Глава тринадцатая - Дом

Они сидели на мокром гравии, не замечая, как ледяная вода пропитывает дорогую ткань одежды и медленно, неумолимо пробирается под самую кожу. Время на кладбище словно остановилось, застыло в сером мареве дождя, превращая всё вокруг в зыбкий призрак. Лоб ко лбу, дыхание к дыханию — они замерли в этой точке, абсолютной, пугающей честности, где больше не было места для язвительных слов и защитной брони из высокомерия. Слезы Нарин смешивались с каплями дождя на лице Тэхёна, а его собственные — редкие, горькие, выжигающие — обжигали её кожу. В этой тишине, прерываемой лишь их общим прерывистым дыханием, они наконец-то начали говорить. Не о контрактах, не о фасадном остеклении и не о взаимных долгах. Они вспоминали, как когда-то вместе строили замки из песка, как Миён заливисто смеялась, когда Тэхён пытался научить Нарин кататься на велосипеде, и как они клялись всегда защищать друг друга. Каждое воспоминание, и светлое, и невыносимо болезненное, теперь ложилось в основу новой связи, которую они пообещали себе больше никогда не разрушать ложью. Когда холод стал окончательно невыносимым, проникая сквозь слои черного шелка и шерсти, превращая дыхание в рваные облачка пара, они медленно, почти нехотя отстранились. Тэхён, всё еще не поднимаясь с колен, словно приросший к этому мокрому гравию у ног Нарин, властно, но с пугающей осторожностью перехватил её озябшие ладони. Его длинные пальцы, вопреки ледяному ветру, казались ей раскаленными прутьями, обжигающими кожу, которая давно утратила чувствительность. Он, впервые за девять лет, позволил себе не просто взглянуть, а по-настоящему всмотреться в её лицо. Без фильтров ненависти, без пелены ярости, без желания ударить словом побольнее. И то, что он там увидел, заставило его сердце сжаться в судороге невыносимой, душащей нежности. Её глаза — такие глубокие, мягкие, цвета мокрого нефрита после шторма — светились сейчас такой тихой, надломленной силой, которой он в себе никогда не ощущал. Нарин стояла перед ним хрупкой фарфоровой статуэткой, на которой виднелись бесчисленные трещины, бережно склеенные временем и одиночеством. Она выстояла под ударами его многолетнего молота, в то время как он, мнивший себя несокрушимой сталью, оказался лишь ломким, холодным стеклом, разлетевшимся в пыль от одного честного слова. «Как я мог быть настолько слеп?» — пронеслось в его голове, и эта мысль отозвалась резкой, почти физической болью в груди, словно ему в легкие залили жидкий свинец. — «Я девять лет искал монстра в той, кто всё это время была единственным чистым светом в моем аду. Я сам выжигал этот свет, день за днем, наслаждаясь её болью, которая, на самом деле, была лишь отражением моей собственной глупости». Его накрыло осознанием масштаба катастрофы. Если бы он только остановился тогда. Если бы вместо того, чтобы бросать ей в лицо обвинения, он просто взял её за плечи и спросил: «Что случилось, Нарин? Расскажи мне». Сколько лет жизни, сколько бессонных ночей и выпитого в одиночестве виски они могли бы избежать? Они могли бы горевать вместе, поддерживая друг друга, а не превращать свой дом в зону отчуждения. Тэхён смотрел на её тонкие запястья, на бледность лица, которое он привык видеть непроницаемым, и чувствовал, как внутри него всё кричит от запоздалого раскаяния. Он сам стал тем самым охранником для неё — тем, кто пугал, кто ограничивал, кто заставлял её дрожать от одного своего присутствия. Осознание того, что он стал продолжением её детского кошмара, едва не заставило его задохнуться. — Если бы я только выслушал тебя… — сорвалось с его губ вместе с хриплым выдохом. Его пальцы судорожно сжали её руки, стараясь передать всё то тепло, которое он копил в себе все эти годы, ошибочно принимая его за ненависть. — Если бы я не был таким трусом, Нарин. Мне было проще винить тебя, чем принять правду о том, что мир несправедлив. Я сделал себя твоим личным гробом, но не заметил, как сам лег в него рядом с тобой. Он поднял на неё взгляд, полный такой мучительной искренности, что Нарин на мгновение показалось, будто небо над ними наконец-то перестало рушиться. В этой интимной тишине кладбища, между ними, израненными и продрогшими, родилось нечто новое — хрупкое, как первый лед на воде, но кристально чистое доверие. Тэхён страдал — открыто, не скрываясь под маской цинизма, и эта его уязвимость была для Нарин ценнее любых извинений. Она видела в его глазах крушение целой эпохи его жизни, и в этом пепле она наконец-то нашла место для себя. Тэхён медленно, почти благоговейно поднял руку. Его пальцы коснулись её щеки, и Нарин вздрогнула. Это было не то привычное, властное прикосновение, к которому она привыкла с недавних пор — это было нечто новое, интимное, трепетное. — Нарин, — его голос, обычно ровный и режущий, как лезвие дорогого ножа, сейчас был надломлен. