Глава третья - Новая клетка

Нарин сидела на мягкой кровати, скрестив ноги и прислонившись руками по сторонам. Взгляд её был устремлён в тусклое, сереющее небо Сеула, но она не видела ни облаков, ни далеких огней города. Внутри неё стояла та же пугающая, звенящая пустота, что и после разговора с отцом — абсолютное принятие неизбежного, похожее на отказ от самой себя. Вокруг неё царил энергичный хаос, управляемый госпожой Чон. — Аккуратнее, нежнее! — раздавался властный голос матери, который, казалось, мог пробить каменные стены особняка. — Это не мешки с картошкой! Это Louis Vuitton, вы понимаете? С ним нужно обращаться, как с хрустальным цветком! Две горничные, Мира и ещё одна девушка, проворно сновали по комнате. Их движения были быстрыми, но идеально координированными, словно они танцевали под невидимую музыку. Они аккуратно складывали вещи Нарин в огромные картонные коробки и брендовые дорожные сумки. Всё в комнате, что ещё утром дышало её, насколько это возможно сейчас,  спокойным, собранным характером, теперь превратилось в поле битвы, а его центром стала Нарин. — Платья из последней коллекции — в отдельные кофры! — продолжала мать, стоя посреди комнаты, словно генерал на параде. Даже в суете, она сохраняла аристократическую осанку. — С шелками, девочки, работайте в перчатках! Никаких следов! И… где ожерелья? Мать осмотрела комнату и, наконец, её взгляд упал на дочь, неподвижно сидящую на диване. — Нарин, солнышко, почему ты не помогаешь? — в голосе проскользнула обычная, нежная нота, но тут же сменилась на практическую. — Твои украшения. Они лежат в шкатулке. Их нужно отнести вниз. Грузчик уже ждёт. Нарин, не оборачиваясь, провела пальцем по деревянной спинке дивана, чувствуя её гладкую прохладу. — Всё уже собрано, мама, — ответила она тихо, словно эти слова стоили ей огромных усилий. — Я принесу шкатулку сама. — Вот и умница, — госпожа Чон снова переключила внимание на горничных. — Поторопитесь! В воздухе витал густой, смешанный аромат: дорогой парфюм матери, пыль от разворачиваемых коробок и запах нового текстиля с вешалок — то, к чему Нарин привыкла с детства. Теперь этот запах казался ей не символом роскоши, а тяжёлым, навязчивым запахом тюрьмы, которую она строила сама. Она наблюдала за суетой, чувствуя себя непривычно отстранённой. На её руке, как немой приговор, холодом лежало обручальное кольцо. В какой-то момент в горле пересохло, а головная боль, что немного отступила после откровенного, но бесполезного разговора с отцом, вернулась тупым, нарастающим ударом. — Мира, — позвала Нарин, наконец поднявшись. Движение далось ей с трудом. — Я спущусь… попить воды. — Хорошо, мисс, — кивнула горничная, при этом осторожно упаковывая в специальные мешки туфли на каблуках. Нарин прошла по коридору, спустилась по широкой лестнице, отражающей свет люстры, и направилась к кухне. Дом был огромным, но сейчас, в полуденной суете, казалось, стал меньше, заполненный голосами, шагами и ожиданием. Кухня была светлой, стерильно чистой. У мраморной столешницы, держа в руках телефон, стояла госпожа Ким. Её элегантный светлый костюм был как всегда превосходен, волосы, собранные в пучок, казались идеальными. На её лице сияла та же аристократическая красота, что и у матери Нарин. Ёнхи, увлечённая разговором, не сразу заметила вошедшую девушку. — …Нет, Тэхён, ты должен понять, это очень важно, — говорила она в трубку, и, хотя голос её был мягким, в нём чувствовалась железная решимость. — Я понимаю, что тебе нужно время, но у нас его нет. Нарин взяла стакан с полки и наполнила его холодной водой. Она