Глава вторая - Тьма

Родители всё ещё щебетали вокруг них, словно не замечая той хрупкой, болезненной тишины, которая повисла между двумя молодыми людьми, стоящими посреди сада. Их глаза смотрели на родителей, но взгляд был сквозь них. Казалось, мир вокруг звенел от слишком яркого счастья взрослых — счастья, что ослепляло и оглушало, не оставляя места ни для сомнений, ни для дыхания. Госпожа Чон первой подбежала к ним, глаза блестели от слёз, губы дрожали от восторга. — Ах, дети… — выдохнула она, прижимая руки к груди. — Вы даже не представляете, как мы рады… Как мы ждали этого момента… Госпожа Ким подоспела сразу следом, почти в прыжке схватив сына за запястье. — Тэхён, боже мой… Я так горжусь тобой! И вы… вы такие красивые… — Она взглянула на Нарин и чуть ли не просияла от умиления. — О, Минён, посмотри, как они смотрятся вместе! Это просто судьба! Судьба. Слово упало в воздух, словно камень в глубокую воду, и волны от него прошли по лицам обоих молодых людей. Тэхён стоял неподвижно, как статуя. Даже ветер, тянущийся сквозь листья деревьев, казалось, не смел коснуться его плеч. И рядом — Нарин, бледная, растерянная, будто мир под ногами расплывался и она не знала, за что ухватиться, чтобы не упасть. — Покажите кольцо! — воскликнула госпожа Ким, хлопнув в ладоши. — Тэхён, надень кольцо ей на палец, мы должны это заснять! — Да, да, обязательно! — поддержала её госпожа Чон, торопливо доставая телефон из кармана. — Это же память! Даниэль! Джонсу! Подойдите, быстрее! Они окружили молодых со всех сторон, словно теплой, но невыносимо плотной стеной. Внутри этой стены не было воздуха. Тэхён слегка повернул голову, чтобы посмотреть на Нарин. Её глаза были расширены, дыхание сбито, плечи дрожали. В тот миг она не казалась той собранной, холодной наследницей крупной корпорации, которую все видели каждый день. Она была бледная как полотно, была разбитой. Только сейчас он увидел в ней хрупкое создание, которое пыталось хоть немного контролировать свою жизнь. Но у неё, несмотря на титанические усилия, не получилось. Она опять проиграла. И от этого Тэхён сам замер на долю секунды. Такое давно забытое чувство по отношению к ней. Жалость. Они по прежнему стояли близко друг к другу, но тепла не чувствовалось. Холодно, и вовсе не из-за ветра. Родители, не замечая ничего, продолжали говорить поверх друг друга: — Мы тоже плакали, когда нам делали предложения… — Помнишь, Ёнхи, твой муж тогда даже кольцо уронил! — Ах, и я тряслась, как листочек! Но это было так романтично… — Нарин, дорогая, не стесняйся чувств, плачь, у всех так… Слова звучали весело, тепло, с нежностью, но в них была другая, тяжёлая нота — неизбежность приговора, озвученного с улыбкой. И именно тогда Нарин едва не потеряла равновесие. Это случилось настолько быстро, что никто, кроме Тэхёна, даже не понял, что произошло. Её дыхание перескочило, колени слегка дрогнули, и тело качнулось в сторону — почти незаметно, но достаточно, чтобы можно было упасть. И в этот миг её пальцы отчаянно, почти бессознательно, сжали край плеча его пиджака. Не чтобы прижаться. Не чтобы искать защиты. А чтобы не утонуть. Ткань под её рукой была плотной, прохладной, и дрожь прошла по пальцам так явно, что даже Тэхён почувствовал её. Он сначала хотел отстраниться — инстинкт, привычка, рефлекс многолетней холодной войны между ними. Но что-то остановило его. Может, её побелевшие губы. Может, пустой, сломанный взгляд. Может, то, что он впервые увидел страх не как слабость, а как… правду. Он быстро, но не резко, положил руку ей на талию — крепко, уверенно, как держат человека, который может упасть. Жест был чисто физическим, почти машинальным — но в нём не было злости. Не было холода. Было… живое. Его