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Он заставил её встретиться с ним взглядом. В его темных зрачках больше не было льда — только полное, безоговорочное смирение. — Я знаю, что не заслуживаю даже твоего взгляда, не то что милосердия, — прошептал он, и в уголках его губ промелькнула слабая, полная горечи улыбка. — Будь я на твоем месте, я бы выжег всё, что связано со мной, до основания. Но я смиренно прошу... дай мне шанс. Всего один шанс, стать для тебя кем-то большим, чем надсмотрщиком в этой клетке. Кем-то большим, чем просто человеком из контракта. Он на мгновение замолчал, его дыхание, ставшее рваным, смешивалось с её дыханием в одно целое. — Я клянусь тебе здесь, перед лицом Миён: с этой секунды, ни одна тень не упадет на тебя по моей вине. Ты никогда больше не почувствуешь себя незащищенной. Я выстрою вокруг тебя стены крепче любого бетона, но не для того, чтобы запереть, а чтобы стать твоим щитом. Я буду охранять твой покой так, как должен был охранять тогда... девять лет назад. Даже если мне придется потратить на это каждую секунду, каждый вдох из тех десяти лет, что нам отведены вместе. Дождь, словно укрощенный его клятвой, внезапно стих. Свинцовые тучи надорвались, и на мокрое кладбище, на серый гравий и их переплетенные тени упал первый робкий луч осеннего солнца. Свет преломился в каплях воды на ресницах Нарин, превращая её слезы в крошечные, ослепительные бриллианты. Она думала, что её запасы боли вычерпаны до дна, но новые слезы хлынули из глаз, когда она увидела Тэхёна таким — беззащитным в своем раскаянии, разбитым и пугающе настоящим. Тэхён, больше не в силах сдерживать этот порыв, обхватил её лицо обеими руками. Его ладони были горячими, почти лихорадочными. Его большие пальцы бережно стирали соленую влагу с её кожи. Это прикосновение было настолько не привычным для него, что воздух между ними, казалось, заискрился от напряжения. Нарин чувствовала, как её многолетняя, жгучая ненависть к нему — та самая, что была её единственной опорой — медленно мутирует во что-то иное. Странное, незнакомое чувство, в котором не было боли, а была лишь тихая, изматывающая нежность. — Не плачь, Нарин, — выдохнул он, и его голос снова предательски дрогнул. — Умоляю тебя... не проливай больше ни одной слезы из-за меня. Я этого не стою. Но я сделаю всё, чтобы ты снова начала дышать. Нарин не могла говорить. Горло сдавило спазмом облегчения. Она так долго несла этот гроб в одиночку, так долго задыхалась в вакууме собственного горя, что сейчас эта реальность казалась ей невозможной. Она лишь часто и активно закивала, прижимаясь ладонью к его руке на своем лице. Тэхен почувствовал, как внутри него разливается тепло, непривычное и пугающее своей мощью. Эта девочка, которую он ломал годами, нашла в себе силы не отказать ему, ее жнецу. Он мягко подался вперед, положил руку ей на затылок и притянул к себе, заключая в крепкие, защищающие объятия. Нарин, шмыгая носом, уткнулась в его плечо, впитывая его запах и тепло. А Тэхен, прижимая её к себе, посмотрел на фотографию сестры. Впервые за девять лет он не чувствовал, что Миен судит его. Напротив — на кладбище воцарилось пугающее, почти сверхъестественное спокойствие. Словно маленькая девочка, чья смерть когда-то развела их по разные стороны баррикад, теперь наконец-то могла спать спокойно, увидев их вместе. — Пойдем домой, Нарин, — тихо сказал он ей на ухо. — На этот раз — действительно домой. Они поднялись с колен одновременно, словно связанные невидимой нитью. Камушки хрустели под ногами, а одежда, отяжелевшая от ледяной воды, неприятно липла к телу, но ни один из них не жаловался. Последний взгляд на мраморное надгробие — теперь оно не казалось Нарин таким давящим. Тяжесть, которую Нарин носила в себе все это время, осталась лежать на этом кладбище, смытая дождем. Дорога до дома прошла в густом, ватном тумане. Тэхён сидел на заднем сиденьи молча. В его голове набатом били её слова, выжигая остатки старой, привычной ненависти. Нарин же, прислонившись лбом к холодному стеклу рядом, чувствовала, как виски стягивает железным обручем боли, но на душе было странно, почти