Проект «Невидимое»

Тишина в художественной студии была иного качества. Напряженная и как будто предгрозовая. Воздух, насыщенный запахом скипидара, свежего грунта и древесной пыли, казался очень густым и неподвижным. Госпожа Кан стояла перед мольбертом, на котором был прикреплен репродукция «Композиции VIII» Кандинского — взрыв геометрических форм и неистового цвета. — Цвет, — ее голос как и обычно звучал ровно и сухо, — это не просто пигмент. Это вибрация. Эмоция, переведенная в оптическую частоту. — Она окинула взглядом затихший класс. — Сегодня мы говорим о цвете как о прямом проводнике души. О том, как художники XX века, от фовистов до абстрактных экспрессионистов, пытались освободить цвет от диктатуры формы, заставить его кричать, стонать или петь соло. Госпожа Кан еще раз обвела взглядом зал и ее ледяные глаза остановились на пустых мольбертах в центре. — Конкретнее — синий. Не просто холод или меланхолия. Синий Матисса — это средиземноморская радость, чистота. Синий Пикассо в «голубом периоде» — это ледяное дыхание нищеты и отчаяния. А синий Ива Кляйна… Открывшаяся с мягким, наглым шипением дверь студии, прервала лекцию учительницы. И в студию вошли трое. Ким Тэхен впереди, с непринужденной, чуть извиняющейся улыбкой, за ним Чон Хосок, чье солнечное выражение лица сегодня казалось слегка приглушенным и замыкал их шествие Мин Юнги. Они прервали не тишину, а сам поток мыслей, и все напряжение в воздухе мгновенно переориентировалось на них. Госпожа Кан не повернулась сразу. Она все же закончила мысль, глядя на репродукцию, словно трое парней были лишь миражом. — ...это попытка поймать бесконечность. Материализовать нематериальное. Затем она медленно обернулась. Ее взгляд скользнул по каждому из вошедших ребят. — Господа Ким, Чон и Мин. Вы почтили нас своим присутствием. Поскольку вы сочли лекцию о вибрациях цвета менее важной, чем ваши предутренние дела, то позволю себе предположить, что вы уже овладели этой темой в совершенстве. Так? Тэхён открыл рот, чтобы излить свое обаяние, но учительница подняла руку, останавливая его. — Нет, господин Ким. Не сейчас. — И обвела взглядом опаздавших. — Раз уж вы, господа опаздываете, то будьте добры — продемонстрируйте свои знание. Синий ультрамарин. Его история, его символический груз в искусстве Возрождения и его… радикальное переосмысление в современности. Начнём с вас Мин. Всегда приятно послушать ваши… лаконичные комментарии. Теперь все взгляды устремились на Юнги. Он стоял, не меняя позы, руки в карманах. Его глаза встретились с взглядом преподавательницы. В классе тут жк повисла пауза, в которой слышалось жужжание ламп. Он знал ответ. И это читалось в его позе. В расслабленых плечах. Он был ходячей энциклопедией по искусству и все это знали. Тэхён и Хосок почти незаметно переглянулись: «Может пронесет и знания Юнги так очаруют "мягкосердечную" госпожу Кан, что она не спросит их» Голос Юнги был низкий, монотонный, лишенный всякой театральности, почти ленивый. — Ультрамарин — натуральный пигмент, получаемый из ляпис-лазури. Была дороже золота в эпоху Возрождения. Использовался строго по договору с заказчиком, чаще всего для одеяний Девы Марии, символизируя ее чистоту, небесную сущность и… — он едва заметно повернув голову в сторону репродукции Кандинского кивнул, — сакральную, недостижимую глубину. Переосмысление… началось с импрессионистов, которые отвергли его за "мертвенность" и завершилось абстракционистами, которые увидели в нем не символ, а чистую энергию. Синий периода Кляйна — это ультрамарин, освобожденный даже от намека на форму. Одним словом абсолютный цвет. Он закончил. Ответ был безупречен, исчерпывающ и смертельно скучен. Но госпожа Кан удовлетворенно кивнула. — Достаточно. А теперь вы, господин Ким Тэхен. Связь между ценностью ультрамарина и социальным статусом заказчика в картинах