватовство как союз умов и взаимного уважения.

Хотя автор полностью согласна с утверждением Уинтроп-Блэквелл о том, что одобрение обеих семей является необходимым основанием, на котором зиждется любое благопристойное сватовство, женскую натуру нельзя столь поспешно считать хрупкой до степени исключения из этих дел. Добродетель и грация леди, несомненно, бесценны, но было бы глупо полагать, что она слишком слаба, чтобы осознавать происходящее. Женская природа куда крепче, чем принято думать, а её ум столь же остёр, как сердце — чувствительно. Потому, хотя крайне неприлично подвергать её прямому расспросу, нельзя и держать даму в полном неведении. Здесь требуется тонкое равновесие. Волшебник должен помнить: чувства леди нельзя искать ни грубой прямотой, ни чрезмерной скрытностью, лишающей её права голоса. Посредник — будь то уважаемая матрона, надёжная доверенная или общий знакомый безупречной репутации — должен осторожно затронуть тему, позволив леди выразить свои склонности без давления и лишнего внимания. Принуждать к ответу — значит оскорбить приличия. Но скрывать сам факт интереса ухажёра — значит оскорбить её разум. Ведь истинное сватовство — это не просто пассивное дарование привязанности. Это встреча двух умов во взаимном понимании, руководимом терпением, уважением и тихим изяществом свободно сделанного выбора.

***

Начало марта. Малфой-Мэнор Дорогая Нарцисса, Надеюсь, ты читаешь это письмо в добром здравии и прекрасном расположении духа. Как и было оговорено, я воспользовался возможностью завести беседу с мисс Грейнджер, чтобы узнать о её нынешнем положении в Министерстве, планах на будущее и отношении к вашей семье. С радостью сообщаю, что, когда ваше имя было упомянуто, она проявила должную сдержанность и благовоспитанность — ни малейшего смущения или отрицания при упоминании вашего интереса. Её ответ был взвешенным, учтивым и — что особенно показательно — лишён какого-либо протеста. Это можно считать вполне ясным знаком того, что она не возражает против сватовства. Учитывая ту деликатность, с которой следует обращаться с делами сердца, могу с уверенностью сказать: ваш сын может действовать без опасений. Мисс Грейнджер — столь же осведомлена в наших обычаях и традициях, как и подобает ведьме её ума и жажды знаний, — приняла предложение о начале ухаживания с явным удовольствием. Всегда к вашим услугам. Ваш друг и доверенное лицо, Альдрик Уитлок. Письмо лежало перед Драко, чернила густо блестели на кремовой бумаге, полные обещания. Он сидел в своём кабинете, упёршись локтями в тёмное дерево стола, и сложив подбородок на переплетённых пальцах, пытаясь вернуть себе самообладание с той самой минуты, как мать влетела в комнату с обнадёживающей улыбкой и письмом, зажатым в руках. Сердце Драко колотилось в груди, пульс бился в висках. Он поднял пергамент, пробежал глазами по ровным строчкам — и шумно выдохнул. Грейнджер согласилась. То, на что он не смел надеяться с того самого февральского дня, когда решил во что бы то ни стало жениться на Гермионе Грейнджер. В среду. После обеда. (Хотя она об этом, конечно, пока не знала. Как и о его романтических намерениях.) Две недели назад Драко пришёл к выводу, что, спустя семь лет после войны, наконец может выдвинуть свою кандидатуру как потенциального жениха и положить конец тихому, мучительному восхищению ей. Это чувство росло постепенно. Он и сам не мог сказать, когда именно влюбился в Гермиону Грейнджер. Вероятно, где-то после того, как оказался в финансовом отделе и начал проводить с ней больше времени, наблюдая за её блестящей работой. Скепсис сменился неохотным уважением, уважение — признанием, а признание — тихим обожанием. Совещания, которых он прежде боялся и на которых тонко напоминал ей о своей власти, стали тем, чего он ждал с нетерпением. Вето превращались в поддержку, едкие замечания — в открытые комплименты. Он перестал следить за ней ястребиным взглядом, выискивая ошибки. Теперь он украдкой ловил её взгляд и ощущал, как сердце начинает биться чаще. Сначала он боялся, что Грейнджер не сможет или не захочет отделить его от его прошлого. Но потом её осанка смягчилась, она