пугающе легко. Когда машина плавно замерла на парковке их жилого комплекса, тишина в салоне стала почти оглушающей. Они отпустили парней из охраны, а сами поднялись. — Мне нужно согреться, — негромко произнесла Нарин, когда они вошли в квартиру. На её губах промелькнула слабая, мимолетная улыбка — первая за долгое время, адресованная лично ему. — Спасибо, Тэхён. Он лишь коротко кивнул, не доверяя собственному голосу. Ему, привыкшему контролировать каждую эмоцию и каждый контракт, было дико ощущать эту обнаженную искренность. Они разошлись по своим комнатам, как два раненых зверя по норам, и тишина квартиры поглотила их до самого утра. Рассвет застал Тэхёна уже на ногах. Сон не шел: перед глазами стоял образ Нарин на коленях в грязи. Он быстро оделся, собираясь в офис, но, проходя мимо двери её комнаты, замер. В голове мелькнуло, что она должна ехать с ним — график был беспощаден. Но рука, уже занесенная для стука, опустилась. «Пусть поспит. Ей нужно время», — подумал он. Сам не понимая своего порыва, он прошел на кухню. Тэхён почти никогда не готовил, для этого были рестораны, но сейчас он механически достал продукты. Завтрак получился простым, на одну персону, и выглядел почти нелепо на огромном пустом столе. Оставив тарелку, он быстро допил остывший кофе и ушел, хлопнув дверью чуть громче, чем собирался. Весь день на стройплощадке превратился в бесконечный марафон. Тэхён хмуро изучал чертежи вентиляционных шахт, сверял списки поставщиков и логистику материалов. Вокруг него суетились рабочие, ревела техника, но мысли то и дело соскальзывали к вчерашнему вечеру. — Господин Ким, — к нему подошел директор одной из команд, робко переминаясь с ноги на ногу. — По графику госпожа Ким сегодня должна была утвердить изменения в чертежах фундамента... Но её не видно. Она подойдет позже? Тэхён даже не поднял головы от документов. Его взгляд, острый и холодный, впился в таблицу расходов. — Моя жена занята другими делами, — отрезал он тоном, не терпящим возражений. — Она со всем разберется, не волнуйтесь. Занимайтесь своей работой, а не её графиком. Бедолага-директор поспешил ретироваться под его ледяным взором. Тэхён продолжал вести дела с удвоенной жесткостью, словно пытаясь заглушить внутренний голос, который твердил, что он скучает по её тихому присутствию рядом на совещаниях. К тому времени, как Тэхён покинул здание корпорации, Сеул уже давно превратился в океан неоновых огней, холодных и безразличных. Усталость навалилась на плечи свинцовым грузом, пропитывая каждую мышцу, но стоило ему захлопнуть дверь своего автомобиля, как в грудной клетке снова зашевелилось это странное, колючее беспокойство. Злость на самого себя обволакивала сердце, как удушливый смог. Стоило ему на секунду ослабить контроль, как перед глазами всплывал мягкий, подернутый дымкой боли взгляд Нарин на кладбище. И тогда пульс начинал выбивать в висках бешеный, рваный ритм. Тэхён до боли сжал руль, чувствуя, как его буквально выворачивает наизнанку от этой новой, непонятной зависимости. Он ненавидел это состояние. Он злился на своё «обновленное» сердце, которое вдруг решило выйти из подчинения и реагировать на образ женщины, которую он так успешно презирал годами. — Соберись, Ким Тэхён, — прошипел он в пустоту салона. — Это просто побочный эффект вчерашнего стресса. Психосоматика. Ничего больше. На перекрестке, пока светофор горел ядовито-красным, его взгляд совершенно случайно зацепился за подсвеченную витрину небольшого цветочного магазина. «Цветы... Она ведь их любит, — промелькнуло в сознании прежде, чем он успел выставить ментальный блок. — Если я принесу их, она, возможно, улыбнется». Тэхён даже не заметил, как его губы тронула мимолетная, почти призрачная улыбка. Он уже представил, как её глаза на мгновение вспыхнут тем самым детским светом... Сзади раздался резкий, требовательный гудок — загорелся зеленый. Тэхён вздрогнул, мгновенно стирая выражение мягкости с лица. Он резко нажал на газ, вжимая педаль в пол так, что мотор взревел в унисон с его внутренним раздражением. — Бред. Полный бред, — рычал он про себя, сворачивая в сторону дома. — Я Ким Тэхён. Я не какой-то влюбленный подросток с прыщами и гормонами, чтобы бегать по лавкам за вениками. Один разговор на кладбище не меняет восьми лет ледникового периода. Купи ей сразу ювелирный завод, если хочешь загладить вину, но не лезь в эту сентиментальную чепуху. Он проехал один квартал. Затем второй. Его лицо превратилось в непроницаемую маску