венецианской школы. Например... у Тициана. Тэхён замер. Его обаятельная уверенность дала трещину, а улыбка сползла. Вот же женщина... Наверное диственная во всей вселенной, кого его чары не чаруют. Он вращался в мире искусства как спонсор и ценитель, но никакие академические глубины не были его стихией. «Господи, спаси сохрани, меня красавчика в этом мире. Погнали...» — Это очевидно, — он усмехнулся, пытаясь сдержать маску уверенность, что стремительно трескалась под сверлящим взглядом "Мисс Свирепой". — Чем больше ультрамарина, тем богаче покровитель. Тициан использовал его для… для подчеркивания могущества. В портретах дожей, например. — Прошу конкретнее, Тэхен — безжалостно парировала преподавательница. — Назовите хотя бы одну работу и конкретный элемент одежды или же фона. Ким заколебался. Его взгляд на миг метнулся к Юнги, но тот смотрел в пол, словно отстраняясь. «Ты же знаешь, выручи по-братски», — читалось во всей позе Тэхёна. Но Юнги не шевелился. Это было испытание для них, а не для него. — «Портрет Карла V»… — неуверенно начал Тэхён. — Это поздняя работа и ультрамарин там не является доминирующим, — холодно отрезала учительница. — Что ж, ваша очередь, господин Чон. Хосок вздохнул. И до него добрались... Его лицо, обычно такое ясное, теперь было сковано редкой беспомощностью. Он был лидером, душой компании, но не искусствоведом, мать вашу. — Возможно... возможно, «Вакх и Ариадна»? Плащ… — он запнулся, чувствуя на себе десятки взглядов. В воздухе запахло не просто напряжением, а сладостным, запретным зрелищем — провал Черных Лебедей. Юнги не поднимая глаз, тихо, но внятно произнес: — Плащ Ариадны и мантия Вакха на другой работе, «Вакханалия». Но это не чистейший ультрамарин, там примесь… — Господин Мин, — голос госпожи Кан прогремел, как хлопок бича. — Я спрашиваю не вас. Помолчите. Юнги сомкнул губы. Но было поздно. Он уже дал им нить, но они не смогли даже правильно воспользоваться подсказкой. «Мог бы это шепнуть, а не блистать своими знаниями...» — читалось во взгляде опаздавших, что сверлили Мина взглядом. Правда слова, что блестали в безднах кариех и серых глаз были менее цензурными. И вот тогда, в этой гробовой тишине, где слышалось только смущенное переступание Тэхёна с ноги на ногу и шипение ламп, раздался другой голос с самого заднего ряда. Тихий, чистый, без тени колебаний. — Они ведь ошибаются, госпожа Кан. Все головы, как по команде, повернулись. Нари сидела за своим мольбертом, прямая, как стрела. Она не смотрела ни на парней, ни на учительницу. Ее взгляд был прикован к репродукции Кандинского, будто она черпала уверенность из этих абстрактных линий. — Простите? — госпожа Кан медленно повернулась к ней. — Говоря об ультрамарине у Тициана, все забывают про главное, — голос Нари звучал ровно, в нем была сталь, отточенная вчерашним противостоянием с хозяином квартиры. — Он почти никогда не использовал натуральный ультрамарин в чистом виде. Его секретная техника — это сложные лессировки. Он накладывал поверх слоя ультрамарина тончайшие слои более дешевых красок — смальты или даже глауконита, смешанных со смолами. Это создавало ту самую «венецианскую» глубину и сияние, которое невозможно достичь чистым пигментом. А его синий — это обман. Иллюзия сакральной бесценности. И в этом есть своя, гораздо более интересная правда. Алхимия, превращающая свинец в золото, а дешевую смальту в сияние небес. Она замолчала. А тишина, воцарившаяся после ее слов, стала абсолютной. Лицо Тэхена застыло в изумлении. Хосок смотрел на нее широко раскрытыми глазами, в которых читался шок и внезапное, жгучее любопытство. А Юнги… он медленно поднял голову и устремил на нее свой тяжелый, аналитический взгляд. На этот раз в нем был чистый, неразбавленный интерес. Впервые кто-то посмел пойти против него. Сказать что-то в противовес его слов. Госпожа