пальцы мягко, но настойчиво потянули её ближе. И жест получился таким естественным, таким защищающим, что Нарин на секунду перестала дышать. Она невольно, ища что-то, на что можно оперется, положила слегка голову на его плече. Слезы стекали ручьем, из-за пелены ничего не было видно. Мир рушился кирпич за кирпичем. Нарин сейчас не заботил её жест, у неё пропали все чувства, кроме неизбежности. — Держись, — тихо, почти неслышно произнёс он, наклоняясь ближе, чем позволяла светская дистанция. Голос его был низким, ровным, но каким-то непривычно мягким. — Не падай сейчас. Слова прозвучали так тихо, что даже ветер их не расслышал. Только она. Родители же, которые конечно же заметили всё, продолжали радостно щебетать, словно эта сцена была именно той романтикой, которую они всю жизнь мечтали увидеть. — Ах, они такие трогательные! — всплеснула руками госпожа Чон. — Посмотри, Минён, она чуть не расплакалась! Боже мой, как в фильмах… — Это самый счастливый момент для всех нас, — господин Ким похлопал сына по плечу, кивком показывая на колечко, что всё еще смиренно ждало в коробочке. Тэхён медленно убрал руку с талии Нарин — но только затем, чтобы взять её ладонь. Он делал это осторожно, будто боялся причинить боль. Её пальцы были очень холодные. Он почувствовал, как они дрожат. Но он ничего не мог изменить. Нарин, которая тут же отстранилась, когда Тэхён едва пошевелился, ошеломлённо смотрела на кольцо, что он держал в другой руке. Потом — на свои пальцы. Она смотрела так, будто это были пальцы чужой женщины, бесчувственные, пустые, как будто снятые с манекена. Слёзы, которые дрожали до этого на ресницах, вдруг оборвались — как струна, натянутая слишком сильно. Лицо, на котором ещё минуту назад мелькали остатки страха и шока, будто застыло, превратилось в гладкую мраморную маску. Ни дрожи, ни тени мысли, ни признака того, что под кожей ещё живёт человек. Он надел кольцо на её безымянный палец. Родители ахнули. Засмеялись. Захлопали. Кто-то — кажется, госпожа Чон — всхлипнул так искренне, словно видела чудо. А они — два молодых человека — одновременно, почти синхронно, опустили руки. И фигурально — тоже. Просто стояли друг перед другом, будто в первом ряду на собственном приговоре. — Ну что вы стоите? — первой нарушила «радостное» оцепенение госпожа Ким, подаваясь вперёд. — Пойдёмте в дом! Вместе. Дружно. Это же такой праздник! — Надо отметить! Конечно! — подхватила госпожа Чон, загоревшись новой волной энтузиазма. — Пойдёмте, дети, пойдёмте! Голоса родителей сливались в один поток — яркий, слишком громкий, слишком счастливый. На фоне этой звонкой радости молчание молодых было почти осязаемым, плотным, тяжёлым, как зимний воздух перед снегопадом. Тэхён пошёл первым — резким, прямым движением, будто рывком вырываясь из ловушки. Нарин двинулась следом, но так медленно, словно двигалась во сне, на автопилоте. Их руки больше не касались. Плечи — на максимальном расстоянии. Взгляды — разошлись, даже не встретившись. Они шли от беседки к дому параллельно — но каждый в своей реальности. Когда они зашли в дверь дома, Нарин первой остановилась. Её пальцы резко поднялись до виска, дрогнули, она глубоко вдохнула. Стоя спиной ко всем, которые так же остановились за ней, она попыталась улыбнуться, но мышцы лица не поднялись. — У меня… жутко болит голова, — тихо сказала она, почти шёпотом, не глядя на никого. — Я устала. Очень. Я пойду… в комнату. Простите. И не дожидаясь ни понимания, ни разрешения, она развернулась и ушла наверх так быстро, как позволяло её нынешнее состоние. Родители переглянулись. — Что с ней? — шепнула госпожа Чон, растерянно. — Переволновалась, наверное… — неуверенно предположила госпожа Ким. — День-то