льда, но руки на руле заметно подрагивали. На третьем квартале он внезапно ударил по тормозам так, что колеса взвизгнули, протестуя. — Чёрт бы всё это побрал! Тэхён резко, с нарушением всех мыслимых правил дорожного движения, развернул машину через двойную сплошную, едва не задев припаркованный скутер. Злой на самого себя, на свою слабость, на министерство с их контрактом и на архитектуру в целом, он с пробуксовкой припарковался у той самой витрины. Он вошел в магазин, излучая такую ауру ледяного бешенства, что несчастная флористка едва не выронила секатор. — Вечер. Самый красивый букет, который у вас есть. И побыстрее, — бросил он тоном, которым обычно объявляют о поглощении обанкротившихся компаний. Спустя десять минут он сидел в машине, а на пассажирском сиденье покоилась огромная, вызывающе нежная охапка кремовых пионов. Тэхён замер, устало растирая лицо ладонями. Со стороны это выглядело комично: суровый мужчина в костюме стоимостью в несколько тысяч долларов, чей взгляд мог остановить стройку, сидит и испуганно косится на цветы, словно это была связка динамита с зажженным фитилем. — Да что с тобой не так? — простонал он, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида. — Ты мечешься как идиот. Что ты ей скажешь? «Привет, я решил, что столько времени ада отлично компенсируются этими растениями»? Глупо. Неуклюже. Это же просто... трава. Он представил, как входит в квартиру, как Нарин смотрит на него своим пронзительным взглядом, и он — великий и ужасный Тэхён — стоит с этим розовым облаком в руках. В голове промелькнула сцена из дешевой дорамы, и он едва не ударился лбом о руль от стыда. Ему казалось, что он снова тот двенадцатилетний мальчишка, который прятал за спиной сорванную на клумбе розу и не знал, как подойти к Нарин после того, как случайно сломал её карандаш. Однако, взяв остатки воли в кулак, он вышел из машины. Сжав стебли пионов так крепко, будто это было единственное оружие в его арсенале, Тэхён вошел в лифт. С каждым этажом его уверенность таяла. Он поправил галстук, потом пригладил волосы, потом сердито посмотрел на букет. Когда лифт звякнул, извещая о прибытии, Тэхён глубоко вздохнул, стараясь вернуть себе лицо «хозяина жизни», хотя внутри всё замирало от глупого, почти детского предвкушения. Тэхён замер перед дверью квартиры, чувствуя, как пионы в его руке кажутся тяжелее, чем годовой отчет корпорации. Он сделал глубокий вдох, пытаясь вернуть лицу ту самую, непроницаемую маску холодного наследника, но стоило ему приложить палец к сканеру, как сердце предательски пропустило удар. Щелчок электронного замка прозвучал в тишине прихожей оглушительно. Тэхён вошел, стараясь ступать неслышно, но букет в его руках жил своей жизнью, шурша крафтовой бумагой на весь дом. Он прошел вглубь гостиной и замер на пороге кухни. Нарин была там. Она выглядела пугающе хрупкой в своей просторной шелковой пижаме жемчужного цвета, которая сейчас казалась почти серой на фоне её болезненно бледной кожи. Одной рукой она держалась за край столешницы, а другой медленно, с каким-то заторможенным упорством пыталась опустить чайный пакетик в кружку. Она не обернулась на звук, её плечи были опущены, а каштановые волосы спутанным каскадом закрывали лицо. — Нарин, — негромко позвал он. Она вздрогнула и медленно, словно через силу, повернула голову. Её глаза, обычно яркие и пронзительные, сейчас были подернуты туманной дымкой, а на щеках горел нездоровый, пятнистый румянец. Увидев его, она застыла, так и не донеся кружку до стола. Её взгляд опустился на его руки, и она замерла окончательно. Тэхён стоял посреди кухни — безупречно одетый, в дорогом пальто, пахнущий морозом и офисным парфюмом, и нелепо сжимал в руках огромное розовое облако из пионов. — Это... — он замялся, чувствуя, как кончики его ушей начинают гореть. — Я проезжал мимо. Подумал, что в квартире слишком пусто. Это просто растения, Нарин. Ничего особенного. Он протянул букет вперед, словно щит, закрываясь им от её взгляда. Нарин смотрела на цветы, потом снова на него, и вдруг в тишине кухни раздался тихий, дребезжащий смешок. Она прикрыла рот ладонью, и её плечи затряслись. — Тэхён, — прошептала она сквозь смех, в котором слышалась слабость. — Ты выглядишь так... будто пришел на первое свидание и боишься, что меня не отпустит папа. Тэхён почувствовал, как румянец заливает уже не только уши, но и скулы. Он сердито нахмурился, хотя в глазах плясали искры смущения. — Я просто купил цветы, — буркнул он, делая