медленно пила, прислонившись к стене и не желая вмешиваться. Но она слушала. Она не могла не слушать. Ёнхи, наконец, увидела Нарин и улыбнулась ей — искренне, тепло, от души. В её глазах не было раздражения, только предвкушение. — Ах, Нарин! Здравствуй, дорогая! — Она слегка прикрыла трубку ладонью. — Как ты себя чувствуешь? — Уже лучше, тётя, — ответила Нарин, натягивая улыбку, от которой уже болели щёки. Ёнхи кивнула и снова вернулась к разговору, при этом жестом показав Нарин, что можно оставаться. — Да, Тэхён, ты должен всё сделать, как я сказала. Нарин переедет к тебе сегодня. Завтра утром мы отправляем пресс-релиз о вашей помолвке во все редакции. А до свадьбы — меньше недели. Нарин вздрогнула. Неделя? В её голове был совсем другой, более длительный срок, который она выторговала у себя в планах. Неделя — это катастрофически мало. — Конечно, это нормально, — продолжала Ким, мягко смеясь. — После получения благословения родители, молодожёнам нужно пожить вместе. Чтобы все видели — это настоящая, искренняя связь, а не бизнес. Ты должен подготовить самую большую и светлую комнату для Нарин. Чтобы ей было комфортно, понимаешь? Нарин слышала, как из трубки доносятся громкие, сердитые, хотя и неразборчивые вдохи. Гнев Тэхен пытался маскировать под предлогом слишком скорого решения. Она не могла разобрать слов, но по интонации понимала, что Тэхён, мягко говоря, не в восторге. Его голос звучал высоким, полным отчаяния. — Не повышай на меня голос! — шикнула Ёнхи, и на её лице не было ни тени сомнения. — Ты должен понять: это репутация! Нам нужно, чтобы инвесторы видели, что вы пара, и это надёжно. Быстро всё подготовь! Она приедет сегодня вечером. С этими словами Ёнхи резко нажала кнопку отбоя. В кухне воцарилась тишина, нарушаемая только тихим звоном льда в стакане Нарин. Госпожа Ким повернулась к девушке, и её лицо снова озарилось тёплой, заботливой улыбкой. — Ох, этот мальчик! — Она покачала головой, словно речь шла о милой шалости. — Совсем не умеет справляться с эмоциями. Ёнхи подошла ближе и мягко взяла Нарин за руку, осматривая порез, который остался на пальце после того, как она разбила стакан. — Твоя рука, дорогая. Не сильно порезалась? Твой отец обработал? Ты всё ещё очень бледная. — Всё хорошо, тётя, — ответила Нарин, улыбаясь. Улыбка получилась вежливой, как и требовалось. — Всего лишь царапина. — Слава богу. Я надеюсь, тебе скоро станет лучше, — Ёнхи погладила её по щеке. — Но, знаешь… когда мне сделал предложение Джонсу, — она кивнула в сторону своего мужа, — я тоже чуть не упала в обморок! От волнения и счастья, конечно! Она рассмеялась, и Нарин заставила себя рассмеяться в ответ. — Я тогда так переволновалась, что вообще забыла своё имя! — вспоминала она, глядя куда-то в потолок. — Это был самый счастливый день! Она говорила долго, погружаясь в собственные воспоминания, и в её словах было столько искреннего, наивного счастья, что Нарин почувствовала, как внутри у неё поднимается горькая усмешка. «Счастья? Или отчаяния?» — промелькнуло в её мыслях, когда она смотрела на сияющую, прекрасную женщину, которая искренне верила в сказку, которую сама же и создала. Нарин, понимая, что терпеть этот поток воспоминаний больше не может, резко, но вежливо прервала её. — Тётя, — произнесла она, отставляя стакан. Голос её был ровным, но твёрдым. — Мне нужно вернуться наверх. Там ещё много вещей осталось… — Ах, конечно, конечно! — Ёнхи тут же вернулась в реальность. — Я иду, сейчас помогу твоей маме. Увидимся вечером! Нарин кивнула, ещё раз улыбнулась и вышла из кухни. Когда дверь за ней