длинный… эмоции… Но в голосе её была тень сомнений. Тэхён же, не глядя ни на кого, коротко сказал: — Мне тоже пора. Извините. Я… потом зайду. Продолжайте без меня. Он вышел так же стремительно, как и вошёл. Дверь закрылась за ним с глухим звуком, почти болезненным. В гостинной на секунду воцарилась тишина. — Молодёжь, — хмыкнул господин Чон, хоть и выглядел озадачено. — Всегда всё близко к сердцу принимают. Пускай отдохнут. — Главное — они вместе, — уверенно сказала госпожа Ким, и глаза её снова заблестели. — Я всегда знала… всегда! Это судьба. Они созданы друг для друга, Минён. Родители быстро ожили, подхваченные собственными воспоминаниями о молодости, о своих свадьбах, о первых годах брака. Они уже начали обсуждать ткани, рестораны, церемонию, гостей — свадьба детей была уже решённым вопросом, как неизбежное солнечное утро. Голоса их снова заполнили дом. Смех. Планы. Ожидания. На верху же Нарин стояла, облокотившись спиной на дверь своей комнаты. Тяжёлая, гулкая тишина давила на уши. Внутри было темно. Не горел даже тусклый свет ночника, которыё обычно в это время всегда был включен. Чувствовался запах свежего постельного белья и холодный ночной воздух, котрый проникал через чуть открытое окно. Она сделала шаг внутрь — и ноги дрогнули. Мигрень ударила ещё сильнее, как молот. Комната поплыла. Стены будто потянулись вперёд, пол — назад. Воздух стал густым, липким. Нарин поднесла руку к голове, но пальцы дрожали слишком сильно, не дошла. Она попыталась сделать вдох. Не смогла. Попыталась пройти дальше. Не получилось. Мир стремительно расползался, как краска под водой. Её спина ударилась о дверь — слабее, чем она думала. Пальцы скользнули по гладкой поверхности ручки, и из горла вырвался тихий, бесцветный выдох. Она сползла вниз, медленно, бессильно, как листок, падающий с ветки в безветренную ночь. Пол оказался холодным. Тело — невесомым. И там, на полу собственной комнаты, Нарин потеряла сознание. В то же время, Тэхён ехал по ночному городу слишком быстро, слишком резко, будто дорога была врагом, с которым он должен был сражаться. Руль скрипел в его ладонях. Городские огни мелькали в зеркале, отражались на скулах, подчеркивая чем-то хищным каждую линию его лица. Его дыхание было коротким. Кулаки — слишком напряжёнными. А внутри — кипела ярость. Правая нога давила на педаль газа чуть сильнее с каждой мыслью. Когда он, наконец, резко затормозил у своего дома, на мгновение повисла тишина — глухая, давящая. А потом — движение. С резким рывком он захлопнул дверцу машины. Поднялся по лестнице. Вошёл в квартиру. И тут же — без малейшего колебания — со всей силы швырнул ключи в стену. Те отлетели, задев наполненную искуственными цветами вазу. Та, шатнувшись, рухнула на пол, разлетевшись глухим звоном. Это его не остановило. Он прошёлся по гостиной, как шторм. Смахнул рукой стеклянную вазу с журнального столика — та разбилась громче, чем первая. Опрокинул рамку с семейной фотографией. Ударил кулаком о стену так сильно, что на коже выступила кровь Ударил ещё раз. И ещё. Каждый удар — как замена словам, которые не мог произнести. Каждая трещина — как-то, что он не мог сломать внутри себя. Когда силы вышли, он остановился, тяжело дыша. Оперся ладонью о стену и медленно опустил голову, погружаясь в темноту квартиры — густую, полную злости, гулкую. В темноте он больше не был красивым, собранным наследником. Только человеком, чья жизнь тоже вышла из-под контроля. И ночь медленно закрылась над ними обоими — над той, что упала в тишине своей комнаты, и над тем, кто тонул в ярости собственной квартиры.

༺ ✧ ༻