начала отвечать на его улыбки и всё чаще вступала в непринуждённые разговоры, которые он нарочно заводил, встречая её в коридорах Министерства или после собраний. Так Драко Малфой постепенно — и безнадёжно — влюбился в Гермиону Грейнджер. До такой степени, что едва мог думать о ком-то, кроме неё. Ещё немного — и он, пожалуй, попробовал бы себя в поэзии. К счастью, до этого пока не дошло. Дарить ведьме собственные любовные стихи до помолвки? Драко всё-таки не дикарь. Сначала нужно было начать ухаживания. И теперь он мог. Имя Малфоев больше не ассоциировалось с сомнительной репутацией — благодаря продуманным пожертвованиям, контролируемым публикациям и стараниям семьи приспособиться к новой Магической Британии. И теперь ни одна ведьма не понесла бы бремени их ошибок, выйдя за него. Кроме того, у него были и средства, и влияние, чтобы осмелиться приблизиться к женщине столь высокого положения. Героиня войны. Самая умная ведьма своего поколения. Любимица Министерства. Принцесса Гриффиндора. И — жемчужина волшебного мира. Разумеется, он был достаточно хорош собой и обаятелен, чтобы стать достойным той красоты, которой была Гермиона Грейнджер. Его звание «Самого желанного холостяка волшебной Британии», трижды подряд присуждённое журналом Ведьминский Еженедельник, служило тому подтверждением. Гермиона Грейнджер. Одно лишь её имя заставило сердце Драко пропустить удар, и он поспешно прочистил горло, стараясь не потерять самообладание. Галстук вдруг стал душить, и он ослабил узел и расстегнул верхние пуговицы рубашки — немного воздуха, возможно, поможет справиться с жаром, разлившимся по шее и щекам. Ухаживать за Гермионой Грейнджер. Нужно было сделать всё правильно. Положение, богатство, внешность — всё это ничего бы не значило, если он промахнётся. У него будет всего один шанс — единственный — чтобы она согласилась рассматривать его как жениха. И если откажет, то окончательно. Без вторых шансов. Без настойчивых визитов в надежде изменить её мнение. Ведьмы всегда знают, чего хотят. А каждый уважающий себя волшебник обязан принять отказ с той грацией, которой ведьма заслуживает: поклониться, извиниться, вернуться домой, впасть в меланхолию на три недели и выждать как минимум полгода, прежде чем обратить внимание на другую. Таковы правила, изложенные в наставлениях Онории Уинтроп-Блэквелл «Сборник о сватовстве: этикет, поведение и искусство заключения брака» и подтверждённые Элеонорой Фэйрчайлд в «Пособие для джентльмена и леди: ухаживание, честь, элегантность». Романтические начинания требуют этикета, чтобы быть успешными. Обе книги — лежащие слева от него, зачитанные и исчерканные пометками прежних поколений Малфоев — подробно описывали правила и обязательства успешного сватовства. И если его отец сумел добиться руки ведьмы столь гордой и несгибаемой, как Нарцисса Блэк, значит, и он сумеет — завоевать ведьму столь же блестящую и упрямую, как Гермиона Грейнджер. Пульс участился. Он позволил себе представить, каким всё могло быть. Может быть, во время их ухаживаний она позволит сделать предложение — и принять его. Слишком ли смело было бы вообразить, что она позволит коснуться своих волос? Совсем чуть-чуть — просто чтобы узнать, действительно ли каштановые кудри с золотыми прядями такие же мягкие, как кажутся. Драко сглотнул, чувствуя, как в горле встаёт ком от жара, когда мысли невольно представили изгиб её шеи. Она была бы так близко... возможно, я мог бы случайно коснуться её... Нет. Нет, ни в коем случае. Это слишком. Слишком смело, слишком интимно. Он не был ни таким напористым, ни таким грубым. Да, достаточно было бы просто подать ей руку. И, возможно, слегка коснуться её волос. А после… ох, после… Я поцеловал бы её руку — легко, почти невесомо — после того, как надену на палец помолвочное кольцо. И, возможно, она позволила бы прикоснуться губами к её щеке. Только к щеке, разумеется. До свадьбы о губах не могло быть и речи. А вот после свадьбы… Жар, вспыхнувший на его лице, опустился ниже, собрался внизу живота. Я целовал бы её столько, сколько она позволит. Обожал бы её. Стоял бы перед ней на коленях и наслаждался этим, делая всё, чтобы