закрылась, она позволила своей улыбке исчезнуть. Её плечи опустились. Неделя до свадьбы. Жить вместе. Всё было намного хуже и быстрее, чем она могла себе представить. Она пошла обратно наверх, ступая по лестнице, как по ступенькам эшафота, зная, что, возможно, это был последний раз, когда она покидала этот дом, не будучи Чон Нарин. В следующий раз она вернется сюда как Ким Нарин — и её жизнь, казалось, будет окончательно сломана. Нарин вернулась в свою комнату. Атмосфера там преобразилась: суматоха стихла, громкий, командующий голос матери сменился тихим шелестом упаковочной бумаги. Комната выглядела полупустой и от этого — чужой. Стены, обычно украшенные фотографиями и полками с книгами, теперь зияли белым пространством, а свет из окна падал на пол, где лежали только остатки её прежней жизни: смятая этикетка, одинокий носок, забытый на ковре. Большая часть её гардероба исчезла, поглощённая глянцевыми, прочными кофрами и чемоданами, выстроенными вдоль стены, как солдаты перед строем. Они ждали своего часа, чтобы отвезти её в новую реальность. Госпожа Чон, стоявшая у самого большого комода, повернулась к дочери. Жестким, властным генералом она была всего минуту назад, но теперь, глядя на Нарин, она вновь стала той мягкой, тревожной матерью, которой дочь знала её в моменты болезни или личной печали. Она подошла к Нарин и осторожно, нежно обняла её. Запах её дорогого, неизменного французского парфюма окутал девушку, принося с собой минутное чувство защищенности. Мать погладила дочь по голове, перебирая каштановые пряди. — Моё солнышко, — прошептала госпожа Чон, и её голос дрогнул. — Не могу поверить, что ты покидаешь этот дом. Нарин прильнула к ней, вдыхая знакомый запах, который всегда был якорем её детства. Она закрыла глаза, стараясь запомнить это ощущение, прежде чем ей придется заменить его на... что-то другое. — Я… я сама не верю, мама, — Нарин говорила, уткнувшись в плечо матери, чтобы скрыть дрожь в голосе. — Кажется, ещё вчера я была маленькой девочкой, которая пряталась здесь, когда не хотела идти на скучные приёмы. — И я всегда знала, где тебя искать, — вздохнула мать, усиливая объятие. — Моё сердце разрывается, милая. Я так рада, что ты нашла свою родную душу, и так грустно, что ты покидаешь нас. Это… это неизбежный путь. Нарин глубоко вдохнула и позволила себе тонкий, почти неслышный намёк. — А что, если… я ещё не готова к этому пути? Если мне так хорошо здесь, в этой тишине? — Она слегка отодвинулась, чтобы посмотреть матери в глаза, ища в них хоть каплю сомнения, но нашла только твёрдую убежденность. Госпожа Чон, видя бледность дочери и этот тоскливый, неуверенный взгляд, взяла её лицо в свои ладони. Её руки были прохладными и очень нежными. — Нарин, милая, это всего лишь волнение. Это нормально, — она улыбнулась, и её улыбка была такой же безупречной и успокаивающей, как фасад их дома. — Помнишь, я говорила тебе, как я боялась в первый день в доме твоего отца? Но это страх перед новой жизнью, перед великим счастьем. А ты будешь счастлива, поверь мне. Тэхён — прекрасный выбор. Он молод, амбициозен, и, самое главное, он — твоя судьба. Мать мягко провела пальцем по обручальному кольцу на руке Нарин. — Ты всегда была нашей с отцом гордостью. Умница, красавица, сдержанная и знающая свою цену. Всё, что ты делаешь, ты делаешь правильно, — её голос звучал как торжественное обещание. — Я знаю, ты будешь идеальной женой для него. Ты наша награда, наше наследие. И ты будешь счастлива. Просто дай этой новой жизни шанс. Ты заслуживаешь всего самого лучшего. Нарин, слушая эти слова, ощущала