Нарин пришла в себя от ледяного прикосновения пола к коже. Сначала она не поняла, что именно её разбудило — свет ли, боль ли в затёкшей шее, или же тишина, которая стояла вокруг такой плотной стеной, будто дом вымер. Она медленно открыла глаза и несколько долгих мгновений смотрела в одну точку на потолке, не узнавая собственную комнату. Всё казалось слишком ярким, слишком спокойным, слишком солнечным по сравнению с тем, что творилось у неё внутри. Память вернулась внезапно — как будто кто-то расплескал на неё ведро ледяной воды. Вчерашний вечер — лица родителей, счастливая кутерьма голосов, кольцо на пальце, его рука на талии, паника, бессилие, мигрень. И мгновение, когда сила покинула её тело. Она попыталась вдохнуть глубже, но в груди всё ещё стоял тяжёлый комок, будто воздух уплотнился и отказывался входить в лёгкие. Комната, в которую заливался тёплый золотистый свет, выглядела безмятежной: мягкие тени от занавесок колыхались на полу, нежно-розовые оттенки отделки, приглушённые цвета мебели — всё дышало спокойствием, которое сейчас звучало для Нарин почти оскорбительно. Такое утро должно было приносить радость — но её собственное состояние было полным антагонизмом к этой красоте. Тело оставалось согнутым в позе эмбриона, руки прижаты к груди, а по щекам, обжигая их солью, стекали слёзы, настолько тихие и упрямые, что казалось, они идут сами по себе, без участия её сознания. Она не знала, сколько минут пролежала так, пока до неё не дошёл осторожный, мягкий голос: — Госпожа Нарин? — слышно было, что девушка боялась хоть немного повысить тон. — Простите, что беспокою… но ваши родители просят вас спуститься к обеду. Они ждут вас внизу. Нарин дёрнулась на звук голоса — слишком резко. Резче, чем хотела. Она провела ладонью по лицу, стирая слёзы, но голос всё равно сорвался. — Я… не голодна. Я не выйду сейчас. В дверях появилась Мира — горничная, небольшого роста, с аккуратно собранными волосами и выражением искреннего сожаления на лице. — Простите, мисс. Но госпожа Чон сказала, что если вы не спуститесь, она поднимется сама. И… она очень настойчива сегодня. Внутри всё сжалось. Нарин закрыла глаза, пытаясь удержать хоть немного контроля. — Хорошо… — выдохнула она. — Дай мне несколько минут. Мира уважительно кивнула и вышла, аккуратно прикрыв дверь, оставив девушку в тишине, которая сразу же стала давить сильнее. Нарин медленно поднялась на локти, затем на колени. Голова болела так, будто внутри черепа перекатывались тяжёлые камни. Она посмотрела на свою руку — на тонкое кольцо, сверкающее утренним светом, будто радуясь тому, что оно теперь её. На секунду ей показалось, что оно обжигает кожу. Слова родителей вчерашним вечером звучали, как тихое эхо: «Счастье», «мечтали», «судьба», «идеально»… Что же в этом идеального? Она сняла кольцо с пальца и несколько секунд просто смотрела на него, чувствуя, как постепенно внутри поднимается волна — не истеричная, не слабая, а какая-то глубокая, густая, тяжёлая злость, которую она редко в себе чувствовала. Это было не желание разрушить всё вокруг — а отчаянный протест против собственной беспомощности. Сжав пальцы, она бросила кольцо в зеркало напротив. Предмет ударился о стекло, затем звякнул, упал на пол. По зеркальной поверхности прошла длинная диагональная трещина, рассекая отражение комнаты пополам — словно сама судьба решила подчеркнуть: всё прежнее — разрушено. Она прошла быстрым шагом по комнате — один круг, второй, третий — пытаясь выровнять дыхание и одновременно осознать, что предпринять. Её движения были резкими, порывистыми, но в них уже не было паники. Скорее — отчаянное желание найти хоть какую-то опору, хоть одну мысль, которая поможет выйти из этого странного, внезапного кошмара. Однако организм не желал подчиняться её новым мыслям. Длительное напряжение, голод, недосып, нервное истощение — всё накрыло её разом. Голова снова закружилась, ноги подкосились, и она почти упала лицом, но успела упасть на кровать. Подушка была мягкой, прохладной, и на мгновение ей захотелось просто исчезнуть в ней, закрыть глаза, забыться, дать этой тяжести затянуть себя. Но она заставила себя сесть. Мысль о том, чтобы сбежать вниз, сказать всем правду, опровергнуть всё, что случилось вчера, мелькнула слишком ярко. Она даже почти поднялась, уже представив, как вырывается наружу, на светлую лестницу, врывается в столовую, а затем… Контракт. Репутация. Отец. Мать. Доверие семьи. Ответственность наследницы. Эта цепочка воспоминаний схватила её за плечи сильнее любых рук. Она снова опустилась на кровать — уже медленнее, глубже. Если она не знает выхода… значит, его нужно придумать. План создавался как будто сам собой — тихо, ясно, без пафоса. Он был неприятным, но логичным. Она не сможет отменить свадьбу — но сможет пережить её. Поддерживать минимальное взаимодействие с Тэхёном, избегать встреч с ним наедине, следить за дистанцией, полностью сосредоточиться на учёбе и рабочих проектах, сослаться на занятость. После подписания контракта — развод по обоюдному согласию. Семьи получат то, что хотели, а она — свободу, тихую, спокойную, похожую на ту жизнь, которая у неё была до этого. А ещё, после того как бумажка с разводом окажется в её руках, она всё расскажет родителям, и больше притворятся даже друзьями смысла не будет. Она устало выдохнула, но впервые за последние сутки в её дыхании ощущалось не только отчаяние, но и упорядоченность. Наконец она нашла мысль, за которую можно ухватиться. Она поднялась с кровати, медленно подошла к туалетному столику. Долго приводила в порядок волосы — расчёсывая каждую прядь, приглаживая то, что выбилось за ночь. Умылась холодной водой, убирая следы слез, аккуратно нанесла лёгкий тон, чтобы скрыть бледность. Подчеркнула ресницы, слегка подкрасила губы — настолько сдержанно, что лицо выглядело не нарядным, а просто аккуратным. Переоделась в платье пастельного оттенка, которое не привлекало лишнего внимания, но делало её собранной. Накинула лёгкий кардиган и сделала глубокий вдох. Когда она уже тянулась к дверной ручке, взгляд зацепился за блеск на полу. Кольцо. Оно лежало у ножки трюмо, как будто смотрело на неё. На секунду ей показалось, что оставить его — значит дать слабину. Она подняла его, подержала в ладони, затем вернула на палец. Чужой предмет на её коже, но нужный. Она открыла дверь. По мере того, как она спускалась по лестнице, становилось слышнее оживлённые голоса родителей — её и Тэхёна, но его самого не было, что уже облегчало немного и без оого тяжелое утро. Кажется его родители вернулись с утра, чтобы обсудить всю церемонию. Дом наполнялся ароматом еды, звоном столовых приборов, мягким гулом разговоров. Казалось, все внизу действительно счастливы и увлечены планами. Она чуть расправила плечи, натянула спокойную, возможно, слегка уставшую, но всё же тёплую улыбку — и вышла в столовую. — Нарин, солнышко, наконец-то, — с облегчением выдохнула госпожа Чон, сразу поднимаясь. — Мы так переживали, как ты себя чувствуешь? — Извините за вчерашний вечер, — мягко произнесла девушка, садясь на своё место. — Я действительно устала, но сейчас чувствую себя намного лучше. Последовало одобрительное шуршание голосов, успокоенные вздохи. Её мать положила ладонь на её плечо, отец кивнул с одобрением. Казалось, все были счастливы слышать хоть какое-то объяснение. Разговор снова перешёл к обсуждению свадьбы — кто будет ведущим, какую площадку выбрать у моря или остановиться на зале в отеле, кого приглашать из партнёров, какую музыку заказать, насколько официальным должен быть дресс-код, какой дизайнер