Кан смотрела на Нари несколько убийственно долгих секунд. А потом на ее строгих тонких губах дрогнул почти неуловимый изгиб. — Совершенно верно, госпожа Квон. Блестящее уточнение. Все именно так. Тициан был не рабом пигмента, а его повелителем. Он создавал ценность, а не просто ей поклонялся. Она повернулась к застывшей тройке у двери. — Вы можете занять свои места господа. И постарайтесь в будущем не только являться, но и являть хотя бы тень тех знаний, которые, как я вижу, блестяще усвоила ваша одноклассница. Это было публичное, сокрушительное поражение. Удар ниже пояса. Парни прошли к своим мольбертам в гробовой тишине. Юнги, проходя мимо ее мольберта, замедлил шаг. Его взгляд скользнул по профилю, по рукам сжатым на коленях. Не было в его взгляде ни злобы, ни обиды. Скорее некое переосмысление. Переоценка всех ярлыков, которые он, возможно, уже на нее навесил. Урок продолжился. Госпожа Кан, оживленная после недавней дискуссии, подробно разбирала технику старых мастеров. Но атмосфера в классе изменилась. Взгляды, которые теперь бросали на Нари, были иными. Не просто любопытными, а настороженными. Признающими в ней не просто «странную новенькую», а силу..? Интеллектуальную, тихую, но разрушительную силу, которая только что заставила дрогнуть незыблемые столпы Аурума. И уже под самый конец урока, когда солнце из высоких окон стало падать под острым углом, окрашивая пыль в золото, госпожа Кан снова подняла голос. — Теперь, когда мы освежили в памяти, что цвет — это лишь инструмент для передачи более глубоких слоев реальности, объявляю о новом, основном проекте этого семестра. Его тема — «Невидимое». Нари, все еще чувствущая жгучий холодок адреналина в жилах после своей вспышки, медленно подняла глаза. Ее взгляд встретился со взглядом Юнги. Он сидел через два мольберта и смотрел на нее не отрываясь. В его глазах больше не было любопытства. Теперь там горел вызов. Тихий, безмолвный, но абсолютно четкий. В классе пронесся легкий, заинтересованный шепот. Кто-то облегченно вздохнул — абстракция, свобода. Кто-то, напротив, нахмурился — слишком размыто. — Ваша задача, — продолжила госпожа Кан, медленно прохаживаясь между рядами, — материализовать то, что нельзя увидеть глазами. Не абстрактную форму или цвет. А сущность. Эмоцию. Состояние. Память, которая не имеет образа. Боль, которая не оставляет синяков. Тишину, которая громче крика. Пустоту, которая тяжелее свинца... Вы должны заставить зрителя не увидеть, а ощутить. Это высшая форма искусства — передать незримое через зримое. Она остановилась, давая словам проникнуть в сознание. Её взгляд, скользнул по каждому лицу, задерживаясь на миг дольше на тех, кто, как она знала, полагался лишь на технику. — Мы начнём с живописи. Но забудьте об иллюстрациях. «Вот тут девочка плачет» — это для журналов. Ваша же цель иная. Вы должны создать физическое воплощение состояния. Цвет на вашем холсте должен вибрировать так, чтобы у зрителя сжался желудок от тревоги или сковало плечи тяжестью уныния, не видя его причины. Фактура краски должна быть читаема, как шрам или шелк — кожей, без единого слова. Композиция — давить, как свинцовая плита, или обрушиваться, как падение в пустоту. Нари слушала и внутри неё что-то сжималось в тугой, болезненный комок. Это было про нее. Про все, что она носила внутри. Ее личный ад, упакованный в красивую, безжалостную академическую задачу. Ее пальцы непроизвольно сжались, будто пытаясь удержать то самое «невидимое», которое рвалось наружу. — Это будет серия из трех работ, — голос преподавателя, как лезвие, разрезал воздух. — Живопись. Графика. Скульптура или инсталляция. Срок на весь проект — один месяц. И еще... работа будет парной. Новый взрыв шепота, на этот раз с оттенком паники и некого азарта. Нари почувствовала, как по спине пробежал ледяной холодок. С кем-то делить