она никогда ни в чём не нуждалась. А когда придёт время подумать о наследнике, я последую каждому правилу из старинных наставлений — строго, благопристойно, без излишеств. Всё должно быть быстро, сдержанно, без малейшего неудобства для Грейнджер. Онория Уинтроп-Блэквелл особенно настаивала: волшебник не должен использовать тело жены ради собственного удовольствия. Он обязан быть готов настолько, чтобы всё заняло не больше одного... движения. И только в те пять дней, когда тело жены может принять его семя. Он не был из тех грубых, эгоистичных волшебников, которых нередко встречал, будучи старостой. Тех, кто тащил своих подруг в уединённые ниши или пустые классы, чтобы удовлетворить собственные желания, не заботясь о чувствах ведьмы. Нахмурившись, Драко покачал головой при воспоминании о подобных сценах. Как же это было отвратительно — и даже среди слизеринцев. Разумеется, он тогда действовал не только как староста, но и как воспитанный волшебник — прерывал подобные сцены, не раздумывая. Позор для Малфоев — позволять подобное. Он отбирал очки у виновных и отправлял всех по общежитиям, а про себя надеялся, что эти девушки однажды встретят тех, кто будет уважать их и ставить их чувства выше собственных желаний. Они заслуживали большего. Нет, я никогда не поступил бы так со своей женой. Одна мысль о том, чтобы использовать её ради удовлетворения низких инстинктов, вызывала у него отвращение. Нет — он позаботится о себе сам и докажет, что способен сдерживать себя, что никогда не причинит ей вреда, что не из тех мужчин, которых следует бояться. Он давно овладел искусством самообладания. И, может быть, когда Грейнджер убедится, что он умеет держать себя в руках, она позволит ему изредка спать рядом — в её постели или в его. А может, даже заснёт в его объятиях, как он не раз воображал. Это было бы наслаждение иного рода — ощущать, как она тихо дышит у него под рукой, свернувшись рядом. Доказательство не только доверия, но и нежности. Что с ним она чувствует себя в безопасности — настолько, чтобы позволить себе быть уязвимой. — Так, я забегаю вперёд, — мягко прервал себя Драко. Но разве можно было его винить? Теперь, когда Гермиона согласилась на ухаживания, разве не имел он права хотя бы немного помечтать — представить будущее с ведьмой, которую намеревался чтить, беречь и любить? Он прочистил горло — звук прозвучал особенно громко в тишине кабинета. Выпрямился, расправил плечи; костяшки пальцев на миг коснулись гладкой полированной поверхности стола — словно для того, чтобы вернуться в реальность и напомнить себе, что впереди ещё долгий путь. Мысли о предстоящих неделях легли тяжёлым грузом на плечи, но он не помнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько… собранным. Готовым рискнуть всем. Сжимая письмо в руке, Драко подошёл к окну, выходившему на поля имения. И, поддавшись сентиментальности влюблённого мужчины, на мгновение прижал его к груди. Ухаживать за ведьмой — дело тонкое. Даже подготовка к сватовству подчинялась строгим правилам и ожиданиям. Было бы крайне неприлично просто начать ухаживания без одобрения обеих семей — и, конечно же, самой дамы. Главным препятствием, как и ожидалось, оказались его родители. Их нужно было убедить — в серьёзности намерений, искренности чувств и готовности к жизни женатого человека. С матерью оказалось проще: романтичная по натуре и всегда ставившая счастье сына превыше всего, Нарцисса без колебаний благословила его и пообещала поддержку. Отец… Люциус Малфой всегда предъявлял к нему высочайшие требования, которым Драко изо всех сил стремился соответствовать. Ни малейшего намёка на неискренность, ни тени сомнения в решимости он бы не потерпел. «Ты уверен, Драко? Готов ли ты? Что именно хочешь доказать ей?» — звучал в голове холодный, испытующий голос отца. «Понимаешь ли ты, к чему это приведёт вас обоих? Она сделает тебя счастливым? А ты — её?» — добавлялся мягкий, но не менее проницательный голос матери. Эти вопросы не давали покоя. Он откладывал разговор — день за днём — убеждая себя, что нужно ещё чуть-чуть подготовиться, всё обдумать. Пока одна мысль не пронзила его особенно остро: «А что, если у неё уже есть другие ухажёры?» Одна эта догадка вызвала вспышку ревности — быструю, ядовитую, обжигающую. Каким же было бы его проклятое везение, если бы именно в тот момент, когда он наконец решился, другой волшебник уже сумел завоевать её сердце, оставив его с пустыми руками и горьким сожалением. Он выпрямился, прервал их дневное чаепитие и, под внимательными взглядами родителей, изложил всё как есть. Как и ожидалось, мать пришла в восторг от самой мысли, что сын наконец собрался ухаживать за ведьмой. А когда услышала, кто именно стал предметом его чувств, её реакция оказалась неожиданно приятной. Что касается отца… — Это... Гермиона Грейнджер, — произнёс он. Имя прозвучало на языке почти блаженно, хоть и с примесью страха. — Я собираюсь ухаживать за ней — как того требует традиция. На лицах родителей отразилось удивление. Брови отца дрогнули, губы сжались. Что это было — неодобрение? Тревога? Драко собрался, уже готовый защищать свой выбор, слова уже были на кончике языка. — Драко, ты ведь понимаешь, что... — начал Люциус, но договорить не успел. — Нет! — резко перебила Нарцисса, метнув в мужа взгляд с той самой ледяной угрозой, что отличала род Блэков. Но Люциус, похоже, не собирался сдаваться. — Дорогая, я лишь хотел отметить, что мисс Грейнджер — гр... — Ещё одно слово, Люциус Малфой, — и я на тебя обижусь, — процедила она, и он благоразумно умолк. Он, впрочем, всё же недовольно поджал губы, но возражать больше не стал, лишь вновь повысил голос, когда жена бросила ему новый вызов. — Как замечательно! — произнесла Нарцисса с подчеркнутым восторгом. Серебристые глаза сверкнули, когда она снова перевела взгляд на мужа. — Я думаю, мисс Грейнджер — женщина с характером. Прекрасная партия для Драко, не находишь? Люциус тяжело вздохнул и закрыл глаза. Черты его лица на мгновение напряглись, потом разгладились, плечи опустились. — Она выдающаяся ведьма, — признал он сдержанно. — И, если Драко сделал выбор, я доверяю ему. Однако вынужден напомнить: мисс Грейнджер — не чистокровная. Она не из нашего круга и, следовательно, не... — Люциус, довольно, — голос Нарциссы был резок. Отец моментально захлопнул рот. Нарцисса ещё секунду буравила его взглядом, и подняла изящную чашку чая, как ни в чём не бывало. — Когда ты намерен начать ухаживания? — Как можно скорее. Ведьма её положения наверняка не обделена вниманием, — Драко вновь посмотрел на отца. Тот сжал губы в тонкую линию, взгляд его стал задумчивым. — Поскольку родители её не помнят, я не смогу просить их разрешения. Но хочу следовать нашим обычаям настолько, насколько это возможно, и рассчитываю на вашу поддержку. После этого Люциус уступил. Он лишь коротко кивнул, когда Нарцисса с воодушевлением заявила, что сама разузнает, готова ли мисс Грейнджер к вниманию её сына. Вопрос, который, разумеется, нужно было решать тонко — через третье лицо. По традиции, он должен был бы сначала заручиться одобрением родителей Грейнджер. Но, учитывая, что те больше ничего не помнили о собственной дочери — вряд ли они оценили бы визит с подобным предложением. Хотя… зная Гермиону, она, пожалуй, всё равно сочла бы это оскорбительным. Упрямая и современная, наверняка заявила бы, что сама решает, кто достоин её внимания. И Драко был готов это принять. Он даже восхищался этим. Его взгляд вернулся к письму. Как и полагалось по этикету, его мать написала своему другу — Альдрику Уитлоку, чтобы узнать, примет ли Грейнджер ухаживания. Беспристрастный посредник имел достаточно влияния, чтобы тактично уведомить ведьму об интересе Драко и оценить её реакцию без давления, не поощряя нежелательных намерений. И она согласилась. Даже, похоже, обрадовалась. А значит — могла представить с ним общее будущее. Взгляд Драко скользнул по молодым крокусам. Когда-то их высадили ровными рядами в клумбах, но за прошедшие поколения цветы вырвались за пределы строгих контуров и каждую весну захватывали ухоженные лужайки, украшая безупречный газон на несколько коротких недель — прежде чем вновь исчезнуть. Через год он мог бы наблюдать за этим вместе с женой. Но сперва нужно было устроить бал и разослать приглашения.