сошьёт платье, а кто займётся костюмом Тэхёна. Обсуждение было живым, иногда громким, местами хаотичным, но наполненным настоящим азартом. Родители говорили о цветовой палитре, рассадке гостей, меню, пресс-релизах, фотосессии, транспорте, стиле церемонии. Нарин сидела тихо, кивая в нужные моменты, но её мысли были далеко — где-то на границе между беспокойством и хрупкой надеждой, что всё не так безвыходно, как кажется. И именно в этот момент её мать произнесла: — Нам нужно ещё успеть сегодня перенести вещи. Нарин подняла взгляд, удивлённо, почти автоматически. — Какие вещи? Куда? — Твои, конечно, — сказала госпожа Чон, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. — Вы с Тэхёном с сегодняшнего дня будете жить вместе. Это важно для репутации. Люди должны знать, что отношения были искренними, хоть и тайными, а свадьба — только логичный шаг. Так даже надёжнее, пока контракт не подписан. На какое-то мгновение мир вокруг словно изменил температуру. Нарин даже не услышала последующие слова матери. Она почувствовала только резкий прилив тепла к лицу, холод к ладоням, и сразу же — головокружение. Руки дрогнули. Стакан с водой что был у неё в руке пошатнулся, упал и разлетелся на осколки. Вздохи, восклицания. Матери вскочили. Отец поднялся со стула. — Нарин, аккуратнее… — Простите, это из-за того что я немного слаба, — Нарин резко поднялась со стула и стала лихорадочно пытаться собрать осколки. — Не трогай! Там стекло! — вскрикнул Господин Чон, уже стоя позади девушки, почти ловя её руку, но не успел. Она уже начала убирать, но острая кромка разрезала кожу на пальце. Тонкая струйка крови выступила мгновенно, ярко контрастируя с бледностью её кожи. Отец резко перехватил руку дочери которая не остановилась даже из-за боли. Лицо господина Чона выражало не только тревогу из-за пореза, но и беспокойство за погружённую в прострацию дочь. Он аккуратно взял её за запястье, помогая встать. — Идём, — сказал он мягко, но непререкаемо. — Пойдём в кабинет, нужно обработать рану. Ты и так слишком бледная. Она поднялась, послушно следуя за ним, хотя взгляд всё ещё оставался расфокусированным. Но причиной растерянности была не боль, а новая информация, словно тяжелым камнем рухнувшая на все её планы. Тревога, слабость, страх — всё смешалось воедино, и она едва чувствовала, как ступает по полу. Отец открыл дверь в свой кабинет. Аромат бумаги, древесины и легкого табачного оттенка заполнял пространство. Здесь всегда было тихо, солидно, основательно — словно мир не мог рухнуть, пока стояли эти стены. Он усадил её в мягкое кресло у большого стола, с тёмной кожаной обивкой, в котором она сидела с детства, когда приходила к отцу в кабинет за советом или просто чтобы провести рядом несколько тихих минут. Нарин смотрела на свою окровавленную руку, но думала только об одном: как ей теперь жить рядом с Тэхёном под одной крышей, когда она даже взгляд его терпеть не может? Папа достал аптечку из нижнего ящика, достал антисептик, вату, пластырь. Его движения были уверенными, точными, но при этом мягкими, словно он боялся причинить дочери лишнюю боль. Всё это время они молчали. Тишина лишь изредка нарушалась лёгким звуком бумаги, который возникал, когда отец разворачивал пластырь. Нарин сидела, опустив взгляд на свою порезанную руку, но мысли её были далеко, настолько далеко, что она не замечала ни боли, ни прикосновений, ни запаха лекарств — только внутреннюю пустоту, смешанную с нарастающим ощущением того, что весь её мир трещит по швам. Отец, не поднимая головы, иногда украдкой, бросал взгляд на лицо дочери. Она сидела неподвижно, словно приросла к креслу, с бледными губами и затуманенным взглядом. Её лицо, обычно живое и пластичное, способное