личные переживания. — На первом этапе, — продолжала госпожа Кан, подавляя шум одним поднятием брови, — вам предстоит создать одну живописную работу. Масло, акрил, смешанная техника — неважно. Меня интересует другое. Работа в паре должна стать не компромиссом, а... неким диалогом между вами и вашим партнером. Покажите синтез или конфликт двух восприятий одного и того же состояния. Пусть ваши холсты спорят, дополняют или разрывают друг друга. Я хочу видеть не слияние, а напряжение. — Она удержала театральную паузу, а потом продолжила, — на первые два этапа уделяется две недели, а на третий — три. Преподавательница окинула взглядом притихший класс. — Школьный комитет по искусству долго думал, прежде чем выдвинуть идею этого эксперимента, — сказала она, а ее взгляд на мгновение задержался на Нари. — Искусство рождается в диалоге, в столкновении перспектив. Вы научитесь не только выражать себя, но и слышать партнера. Пары я определю сама. Она начала читать список, безэмоционально, как будто произносила двадцатый по счету смертный приговор. Квон слушала, отсчитывая удары собственного сердца, заглушая ими нарастающий гул в ушах. Ее имя вот-вот должно прозвучать. С кем? С одной из тихих девушек с задних рядов? Хоть бы – да. С надменной блондинкой, которая уже наоисовала в воображении что-то богатое и престижное? — Квон Нари, — наконец произнесла госпожа Кан. Нари замерла. — И… — Давайте с Юнги! — выкрикнул кто-то сзади, приглушённо. — Еще чего..? — послышался недовольный девичий голос. — Да. Как раз. Квон Нари, вы будете работать с Юнги, — согласилась преподавательница, будто лишь подтверждая собственные мысли. Словно гром грянул в полной тишине. Нари ощутила, как пол уходит у нее из-под ног. Нет. Только не он. Не этот тихий, всевидящий наблюдатель, чей взгляд ощущался на коже, как прикосновение рентгеновских лучей. Она открыла рот, чтобы возразить. Чтобы сказать, что предпочитает работать одна, что её видение слишком личное, чтобы делить его с партнером, но прежде чем она издала звук, раздался другой голос. Светлый, с нарочитой сладостью, но с ледяной окантовкой. — У Юнги уникальное чувство… эфемерного. И его техника в смешанных медиа, работа со звуком и фактурой — идеальное дополнение к живописной глубине Нари. — Медленно и тихо, но так, чтобы слышали все, проговорила Миюн, прожигая взглядом своего бойфренда. — Думаю, из этого может получиться что-то по-настоящему прорывное. Все смотрели на Юнги. Тот не подтверждал и не отрицал. Он просто стоял, руки в карманах тёмных брюк, и смотрел на Нари. Не на госпожу Кан, не на Миюн. Его лицо было непроницаемым, но в глубине глаз, казалось, мерцал крошечный огонёк интереса. Готовности принять вызов, который только что бросила им сама суть проекта? Госпожа Кан задумалась на секунду. Её взгляд скользнул между Нари, застывшей, как изваяние, и уверенной, солнечной фигурой Хосока, олицетворявшего саму волю правящей элиты академии. — Разумно Миюн, — наконец сказала она, и в её голосе прозвучала окончательность. — Юнги и Нари — вы в паре. Первый этап — «живопись эмоции». Я ожидаю от вас, как от лучших на потоке, работу, которая задаст тон всему этому проекту. Не разочаруйте меня ребята. Приговор был произнесён. Протестовать сейчас значило бросить вызов не только преподавателю, но и негласной власти «Аурума». Значило выставить себя проблемной, некомандной, неблагодарной стипендиаткой, которая боится диалога. Нари сглотнула комок, вставший в горле, и медленно, почти невесомо, кивнула. Её разум уже лихорадочно работал, пытаясь осмыслить задание сквозь призму нависшей над ней угрозы — необходимости вступить в «диалог» с самым проницательным человеком в этих стенах. «Физическое воплощение состояния». У неё внутри их была целая вселенная. Но как вытащить её наружу, не разбившись вдребезги? И как сделать это рядом с ним?