*

— Люциус Малфой, не могу поверить, что ты хочешь лишить Драко счастья! — укорила Нарцисса, протыкая вилкой гриб с такой решительностью, что Люциус очень тщательно подбирал слова, прежде чем ответить. — Ты меня неправильно поняла, дорогая. Я всецело одобряю этот союз. Моё беспокойство связано лишь с тем, что мисс Грейнджер, как маглорожденная, может быть не знакома с нашими обычаями. Мне бы не хотелось, чтобы она неверно истолковала намерения Драко, — попытался он смягчить удар, но безуспешно. Жена поджала губы, выражение её лица стало недовольным. — Она начитанная, умная и большую часть жизни прожила в волшебном мире. Думаешь, она не понимает нашу культуру? Кроме того, я прекрасно знакома с культурой маглов и прочла множество любовных романов их авторов. Разницы между нашими обычаями почти нет. — Почти нет? Люциус невольно усомнился. Он редко имел дело с маглами, предпочитая поручать управление их магловскими активами наёмным управляющим, но, насколько он помнил, маглы сильно изменились в вопросах ухаживания. Они больше не следовали тем манерам, что описывались в сборниках романов XVIII–XIX веков, пылящихся в библиотеке поместья. Но, возможно, он ошибался. Всё-таки Люциус всегда предпочитал документалистику и редко выходил за пределы привычного литературного круга. — Возможно, ты права, — признал он. — Недаром труды Уинтроп-Блэквелл и Фэйрчайлд до сих пор сохраняют свой статус и не считаются устаревшими. — По большей части, — уточнила Нарцисса, и блеск в её глазах заставил Люциуса незаметно сменить позу, уставившись на зелёную спаржу на тарелке. Хотя вопросы страсти традиционно считались прерогативой мужчин, ведьмы умели подавать сигналы своего интереса — и он был бы глупцом, если бы не заметил улыбку жены. Но не сейчас. Позже. И подальше от болтливых портретов, которые наверняка начали бы читать им лекцию о приличиях, стоило бы ему вздумать целовать супругу до головокружения — даже спустя тридцать лет брака. — Ты ведь объяснил Драко вопросы интимных отношений? — вдруг спросила Нарцисса. — Он ведь не думает, что то, что пишут в этих книгах, правда? Люциус цокнул языком. — За кого ты его принимаешь? Драко прекрасно понимает, что некоторые главы — вздор, и следование им приводит лишь к несчастливому браку. Разумеется, сын знал: супружеская близость — это не только обязанность по продолжению рода. В их кругах могли чтить традиции ухаживаний и показное целомудрие, но все прекрасно понимали: удовольствие и удовлетворение должны быть взаимными. Хотя отец Люциуса никогда не говорил об этом напрямую, намёки были достаточно прозрачны, и Люциус усвоил всё нужное ещё в последние годы Хогвартса. Естественно, те же тонкие советы он дал и Драко, твёрдо рассчитывая, что остальное сын узнает от школьных друзей. И, без сомнения, так и произошло.