выражать десятки эмоций за секунду, казалось застывшим, как будто кто-то выключил в ней свет. Дэниэль видел это — и не узнавал собственную дочь. Он закончил обработку, наклеил пластырь и слегка сжал её ладонь, проверяя, не болит ли. Нарин даже не заметила этого. Она всё ещё смотрела куда-то в пространство между полом и столешницей, словно пытаясь ухватить мысль, которая не давалась. Несколько секунд они молчали, и тишина становилась всё тяжелее. В этом молчании клокотало слишком много: отцовская тревога, её отчаяние, обрывки прошлых надежд, память о том, какой она была. Дэниэль Чон тяжело выдохнул, присел на стул что был рядом, потёр переносицу, а затем медленно поднял голову и посмотрел на дочь, словно наконец решившись. — Нарин… что случилось? — спросил он тихо, но твёрдо. Она вздрогнула, будто этот вопрос вернул её в тело. Подняла глаза — медленно, словно это требовало огромных усилий. Он взял её руки в свои — тёплые, надёжные, большие — и посмотрел с той искренностью, которую она знала с детства. — Доченька… — произнёс он, слегка наклонившись вперёд. — Ты можешь мне рассказать. Всё, что тебя беспокоит. Я здесь. Она попыталась улыбнуться — совсем немного, слабой, вымученной улыбкой, будто старалась не тревожить его лишними переживаниями. — Со мной всё в порядке, папа, — сказала она так мягко, так уверенно, что кто-то другой, возможно, и поверил бы. Но он — нет. Он изучал её лицо ещё несколько секунд, словно пытаясь прочитать то, что она скрывала. Нарин снова улыбнулась — чуть шире, но всё так же неубедительно. — Я просто… переутомилась, — произнесла она. — Слишком много событий, я плохо ела… Он не отвёл взгляда. Она пыталась держаться, но когда видела этот его тёплый, внимательный, отеческий почти обеспокоенный взгляд — что-то внутри неё дрогнуло, словно тонкая нить натянулась до предела. — Это из-за Тэхёна? — спросил он наконец. — Вы поссорились? Она резко подняла голову. На её лице отразилось искреннее удивление. — С чего ты взял? — сказала она, не сразу понимая смысл. Дэниэль вздохнул, опустил взгляд на свои руки, затем снова поднял. — Я шёл впереди всех вчера вечером. И… слышал у беседки ваш разговор. Ну, не совсем разговор… скорее — напряжённые голоса. Я не стал слушать, конечно, но… — он слегка пожал плечами. — Подумал, что это просто момент волнения. А потом — предложение, улыбки, ты рядом с ним… Я решил, что всё хорошо. Несколько долгих секунд Нарин молчала. Потом отец добавил: — Я выслушаю тебя. И помогу всем, чем смогу. Скажи мне правду, доченька. Эти слова — простые, почти обыденные — прозвучали для неё как спасательный круг. Она почувствовала, как внутри поднимается волна — не только отчаяния, но и долгого, накопленного одиночества, которое давило на неё все эти годы. Впервые за долгое время она ощутила, что, возможно, не обязана нести всё это в себе одна. Она подняла глаза, и в них отразилась такая усталость, что он непроизвольно наклонился ближе. — Папа, — выдохнула она едва слышно. — Я… не люблю Тэхёна. Слова, будто выпущенные наружу, повисли между ними. Он выпрямился так резко, как будто кто-то ударил его. — Что? — переспросил он потрясённо. — Как это — не любишь? Но вы же… вы же всю жизнь были рядом. Вы дружили, росли вместе, вы всегда так тепло смотрели друг на друга… Она закрыла лицо ладонями, пытаясь сдержать хриплый смешок — усталый, горький. — Папа… — прошептала она, опуская руки. — Это всё было притворством. Мы делали вид. Чтобы вы с тётей Ёнхи и дядей Джонсу были довольны. Чтобы не рушить планы. Он опустился обратно на стул, поражённый, словно под ним выбили опору. — Но… сколько лет? И ты была счастлива. Разве я не видел?.. Неужели… — Я не была счастлива, — тихо сказала она. — И он — тоже. Мы… мы всегда ненавидели друг друга. Он… он винит меня в смерти Миён. Отец поднял голову так резко, будто услышал нечто невозможное. — Миён? Его сестры? Это было много лет назад, — сказал он твёрдо. — И это была трагическая случайность, к которой ты не имела отношения. — Он так не считает, — печально усмехнулась она. — Мы никогда не были друзьями, папа. И тем более… не были парой. Она прикрыла глаза, будто пытаясь собрать остатки сил. — Мы не можем видеть друг друга. Нам тяжело. Не то что брак — мы рядом стоять не можем. Это всё зашло слишком далеко. Я устала… Я больше не могу так жить. Её голос сорвался, и она закрыла лицо руками — уже не пытаясь сдерживать слёзы. — Я ненавижу этот брак. Я не соглашалась на него, меня вынудили… Я не хочу ничего. Мне просто нужно… выдохнуть. Дэниэль сидел неподвижно. Он выглядел так, будто кто-то лишил его способности думать. Он развёл руки, словно хотел что-то сказать, но слова не приходили. Лишь спустя несколько секунд он слегка наклонился, обнял её за плечи, притянул к себе. Его руки были сильными, уверенными, но в них чувствовалась растерянность, к которой он был абсолютно не готов. — Всё… всё будет хорошо, — сказал он тихо — настолько тихо, что даже он сам не поверил этим словам. — Я… я думал, что всё иначе. Я думал… Она рыдала у него на груди, а он гладил её по плечам, стараясь хоть чем-то её успокоить. И вот, когда тишина стала почти плотной, он наконец прошептал то, что, как он понимал, должен сказать: — Мы не можем отменить свадьбу, Нарин. Она резко замерла. Её тело будто превратилось в камень. Слёзы остановились. Плечи опустились. Он тяжело вздохнул и, чуть отстранившись, посмотрел ей в глаза — с болью, с чувством вины, с тем отчаянием, которое редко проглядывало в его лице. — У нас нет выбора. Это слишком важно для обеих семей. Всё, что мы строили… от этого зависит слишком многое. Вы поженитесь. Но… я поговорю с Тэхёном. Скажу ему, чтобы он не причинял тебе боли. Он разумный парень. Вы… вы помиритесь. И всё наладится. Она смотрела на него так, будто больше не слышала ни слова. Затем неожиданно рассмеялась — громко, нервно, почти хрипло. Смех звучал так, будто вырвался сквозь слёзы, сквозь усталость и тяжёлое понимание. — Конечно, — выдохнула она, пытаясь вытереть слёзы ладонью. — Конечно, папа. Всё понятно. Всё так, как всегда. Я ничего другого и не ожидала. Он нахмурился. — Нарин, это не так… — Нет, всё именно так, — сказала она, вставая. Её голос дрожал, но она старалась говорить ровно. — Я всю жизнь была… инструментом. Чем-то, что помогает семье двигаться дальше. Я не жалуюсь. Просто… прости, я... я крнечно же всё сделаю. Как обычно. Я всё понимаю. Он попытался подняться, но она остановила его лёгким движением руки. — Пожалуйста, папа. Давай… просто забудем этот разговор. Я уже сказала. Я ничего другого не ждала. И не говори маме и семье Ким — пусть хоть кто-то будет счастлив от этой свадьбы. Так будет проще для всех. Она прошла к двери — медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Перед тем как выйти, она обернулась. Её глаза были покрасневшими, но в них читалась пугающая пустота — та, что появляется, когда человек слишком долго терпит и понимает, что выхода всё равно нет. — Извини, — сказала она тихо. — Я просто немного устала. Это всё нервы перед свадьбой. Всё хорошо. И вышла, оставив дверь чуть приоткрытой. Дэниэль Чон остался сидеть в тишине — с руками, бессильно лежащими на коленях и выражением полного бессилия на лице. Он оглядел кабинет, затем прикрыл глаза, будто пытаясь хоть на секунду прийти в себя, но не смог. Он только тихо, почти одними губами прошептал: — Прости меня, доченька… Но её уже не было рядом, и слова растворились в воздухе.