себя героиней старинной сказки, которую убеждали, что замужество с прекрасным, но нелюбимым принцем — единственный путь к успеху. Слова матери, полные искренней любви и гордости, били по сердцу, потому что она знала, что не сможет оправдать ту надежду на «счастье», которую в неё вложили. С тяжелым сердцем она, наконец, разорвала объятия. В этот же момент раздался тихий, но уверенный стук в приоткрытую дверь. — Мои родные, — раздался спокойный, низкий голос Дэниэля — Как продвигается процесс? Он вошёл в комнату. Взгляд его карих глаз был устремлён на дочь, и в нём Нарин увидела то, что искала в глазах матери — сожаление. Горькое, едва заметное, но оно было там, за пеленой его обычной, деловой сдержанности. — Первые машины уже отправились, — сказал он. — Грузовая компания клянется, что быстро всё обустроит в квартире. Нарин, ты поедешь, как только они дадут отмашку. Не стоит ехать в хаос. — Я понимаю, папа, — Нарин кивнула. Её отец смотрел на неё с горечью, которую, казалось, пытался скрыть, отворачиваясь к окну. Он знал цену этому переезду. Он знал, что покупает. — Ну, тогда, — Нарин посмотрела поочередно на родителей — Можно я… останусь одна? Мне нужно дособрать мелочи. В шкатулке, — она указала на столик, где стояла последняя, самая ценная шкатулка. — Конечно, моя хорошая, — тихо ответил отец. Он подошел к жене, обнял её, а затем, одной рукой обхватив её плечи, второй — притянул к себе Нарин. Это было семейное объятие, плотное и недолгое, но наполненное такой силой, что Нарин едва сдержала нахлынувшие слёзы. В этот момент в ней всё смешалось: обида на них за то, что продали её ради стабильности, злость на себя за то, что не смогла сопротивляться, и, наконец, глубокая, безусловная любовь к этим двум людям, которые, по их собственным меркам, делали всё, чтобы защитить свою дочь и свою семью. — Мы ждём тебя в гостиной, милая. Не задерживайся, — прошептала мать, прежде, чем отец увлек её за собой к двери. Они вышли, прикрыв створку, и Нарин осталась одна. Тишина, наступившая в помещении, была почти оглушающей. Она стояла посреди этого пустого пространства. Комната была её убежищем, её тихой гаванью. Здесь, за этими стенами, ей не нужно было быть Чон Нарин — наследницей, невестой, будущей женой. Здесь она была просто Нарин, с её книгами, мечтами и правом на невысказанную грусть. Каждая трещина в паркете, каждый луч света, пробивающийся сквозь тонкие шторы — всё дышало покоем. Но покой закончился. За стенами её ждала буря. Новый дом, новый муж, который её ненавидит, и новая роль, которую ей придется играть на глазах у всего Сеула. Ей придется жить с человеком, который не желает её видеть, в квартире, которая станет её золотой клеткой. Она подошла к окну, обвела взглядом знакомый пейзаж и коснулась стекла. Потом повернулась к комнате, к последнему островку свободы, и её взгляд остановился на шкатулке. — Я не вернусь сюда, — сказала она, и в её голосе появилась та самая стальная решимость, которую она унаследовала от своих родителей. Это была не истерика, не драма — это был холодный, чёткий план. — Я сыграю свою роль. До конца. Я принесу им эту чёртову сделку. Её глаза сверкнули, как зелёное стекло. — А потом… я разведусь. Я куплю себе квартиру. Светлую, маленькую, где будет только моя тишина и мой покой. И тогда я, наконец, смогу вздохнуть полной грудью. Настоящей свободой. Это было обещание, данное самой себе, в пустой комнате, перед уходом в новую, нежеланную жизнь. И Нарин знала: когда придет время, она сдержит это обещание, чего бы это ей ни стоило. Она взяла в руки шкатулку, в которой