шаг к ней и буквально впихивая букет ей в руки. — На, держи. И не смейся, это серьезная покупка. Это инвестиция. Нарин приняла пионы, её пальцы утонули в лепестках. Она глубоко вдохнула их аромат, и на её губах расцвела та самая улыбка — хрупкая, настоящая, ради которой он едва не разбил машину на развороте. — Они чудесные. Спасибо... Я даже не думала, что ты... Она не договорила. Внезапно её взгляд расфокусировался, а пальцы, сжимавшие упаковку, ослабли. Нарин качнулась назад, теряя равновесие, и пионы начали выскальзывать из её рук. Тэхён отреагировал прежде, чем успел подумать. Одним рывком он оказался рядом, отбрасывая в сторону всю свою напускную холодность, и подхватил её тело, прежде чем она коснулась пола. Нарин прижалась к его груди, всё еще слабо сжимая букет, и тихо, почти в бреду, прошептала: — Кажется, я поймала букет... Значит, скоро свадьба? Ах, подожди, мы же уже... совершили эту ошибку. — Нарин, прекрати нести чушь, — Тэхёну было не до смеха. Его ладонь коснулась её предплечья, и он едва не отдернул руку. Она была раскаленной. — Ты же вся горишь. Ты как в огне. Он прижал тыльную сторону ладони к её лбу, и его сердце на мгновение замерло от страха. Лихорадка была такой сильной, что жар чувствовался даже сквозь плотную ткань его рубашки. — Всё нормально, — пробормотала она, пытаясь отстраниться, но её голова бессильно упала ему на плечо. — Просто вчерашний дождь... сейчас я выпью чаю и всё... — Никакого чая. Только врач, — отрезал он тоном, которым подписывал смертные приговоры конкурентам. Тэхён подхватил её под спину и колени, легко отрывая от пола. Нарин испуганно вскрикнула, непроизвольно обхватив его шею одной рукой, в то время как другой всё еще отчаянно цеплялась за цветы. — Поставь меня! Я сама... — её голос сорвался, и она зажмурилась от резкой вспышки боли в висках. — Хватайся за меня и молчи, — приказал он, притягивая её к себе так тесно, что она могла чувствовать каждый удар его бешено колотящегося сердца. — Я сказал, что обо всем позабочусь. Не спорь со мной в таком состоянии. Нарин затихла, чувствуя, как его сильные руки надежно удерживают её, не давая провалиться в пустоту. Её уши стали пунцовыми, и Тэхён, глядя на её профиль, понимал: этот румянец вызван вовсе не жаром. Он нес её по коридору, чувствуя её дыхание на своей коже. Он внес её в спальню и осторожно опустил на кровать, словно она была сделана из самого хрупкого в мире стекла, уже доставая телефон. Тэхён не стал тратить время на звонки в приемную — он набрал личный номер лучшего терапевта Сеула, человека, который лечил его отца и обслуживал верхушку правительства. Его голос в трубке звучал как приговор: «Будьте здесь через пятнадцать минут, или завтра ваша клиника станет моей новой парковкой». Врач прибыл через двенадцать. Пока он проводил осмотр, Тэхён мерил шагами коридор, не в силах найти себе места. Когда дверь спальни наконец открылась, доктор Пак, вытирая пот со лба, облегченно выдохнул: — Господин Ким, успокойтесь. У госпожи Ким сильное истощение на фоне переохлаждения. Иммунитет просто сдался. Это тяжелая простуда, лихорадка продержится еще сутки. Неделька в постели, строгий курс антибиотиков и покой. Ничего критического для здоровья в долгосрочной перспективе, но сейчас ей нужен уход. Тэхён коротко кивнул, провожая врача до двери, и как только замок защелкнулся, он вернулся в комнату Нарин. Она полулежала на подушках, потерянная в огромной кровати. Её кожа казалась почти прозрачной, а дыхание было тяжелым и свистящим. Тэхён придвинул стул к самому краю кровати и сел, глядя на неё. Ему было дико, почти физически больно видеть её такой. Он привык бороться с ней, когда она была острой, как бритва, а не когда она превратилась в сломанную птицу. — Тебе нужно выпить это, — произнес он, протягивая ей стакан воды и две таблетки. Его голос звучал жестко, но пальцы, когда он коснулся её руки, чтобы помочь приподняться, были удивительно бережными. — Я сама... — прохрипела Нарин, пытаясь взять стакан, но её рука так сильно дрожала, что вода расплескалась на одеяло. Тэхён нетерпеливо рыкнул, но тут же смягчился. Он пересел на край матраса, одной рукой обхватил её за плечи, притягивая к себе, а другой поднес стакан к её губам. — Пей, Нарин. Не спорь хотя бы сейчас. Она послушно сделала несколько глотков, чувствуя, как его тепло проникает сквозь шелк пижамы. Когда она закончила, Тэхён аккуратно уложил её обратно. Весь следующий час он занимался тем, чего никогда в жизни не делал: менял влажные полотенца у неё на лбу, поправлял подушки и следил за каждым её вздохом. Он чувствовал себя нелепо, но каждый раз, когда Нарин морщилась во сне от озноба, его сердце пропускало удар. К полуночи лихорадка начала понемногу отступать, но Нарин всё еще била крупная дрожь. Она завернулась в три одеяла, сверху набросила еще два пледа, но всё равно стучала зубами. — Холодно... — шептала она, почти не открывая глаз. — Тэхён, так холодно... Тэхён встал со стула, собираясь пойти за грелкой или еще одним одеялом. Его ноги затекли от долгого сидения в одной позе, и стоило ему сделать шаг, как он зацепился носком домашнего тапочка за ножку массивного стула. Равновесие было потеряно мгновенно. Пытаясь не рухнуть на Нарин всем весом, Тэхён резко выставил руки, но кровать была мягкой, и он по инерции завалился вперед. Через секунду он оказался прямо над ней, упираясь локтями в матрас по обе стороны от её головы. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Тишина в комнате мгновенно стала густой, наэлектризованной. Нарин, испуганно распахнув глаза, замерла, её дыхание участилось. Тэхён чувствовал жар, исходящий от её тела, и видел, как в её расширенных зрачках отражается его собственное смятение. — Прости, — выдохнул он, и его голос сорвался на низкий, интимный шепот. Он не спешил подниматься. В этом нелепом положении было что-то настолько острое и неправильное, что у него перехватило дыхание. — Я... я споткнулся. Нарин смотрела на его губы, потом подняла взгляд к его глазам. Смущение розовым вихрем пронеслось по её лицу, вытесняя бледность. — Ты... ты тяжелый, Тэхён, — едва слышно произнесла она, хотя её пальцы невольно сжали край пледа, почти касаясь его рубашки. Тэхён медленно отстранился, чувствуя, как внутри всё горит вовсе не от простуды. Он сел на край кровати, пытаясь восстановить самообладание. Нарин снова задрожала, плотнее кутаясь в свои пять пледов. Она выглядела как маленький, беззащитный кокон. — Всё еще знобит? — спросил он, и в его глазах Нарин увидела нечто такое, чего боялась и жаждала одновременно — чистое, неприкрытое беспокойство. — Очень, — призналась она, шмыгнув носом. — Кажется, я никогда не согреюсь. Тэхён помедлил секунду. Его внутренний голос кричал, что это безумие, что он переходит все границы их «контракта», но когда Нарин снова судорожно выдохнула от холода, он сдался. Не говоря ни слова, он скинул пиджак. — Что ты делаешь? — Нарин широко открыла глаза. — Заткнись и подвинься, — буркнул он, его щеки снова начали розоветь. Он лег поверх одеял, но притянул её к себе, заключая в мощные, теплые объятия прямо через все слои ткани. Нарин замерла, затаив дыхание. Тэхён обнял её со спины, прижав к своей груди, и уткнулся подбородком в макушку. — Тэхён... — её голос дрожал. — Просто спи, Нарин. Тебе нужно согреться. Считай это... терапевтической мерой. Она почувствовала, как его руки — сильные, надежные — сжимаются на её плечах. Жар его тела начал медленно просачиваться сквозь одеяла. Странная, не жгучая, а почти целебная нежность заполнила комнату. Нарин расслабилась, чувствуя, как страх и одиночество окончательно отступают. В этом нелепом коконе из пледов и его рук она впервые за долгое время почувствовала себя дома. А Тэхён, вдыхая аромат её волос, слушал, как её сердце постепенно выравнивает ритм с его собственным, и понимал, что этот «терапевтический» момент изменил в нем больше, чем любые слова. Неделя превратилась в странный, вырванный из реальности кусочек, где время измерялось не графиками сдачи объекта, а приемом лекарств и температурой, которая медленно, но верно возвращалась в норму. К удивлению всех советов директоров и партнеров, Тэхён объявил, что берет «рабочую неделю на дому». Нарин, когда её голос окончательно перестал напоминать скрип ржавой двери, пыталась протестовать с присущим ей упрямством. — Тэхён, это безумие. Кто-то должен быть на площадке! Люди только и ждут повода, чтобы найти изъян в нашем управлении. Иди в офис, я не умру от одиночества, — говорила она, кутаясь в неизменный кашемировый плед. Тэхён даже не поднял взгляда от ноутбука, лишь поправил очки в тонкой оправе. — Если министерство решит, что «One S(e)oul» рухнет из-за моего отсутствия в течение пяти дней, значит, мы построили плохой проект. Сиди и пей свой отвар, Нарин. Пока я не разрешу тебе встать, твое рабочее место — кровать. Работать из дома для него оказалось тем еще испытанием. Гостиная превратилась в филиал штаб-квартиры Vertex: Тэхён