***

Звонок прозвенел резко, как щелчок гильотины, отвркзляя замершую тишину студии. Мгновенное оживление — скрип стульев, хлопки палитр, вздохи облегчения — прокатилось волной. Нари собирала свои вещи медленно, методично, стараясь раствориться в общем движении. Но её только что обретенная «слава» висела на ней невидимым плащом, притягивая взгляды. Ещё не успела она выйти в коридор, как её нагнали. — Нари, подожди! — это был голос Чонхи, звонкий и возбуждённый. Она схватила Нари за локоть, и та едва сдержала привычный вздрагивающий импульс. — Боги, я чуть не лопнула там! Ели усидела! Ты видела их лица? Миюн и Соён подошли следом, замыкая вокруг неё полукруг. Миюн была воплощением холодной, отточенной красоты. Её карие глаза, подведённые с безупречной чёткостью, изучали Нари без теплоты. Губы, окрашенные в яркий оттенок красного, были плотно сжаты. — Все видели, — сухо ответила Миюн, перебивая восторги Чонхи. Она скрестила руки на груди, а взгляд скользнул по Нари с ног до головы, будто оценивая стоимость на аукционе. — Очень эффектно. Публично поставить на место «Аурум». Смелый ход для новенькой. В её голосе было предупреждение. На что Чонхи фыркнула: — Ой, да перестань, Миюн. Они сами виновты. Да и Юнги вообще молчал, как партизан, лучше бы помог доузьям. Глаза Миюн прищурились, когда она сделала шаг ближе к Нари. От неё пахло дорогими, холодными цветочными духами с ноткой металла. — Ты устроила настоящее шоу. Которое теперь приковало к тебе внимание определённых людей. — Она наклонилась чуть ближе, и её шёпот стал тихим, хищным, предназначенным только для Нари. — Твой ответ не делает тебя своей. Не в их кругу. И никогда не будет. Особенно… — она сделала многозначительную паузу, — у того, с кем тебя теперь поставили в пару. Это не билет наверх. Просто помни об этом, как о дружеском напоминание. Подружка. Нари встретила её взгляд. Не опустила глаза. В её ледяных зрачках не дрогнуло ничто. Она просто слушала, как слушала господина Пэка на кануне. — Миюн, ну хватит тебе! — встряла Чонхи, пытаясь разрядить обстановку. — Завела опять свою пластинку. Никому не сдался твой айсберг на пару с его вечно странными взглядами. Все заканчивай тираду. Соён, которая до этого молча наблюдала, хихикнула: — Зато красивый айсберг. И взгляды у него… ммм, я бы сказала пронизывающие. Я не отказалась бы пару раз… — Соён! — Миюн бросила на подругу убийственный взгляд, но та только беззаботно махнула рукой. Их небольшая группа двинулась по широкому, залитому светом коридору. Каблуки Миюн отбивали чёткий, властный ритм. Нари шла в центре, чувствуя себя как заложник в этом блестящем, пахнущем деньгами и агрессией окружении. И вдруг в дальнем конце коридора показался, тот, из-за кого, ее чуть не сожрали с потрахами. Юнги шел прямо на них. Нет, точнее не на них. А конкретно на одного человека — Нари. Что ж, она кажись стала популярной, сама того не желая... Его движение было неспешным, как приближение крупного хищника, который уже выбрал жертву и не видит вокруг ничего другого. Он был в черной водолазке, поверх которой была накинута школьная сорочка. Миюн заметила его первой и в её осанке, в блеске глаз мгновенно что-то изменилось. Холодная расчётливость сменилась на что-то острое, голодное, почти животное. Она ускорила шаг, на мгновение опередив группу и когда Юнги поравнялся с ними, она буквально накинулась на него. — Юнги-я! — её голос стал томным, сладким, как патока. Она буквально повесилась ему на шею, обвив руками. Её тело прижалось к нему всей длиной, изгибаясь в немом предложении. Она потянулась губами к его губам, явно намереваясь поцеловать его прямо здесь, на глазах у всех, дабы