хранились два кулона в форме сердца, красивые, серябристые, которые соединялись в одно сердце, последнюю вещь, связывающую её с этим домом, и вышла, оставив за собой лишь эхо тишины. Через несколько часов Нарин сидела на заднем сиденье машины. Салон был тёплым, кожа сидений пахла дороговизной и новизной, но этот комфорт не проникал сквозь броню её отстранённости. Водитель вёл безукоризненно тихо, словно чувствовал, что нарушить покой пассажирки, означало бы нарушить хрупкое равновесие между мирами. За тонированным стеклом автомобиля простирался ночной Сеул. Город, уже окутанный бархатной темнотой, мерцал мириадами неоновых и золотых огней. Нарин смотрела на бесконечный поток фар, на высокие, стеклянные башни, отражающие свет, и ощущала, как её собственное дыхание становится поверхностным. Она направлялась в центр торнадо. Через некоторое время автомобиль плавно свернул с освещённого проспекта. Перед ними возник частный жилой комплекс, который сам по себе был произведением искусства и символом неприступности. Это был «The Zenith Tower» — одна из самых высоких и закрытых жилых башен в Сеуле, рассчитанная исключительно на высший эшелон общества. Комплекс поражал своей масштабностью и безопасностью. Огромный, глянцевый фасад, облицованный тёмным стеклом и полированным камнем, отражал свет звёзд и города. Он стоял на возвышении, окружённый невысокой, но густой зелёной зоной, которая скрывала его от посторонних глаз. У въезда Нарин заметила не просто шлагбаум, а настоящий контрольно-пропускной пункт, где идеальные, неподвижные охранники в униформе проверяли каждый автомобиль с помощью сканера. Их машина проехала беспрепятственно, потому что господин Ким заранее обеспечил все разрешения. Нарин почувствовала, как её тело напрягается: здесь даже воздух казался дороже и чище, чем в остальном городе. Здание излучало холодную, отчуждённую роскошь, которая не приглашала, а проверяла на соответствие. Автомобиль мягко остановился у отдельного, крытого входа для резидентов. Ынхо вышел первым, открыл дверь и, как всегда, поклонился. — Госпожа, мы прибыли. Будьте осторожны. — Спасибо, — ответила Нарин. Её голос прозвучал пусто, почти беззвучно. Водитель быстро извлёк из багажника её дорожную сумку и, едва поставив её на полированный пол, сел обратно в машину. Он не стал задерживаться, не желая вторгаться в личное пространство. С мягким шуршанием шин развернулся и исчез в темноте. Нарин осталась одна. В одной руке у неё была шкатулка с украшениями — последний, нетронутый символ её прошлого; в другой — телефон и сумка через плечо. Она подняла голову. Башня уходила ввысь, теряясь в облаках, её верхние этажи были едва различимы в ночной дымке. Именно в этот момент экран телефона засветился. Пришло сообщение. Сообщение было коротким, сухим и абсолютно безличным, как и следовало ожидать от Тэхёна: «Квартира 707. 7 этаж.» Нарин почувствовала, как что-то тяжёлое оседает в груди. Она глубоко вздохнула. Этот вдох был тяжёлым, полным усталости и неприятия, и направилась к стеклянным дверям лобби. Прихожая комплекса была выполнена в стиле минимализма и индустриального шика: высокие потолки, светлый, почти белый мраморный пол, с едва заметными серыми прожилками, стальные, хромированные детали и огромные инсталляции из натурального камня. В воздухе витал тонкий, прохладный аромат сандала и свежести. Нарин миновала все красоты здания и направилась к лифтам. Лифт оказался высокоскоростным, с панелями из тёмного дерева и зеркальной стали. Когда двери закрылись, Нарин увидела своё отражение: бледное, с тёмными кругами под