целыми днями пропадал на созвонах, его холодный, режущий голос, то и дело, разносился по квартире, отдавая распоряжения, которые заставляли подчиненных на том конце провода дрожать. Но стоило ему нажать кнопку завершения вызова, как он оборачивался к двери спальни с выражением лица, в котором читалось непривычное, почти комичное беспокойство. Самым ярким — и потенциально опасным для жилого комплекса — открытием недели стали кулинарные амбиции Тэхёна. На пятый день Нарин, изнывая от скуки, всё-таки выбралась на кухню, превратившись в ворчливый кокон из одеял. Она устроилась на стуле, наблюдая, как Тэхён с видом нейрохирурга пытается приготовить омлет. — Тэхён, — подала она голос, когда от сковороды повалил подозрительно сизый дым. — Ты решил, что жизнь слишком скучна, и решил устроить фаер-шоу прямо здесь? Тэхён резко обернулся, сжимая в руке лопатку, как боевой меч. Его лицо было сосредоточенным и слегка перепачканным мукой непонятного происхождения. — Нарин, вернись в постель. Я контролирую процесс. Это карамелизация белков. — Если ты сейчас не выключишь плиту, я заставлю тебя лично отмывать нагар, — не успела она произнести это, как всё содержимое сковороды вспыхнуло пламанем. Нарин почти сорвалась на беззлобное ругательство, подавляя смех. — Мать твою, Ким Тэхён, ты архитектор или поджигатель? Сковородку пожалей! Тэхён, проворчав что-то про «неблагодарных пациентов», выключил плиту и с самым невозмутимым видом набрал номер службы доставки. — Я просто решил поддержать малый бизнес, — бросил он, заказывая самые полезные и дорогие блюда из органического ресторана. Эти семь дней стали для них откровением. Между серьезными звонками и битвами за чистоту кухни, они разговаривали. По-настоящему. Нарин узнала, что Тэхён до сих пор помнит вкус того самого мороженого, которое они ели тайком в детстве, а Тэхён с удивлением обнаружил, что за холодным профессионализмом Нарин скрывается тонкое, порой саркастичное чувство юмора. Они раскрывали друг друга, слой за слоем, как старые чертежи, под которыми скрывались новые возможности. Впервые в квартире 707 пахло не только холодным офисным парфюмом и амбициями, но и чем-то неуловимо уютным — почти домашним. Эта близость была непривычной, она пугала и манила одновременно, заставляя их обоих чувствовать, что десять лет контракта внезапно перестали казаться приговором. Это было так хорошо, что Нарин порой боялась проснуться и увидеть там Тэхёна — который снова надел свою старую маску льда. Первый рабочий день после затянувшегося «домашнего ареста» начался с непривычного для этого дома спокойствия. Когда Тэхён и Нарин вышли к машине, Сеул встречал их холодным, пронзительно-синим небом и бодрящим ветром. В салоне автомобиля больше не висело то удушливое, колючее напряжение, которое раньше заставляло Нарин сжимать пальцы на ручке двери. Теперь тишина была другой — комфортной, наполненной невысказанным, но общим пониманием. Тэхён вел машину уверенно, изредка бросая короткие взгляды на Нарин. Она выглядела посвежевшей, хотя бледность после болезни еще не совсем сошла с её лица. — Готова к шторму? — негромко спросил он, притормаживая у светофора. — Я слышал, в чате проектировщиков вчера кто-то предлагал вызвать экзорциста, чтобы помирить строителей и дизайнеров. Нарин тихо рассмеялась, и этот звук в замкнутом пространстве машины отозвался в сердце Тэхёна странной, теплой вибрацией. — Думаю, экзорцист не справится. Тут нужны меры пожестче. Твой ледяной взгляд и тон, например. Когда они вошли в здание офиса, там царил настоящий хаос. В конференц-зале, через прозрачные стены которого было видно всё, разыгрывалась драма шекспировского масштаба. Главный инженер Vertex едва не лез в драку с ведущим дизайнером интерьеров. — Вы не понимаете! — кричал строитель, тыча пальцем в чертеж. — Эта несущая стена не может быть «воздушной и почти прозрачной», если вы не хотите, чтобы все здание сложилось как карточный домик! — А вы не понимаете, что ваш бетонный монолит убивает всю концепцию парения! — не оставалась в долгу дизайнер, размахивая веером из образцов ткани. — Вы хоть понимаете на какой масштаб работаем? Мы не можем сделать что-то простое! Весь коллектив, измотанный неделей неопределенности и конфликтов, был на грани нервного срыва. Но стоило автоматическим дверям разойтись, как в помещении воцарилась гробовая тишина. Тэхён и Нарин вошли в офис одновременно, плечом к плечу. В руках у каждого было по стакану кофе, и Нарин, не замечая остекленевших взглядов подчиненных, что-то оживленно рассказывала мужу, активно жестикулируя. — ...