поставить свою метку, продемонстрировать свои права. Юнги не поддался, однако и не оттолкнул ее. В последний момент, когда её губы были в миллиметре от его, он плавно, почти незаметно повернул голову. Её поцелуй пришёлся не в губы, а в уголок его рта, ближе к скуле, в лёгкую, едва заметную тень от щечной кости. Это был жест человека, который позволяет нечто, но на своих условиях. Его глаза за эти полсекунды даже не дрогнули. Они были также прикованы к Нари, стоявшей в двух шагах. Он смотрел на неё поверх плеча Миюн, которая теперь висела на нём, как дорогая, избалованная кошка. — Нари, — произнёс он её имя, и в его низком голосе не было ни тени смущения от разворачивающей у всех на глазах картины. Миюн замерла, ее пальцы впились в ткань его водолазки. — Я хочу посмотреть на твои работы в пятницу, после занятий. Здесь же, в студии, — он сказал это не как вопрос, а как констатацию. Факт, не подлежащий обсуждению. Он повернулся к своему мольберту, начал что-то настраивать, явно считая разговор исчерпанным. Нари стояла, сжимая папку с бумагами так сильно, что костяшки пальцев побелели. — У меня ведь нет пока никаких эскизов, — выдавила она, и её голос прозвучал резче, чем она планировала. Юнги, который уже переключился на ласки Миюн, снова медленно перевел взгляд на Квон. Взгляд его был тяжёлым и скептическим. — Есть, — сказал он просто. — Они у тебя в голове. И на полях всех твоих конспектов. Принеси то, что для тебя значит «невидимое». Мне нужна не картина, а предмет. Звук. Запах. Ощущение на коже. Что-то, что имеет вес, но по прежнему является "невидимым". Он сказал это так, будто они были одни в пустом пространстве. Будто на нём не висела его девушка. Будто не было вокруг них ни Чонхи, затаившей дыхание, ни Соён, наблюдающей с любопытством. Нари почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое сжимается у неё под рёбрами. Но её лицо осталось неподвижным. Она лишь едва заметно кивнула, не произнося ни слова. Предмет. Она слышала собственное дыхание, сдавленное, учащённое, и далёкий гул машин за окнами академии. Звук. Она вспомнила запах жасмина в цветочном магазине, перебивающий всё. Запах валерианы из бабушкиной бутылочки. Запах чеснока и пота от господина Пака. Запах. И она вспомнила ощущение. Тяжелого стёганого одеяла, наброшенного на неё в темноте. Давления, тепла, граничащего с удушьем, но в то же время — единственной защиты в ледяной комнате. Ощущение на коже. Она остановилась посреди пустой комнаты, сжимая в кулаке холодный осколок стекла. Он впивался в кожу, но боли не было. Было только осознание. Юнги был прав. У неё уже были все эскизы. Не были на бумаге. Они были выжжены на её нервной системе, вписаны в память, закодированы в каждом непроизвольном вздрагивании. И теперь он, этот тихий, всевидящий парень из золотой касты, как выразилась Хаюн, хотел, чтобы она это всё вытащила наружу, разобрала на части и препарировала на глазах у всей академии. Вместе с ним. Для Нари это было не просто заданием. Это было приглашением в самую глубь её личного ада. И отказ означал бы капитуляцию. А признание, что её талант — всего лишь красивая оболочка для пустоты и страха. А Юнги тем временем вновь перевёл внимание на Миюн. Его движение было стремительным. Руки, которые до этого висели по швам, поднялись. Одна обхватила её за талию, вторая опустилась ниже, крепко, почти грубо сжав её ягодицу через тонкую ткань юбки. Он притянул её к себе ещё плотнее, наклонил голову и накрыл её губы своими. Это мало было похоже на поцелуй. Это было заявление. Поглощение. Демонстрация силы и прав. Он целовал её глубоко, властно, с откровенной чувственностью, которая