глазами, но с твёрдым выражением лица. С каждым метром, что лифт поднимался вверх, дыхание становилось всё труднее. Оно было таким не от физического усилия, а от психологического давления. Казалось, что высота давит на грудную клетку, сжимая лёгкие. Она представляла его гнев, его презрение, его нежелание её видеть. Но когда лифт замедлился и раздался тихий, музыкальный звонок, возвестивший о прибытии на седьмой этаж, Нарин почувствовала странное успокоение. Это был финал. Хуже уже не будет. Двери лифта бесшумно открылись. Коридор был широким и тихим, устланный толстым ковром, поглощающим звук шагов. Она быстро нашла номер 707. Нарин только подняла руку, чтобы постучать, как дверь резко отворилась перед ней, словно он ждал её с секундомером. Дверь была массивной, тёмно-серого цвета, с гладкой, матовой поверхностью и скрытыми петлями, она выглядела неприступно и тяжело. В проёме стоял Тэхён. На нём были чёрные, свободные брюки и простая тёмная футболка. Волосы небрежно отброшены назад, подчёркивая резкие черты лица. Он был высок и выглядел напряжённым, словно сжатая пружина. В его чёрных глазах не было ни приветствия, ни даже простого любопытства — только холод. Он даже не взглянул на неё. Просто развернулся и широким, быстрым шагом пошёл вперёд, вглубь квартиры. Нарин вздрогнула от неожиданности, но тут же взяла себя в руки. Она прошла в квартиру, поставила сумку и шкатулку на пол, и машинально разулась. Но тапочек для неё, конечно же, не было. Это была его территория. Она сделала несколько шагов вперёд, осматриваясь. Квартира была трёхкомнатной, просторной и оформленной с безупречным, но жёстким вкусом. Пол из тёмного дерева, тёплого, глубокого оттенка, отражал мягкий свет. Гостиная была огромна. В центре стоял светло-серый угловой диван с небрежно разбросанными подушками  в сдержанных тонах, перед ним — низкий, прямоугольный кофейный столик из тёмного дерева. Напротив, на стене, облицованной грубым красным кирпичом, висел огромный, плоский телевизор. Под ним — длинная белая консоль с минималистичным декором. В углу, в стене, горел камин, его тёплое пламя выглядело единственным живым пятном в этом сдержанном пространстве. Квартира не была тихой, она была поглощающей звук, но Нарин слышала, как за стильной деревянной перегородкой, состоящей из вертикальных планок, которая отделяла гостиную от кухни и столовой зоны, мерцают огни ночного города. За панорамными окнами простирался захватывающий вид на небоскрёбы города, яркие, синие и золотые. Нарин стояла, чувствуя, как взгляд её цепляется за каждую деталь, пытаясь понять характер её нового «сожителя». В квартире пахло дорогим деревом, свежестью и тонким, едва уловимым ароматом мужского одеколона. Тэхён остановился у входа в коридор и, наконец, подал голос. Он не обернулся, его речь была сухой и максимально деловой. — Добро пожаловать. Не думаю, что ты рада, но это не имеет значения, — его голос был ровным, но в нём сквозило сдержанное раздражение. — Твоя комната. Направо по коридору и до конца. Последняя комната слева. Он повернул голову достаточно, чтобы его профиль был виден Нарин, и в его голосе прозвучал злобный сарказм. — Моя комната, к твоему большому сожалению, находится напротив. Так уж неудачно обставлена эта квартира. Я, знаешь ли, не предполагал, что сюда когда-нибудь вторгнется чужая и будет располагаться так неудобно рядом. Он махнул рукой, указывая на обстановку. — Кухня и гостиная общие, разделены так, — он кивнул в сторону деревянных ламелей. — В твоей комнате, в твоей ванной, есть стиральная и сушильная машина. Все твои вещи — вся эта гора, которую отправилала твоя мать, — уже там. Он сделал акцент на слове «твоя». — Всё, что ты найдёшь здесь, ты можешь использовать. Хоть гостиную, хоть кухню, хоть вид из окна, — Тэхён, наконец, повернулся к ней лицом, его взгляд был прямым и тяжёлым. — Но в мою комнату — ни ногой. Никогда. Я должен где-то чувствовать себя в безопасности в своей же квартире. Это единственное, чего я требую. Он опустил руки и скривил губы в насмешливой улыбке. — И, поскольку у меня нет прислуги, ты сама должна справляться со всем. Уборка, стирка, еда — всё что для тебя — на тебе. Думаю, из принцессы тебе полезно стать золушкой для выживания. Нарин выпрямилась, чувствуя, как её собственная гордость закипает. Она уже приняла правила игры, но не собиралась терпеть его унижения. — Не волнуйся, Тэхён, — её голос был тихим, но уверенным. Нарин горько усмехнулась. — Я прекрасно знаю, как делать такие вещи, и, поверь, я в состоянии позаботиться о себе. Не тебе одному противно от мысли о нашем сожительстве. Так что не нужно вымещать на мне всю свою злость и недовольство. Он поднял бровь, и в его глазах вспыхнул опасный огонёк. — А на кого же мне ещё её вымещать, Нарин? — произнёс он, делая шаг к ней. — Ты — отличная цель. И, кажется, самая главная причина для этой клоунады. Тэхён не стал ждать ответа. Он резко развернулся, пошёл по коридору и вошёл в комнату, находившуюся напротив той, что предназначалась ей. Дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным звуком, который эхом разнёсся по всей квартире. Нарин осталась стоять одна в центре гостиной. Она глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в руках, и медленно, мелкими шагами, направилась в коридор, к своей новой спальне. Она толкнула дверь, включила свет и остановилась на пороге. Её комната была такой же просторной и роскошной, как и гостиная, но с более мягкими, женственными деталями, вероятно, добавленными матерью Тэхёна. Напротив входа стояла огромная, идеально заправленная кровать с высоким изголовьем, обтянутым светло-серым бархатом. Белоснежное постельное бельё, прикрытое пледом цвета слоновой кости, выглядело нетронутым и прохладным. С обеих сторон — прикроватные тумбы из светлого дерева с минималистичными, но стильными лампами. У противоположной стены располагались панорамные окна, такие же, как в гостиной, но здесь они были прикрыты тонкими, полупрозрачными шторами пастельно-золотого оттенка, что придавало помещению мягкий, рассеянный свет. В углу, у окна, стоял изящный письменный стол из белого глянца — рабочее место, уже подготовленное для наследницы. Её многочисленные кофры и чемоданы были аккуратно расставлены у стены, а рядом стоял большой платяной шкаф, двери которого были частично приоткрыты, словно приглашая разложить вещи. В дальнем углу комнаты Нарин увидела дверь, ведущую в ванную. Она медленно прошла в комнату, поставила шкатулку на прикроватную тумбу. Её взгляд скользнул по зеркальной поверхности шкафа. В отражении стояла девушка в свободных серых штанах, в черной заправленной в них футоблке, натянувшая на лицо маску усталой решимости. Нарин посмотрела на кольцо на пальце. — Золушка, значит? — прошептала она самой себе. — Отлично. Тогда посмотрим, чья месть окажется вкуснее. Она была не принцессой, которая упала. Она была солдатом, которого переместили на линию фронта. И теперь, оставшись одна, она почувствовала, что может вдохнуть. Пусть эта комната — не её тихий особняк, но это её собственный угол в его клетке. Используя её собственную ненависть, как оружие, Нарин понимала, что только так сможет выжить.