и как вообще тебе взбрело в голову, что можно заменить антибиотики куриным супом? — она весело сверкнула глазами, глядя на Тэхёна. И тут произошло то, что заставило сотрудников всерьез усомниться в собственной адекватности. Ким Тэхён, чья улыбка считалась мифическим явлением, сродни падению метеорита — мягко, почти нежно усмехнулся. — Я просто пытался быть рациональным, Нарин. Суп, хотя бы, не вызывает сонливости. Он посмотрел на неё с такой неприкрытой теплотой, что замершие в конференц-зале люди едва не выронили свои планшеты. Инженер и дизайнер застыли с открытыми ртами. — О, вы уже начали без нас? — Тэхён мгновенно переключился, когда они подошли к столу. Его голос снова стал деловым и твердым, но та пугающая, мертвая аура, которая обычно сопровождала его появление, исчезла. — Господин Ли, положите чертежи. Нарин, посмотри на расчеты по вентиляции, мне кажется, там есть ошибка в распределении нагрузки. Весь остаток дня прошел в бешеном ритме. Офис гудел, как потревоженный улей, но теперь это была продуктивная работа. Сотрудники, сначала испуганно косившиеся на «подобревшего» босса, к вечеру окончательно выдохнули. Напряжение, копившееся месяцами, начало спадать. Когда Нарин в очередной раз вносила правки в макет, а Тэхён стоял за её спиной, положив руку на спинку её кресла и внимательно слушая её доводы, всем стало ясно: все изменилось. Вечерний Сеул затягивало плотной сизой дымкой, когда они вместе вышли из стеклянных дверей офиса. Воздух стал колючим, предвещая скорые заморозки. Тэхён остановился у своей машины, и Нарин уже потянулась к сумочке, чтобы вызвать такси, как вдруг почувствовала на ладони холодный металл. Она удивленно опустила взгляд. На её ладони лежали ключи от его любимой Lamborghini — машины, к которой он не подпускал даже личных водителей, не то что посторонних. — Тэхён? — Нарин вскинула брови. — Я доеду на такси, не стоит... — Все, что не стоит, это спорить, — отрезал он, и хотя его тон оставался привычно властным, в глазах не было злобы. — У меня возникли дела на объекте, нужно лично проверить заливку фундамента восточного крыла. Ребята из службы безопасности выйдут на смену только завтра утром, так что я не хочу, чтобы ты ехала в чужой машине с посторонним водителем. Это не обсуждается. Нарин открыла рот, чтобы возразить, но, встретив его прямой, непривычно серьезный взгляд, осеклась. — Но как же ты? — Доеду на служебной машине компании, — он кивнул в сторону черного седана, ожидавшего неподалеку. — Езжай домой. Осторожно. И... не разгоняйся слишком сильно, будь бдительна. Она легка в управлении, так что ты, я уверен,  справишься. Нарин едва заметно улыбнулась. Это доверие — такое материальное, выраженное в ключах от его гордости — ощущалось в груди странным теплом. — Постараюсь вернуть её без царапин, Ким Тэхён. Она села за руль, вдыхая знакомый запах его парфюма и дорогой кожи. Когда двигатель отозвался мягким, породистым рокотом, Нарин почувствовала детский восторг. Нажав на педаль, она плавно выехала с парковки, оставив Тэхёна позади. Дорога до дома пролетела незаметно: она наслаждалась скоростью и тем редким чувством защищенности, которое он ей подарил. На подземной парковке их жилого комплекса царил полумрак. Нарин предельно аккуратно припарковала автомобиль, заглушила мотор и несколько секунд просто сидела в тишине, приходя в себя после рабочего дня. Наконец, подхватив сумочку, она вышла и направилась в сторону лифтов. Гулкое эхо её каблуков разлеталось по пустому пространству бетонных стен. До лифта оставалось всего несколько метров, когда воздух за её спиной внезапно шелохнулся. Нарин не успела даже обернуться, как чья-то грубая рука обхватила её за плечо, а в бок, прямо под ребра, уперлось что-то холодное и острое. — Двинешься — умрешь, — прошипел хриплый, незнакомый голос прямо ей в ухо. Сердце Нарин совершило кувырок и замерло. Холод стали пронзил её через тонкую ткань пальто. Она застыла, не в силах даже вскрикнуть от парализующего ужаса. Кто это? Угрозы превратились в реальность? Она попыталась вдохнуть, чтобы позвать на помощь, но в этот же миг почувствовала резкий, оглушающий удар в область затылка. Мир перед глазами вспыхнул миллионом искр и тут же погас. Последнее, что она ощутила — как её тело обмякает, а ключи от машины с тихим звоном падают на бетонный пол. Тьма сомкнулась над ней прежде, чем она успела испугаться по-настоящему.