заставила Соён тихо ахнуть, а Чонхи покраснеть. Миюн на мгновение сопротивлялась, пытаясь сохранить позу обиженной, но её тело тут же отозвалось, прогнувшись, сливаясь с его линией. Он оторвался так же резко, как и начал. Его губы были теперь чуть влажными от блеска её помады. Он притянул её голову к своему плечу, наклонился к её уху. Его шёпот был настолько тихим, что его услышали, наверное, только она и благодаря острой тишине вокруг и настроженности – Нари. — Больше никогда не смей самоутверждаться за мой счет, — прошептал он. В голосе не было нежности. Был абсолютный, не терпящий возражений авторитет. — Не забывай свое место детка. Он отстранился, отпустил её, а его ладонь скользнула по её бедру, оставляя на ткани едва заметную, но красноречивую складку. Без единого дополнительного взгляда в сторону Нари или других, он развернулся и ушёл тем же ровным, неспешным шагом, каким и пришёл, оставив после себя шлейф напряжения и скандальной животной энергии. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Миюн. Потом Соён фыркнула, корча брезгливую, но заинтригованную физианомию. — Фу-у-у, какая гадость. Прямо как в самом плохом фильме. Такая… невоспитанность. — Она прикусила губу, и её глаза заблестели. — Чёрт, я тоже так хочу. Хоооосооок! Ты гдееее?! — И она, хихикая, побежала вниз по коридору, оставив их троих. Чонхи залилась нервным смехом, пытаясь разрядить невыносимую атмосферу. — Ох, боже мой. Ну ты даёшь, Миюн. И он… он просто… Вау. Просто вау. Ну ладно, пойду я, а то мне ещё библиотеку заглянуть надо. — И она, бросив Нари сочувствующий, но растерянный взгляд, почти убежала. Остались они вдвоём. Миюн стояла, поправляя смятую блузку. Её пальцы дрожали — то ли от ярости, то ли от возбуждения, которое ещё не улеглось. Она не смотрела на Нари. Просто достала из сумочки маленькое зеркальце и стала с маниакальной тщательностью поправлять помаду, стёртую яростным поцелуем ее бойфренда. Её губы всё ещё были припухшими, а на щеке горело пятно от горячего дыхания. Нари наблюдала за ней. Внутри неё всё было сжато в тугой, болезненный узел. Этот спектакль — демонстрация власти, собственности, — вызвал в ней физическую тошноту. Она вспомнила грубые руки, тяжёлое дыхание, чувство грязи. Но на её лице оставалась лёгкая, вежливая полуулыбка, маска, которую она надела ещё шесть лет назад и не снимала. Она чувствовала, как эта маска прирастает к коже, становится её второй, настоящей кожей. Миюн наконец щёлкнула зеркальцем, спрятав его в сумочке. Она подняла голову и её глаза встретились с взглядом Нари. Теперь в них не было хищного шепота. Была ледяная, ясная ненависть и… предостережение, которое уже не нужно было озвучивать. Она всё показала. Показала, кому принадлежит, и какую цену можно заплатить за то, чтобы этой принадлежностью обладать. И как легко можно быть не участником игры, а разменной монетой на её поле. Не сказав больше ни слова, девушка развернулась и пошла прочь, её каблуки отбивали тот же властный, но теперь слегка сбитый ритм. Нари осталась стоять одна в пустом, сияющем коридоре. Запах холодных духов Миюн смешивался с ещё витающим в воздухе, чуть сладковатым ароматом чего-то мужского, что остался от Юнги. Она сжала руки в кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Боль была ясной, простой, знакомой. Она напоминала, что она жива. Что за ледяным взглядом и выученными фразами всё ещё билось что-то хрупкое и дико напуганное. «Пятница. После занятий. В студии». Она стиснув зубы чувствовала, как страх внутри нее начинает медленно, коварно трансформироваться во что-то другое. В холодную, безжалостную решимость. До неизбежной встречи осталось два дня...