Железная леди внутри стеклянная

Запах жасмина... Горьковатый, сладкий и несно навязчивый. Он висит в воздухе цветочного магазинчика плотным, осязаемым облаком, перебивая все остальные ароматы. Нари глубоко вдыхает его, закрывая на секунду глаза. Здесь этот аромат был не просто запахом. Он был щитом. Он стирал память о дорогих лилиях в кафе, о химической чистоте коридоров BS, о духах, что оставляли за ученицами невидимые, удушающие шлейфы. Её пальцы, быстро и точно обматывали проволокой зелёный стебель. Хрупкие, требующие нежности. Аспидистр. Жёсткий, почти кожистый лист, тёмно-зелёный, с глянцевым отливом. «Железная леди», как называла его бабушка Мун — хозяйка магазина. Нари любила работать с этим растением. Его нельзя было сломать простым неосторожным движением. В нём была своя молчаливая сила. Она добавила к нему несколько веточек эвкалипта — серебристо-серого, припудренного и завершила композицию одним-единственным цветком. Анемон. Тёмно-бордовый, почти чёрный в сердцевине, с бархатистыми лепестками, которые казались невероятно хрупкими на фоне этой монументальной зелени. Контраст, диссонанс и красота, рождённая из сопротивления. — И кому этот мрачноватый букет? — раздался с порога голос, такой громкий и жизнерадостный, что даже воздух, казалось, дрогнул. Нари не вздрогнула. Она узнала шаги чуть ли не за три улицы до магазина — быстрые, чуть шаркающие в разбитых нарочито модных кроссовках. Она уже закончила завязывать грубую джутовую ленту двойным, безупречным узлом. — Мужчине. На годовщину смерти жены, — тихо ответила Нари, ставя готовую работу на полку «На заказ». В помещение влетела Ли Хаюн. Она была подобна фейерверку, взорвавшемуся в этом тихом царстве флоры. Ярко-рыжие волосы, выгоревшие, от постоянного окрашивания до абрикосового, были собраны в два небрежных пучка. Джинсы с прорезями на коленях, огромный свитер с черепами, губы цвета спелой вишни. А в руках — два бумажных стаканчика, от которых тянуло сладким паром и горьковатым кофе. — Опять похороны, — выдохнула Хаюн, ставя стаканчик на прилавок рядом с Нари. — Твой, без сахара, тройной эспрессо, чтобы ты наконец ожила. А еще, мне тут показалось, что весь твой день — это сплошные похороны. На, держи. Нари взяла стаканчик. Тепло обожгло её ладонь, проникло через кожу, напомнив о том утреннем кофе, о горячей волне на руке, о панике. Она поставила его обратно. — Спасибо. Позже выпью. Хаюн, не смущаясь, устроилась на высоком табурете за прилавком, свернувшись калачиком, как кот. Её глаза, подведённые чёрным, изучали подругу с хищным, но добрым любопытством. — Ну? «День первый в империи зла». Рассказывай. Уже нашла себе принца на белом Мерседесе? Или они там все ходят строем и дышат на тебя азотом, чтобы ты отравилась и не испортила их стерильную атмосферу? Уголок губ Нари дрогнул от такого заявления подруги. Это было максимальным проявлением улыбки, на которое она была способна здесь и сейчас. — Они не такие злые, — сказала флористка, принимаясь за следующий заказ — лёгкий, воздушный букет невесты из белых ранункулюсов и эвкалипта. — Они просто... с другой планеты. Гравитация у них другая, понимаешь. — Ох, как поэтично! — Хаюн фыркнула, отхлёбывая свой сладкий латте. — Говоришь как человек, который уже попал под их гравитационное поле. Кто? Показывай пальцем, скорей. Тот высокий, чью инсту я тебе показывала? С фотогеничной улыбкой? Я помню, как ты упомянула его имя. Ким Тэ... что-то там. — Тэхён, — автоматически поправила Нари, и тут же пожалела. Она сосредоточилась на том, чтобы аккуратно удалить нижние листья с хрупкого стебля. — Тэхён, — с наслаждением растянула Ли. — И? Он что, тоже из этой самой... как ты их назвала... какой-то золотой касты? — Аурум, — прошептала Нари. — Да. Он видимо, даже один из главных. Наверное так... Говорит, улыбается, всё такое... лёгкое. В её голосе закралась едва уловимая тень. Хаюн, знавшая каждую интонацию подруги, как ноты любимой песни, насторожилась. — «Слишком лёгкое» — это в твоём лексиконе звучит как «потенциально опасно». Что случилось? — Ничего. — Нари отрезала стебель под острым углом. Ножницы блеснули в свете старой лампы с зелёным абажуром. — Просто... они все там такие... Уверенные. Как будто мир уже поделён, и их доля — самая большая и самая лучшая. А ты просто случайный гость на их пиру. — А ты и есть случайный гость, — безжалостно констатировала Хаюн. — Но тебя же не просто так приняли. У тебя есть свой пропуск. Твой талант. Они же взяли тебя из-за рисунков. Го-осподи, Нари, ты же видела их лица, когда они эти рисунки рассматривали! Это был не просто интерес. Это был самый и самый настоящий шок. Нари замолчала. Она положила готовый белый букет в коробку, аккуратно проложила его целлофаном. Да, она помнила. Помнила взгляды художественного совета — смесь изумления, брезгливости и жадного любопытства. Её работы были не просто «тёмными». Они были голыми. Выпотрошенными. Это был крик, загнанный так глубоко внутрь, что становился тише шёпота, но от этого лишь страшнее. — Теперь от тебя ждут продолжения, — голос Ли стал тише, серьёзнее. — Ты там не просто новенькая. Ты — проект. Да. Своего рода эксперимент. «Сможет ли девчонка из трущоб, с багажом из дерьма, создать что-то гениальное в наших стерильных условиях?». — Хаюн не стеснялась говорить правду. В их дружбе никогда не было приторно-сладких слов. Никто не боялся «задеть». Всегда говорили истину, что другие пытались скрыть. — На них смотрят. На тебя — тем более. Давление есть? Нари выпрямилась и посмотрела в окно, где начинало смеркаться. На витрине отражалось её лицо — бледное, с тёмными глазами-озёрами, в которых не было ничего. — Давление есть всегда, Хаюн, — её голос был ровным, как поверхность того самого озера. — Просто раньше оно могло сломать тебе кости. А теперь... оно может сломать что-то другое. Менее осязаемое. Она сказала это так спокойно, что у Ли по спине пробежали мурашки. — И что ты будешь делать? — спросила она, отставив свой латте. — То же, что всегда, — Нари повернулась к ней. В её руках был нож для флористики. Она держала его не как оружие, а как инструмент. Точный, острый, как будто продолжение её руки. — Я буду наблюдать. Слушать. И делать свою работу. Я научусь их языку. Я научусь ходить по их паркету, не скрипя. А потом... Она не договорила. Но Хаюн и так поняла. Поняла по тому, как закаменело её лицо, по тому, как ледяной огонь вспыхнул глубоко в её взгляде. Это не была месть. Это была стратегия выживания. Завоевания территории. Клинком из цветов и холста. — А как насчёт... них? — осторожно спросила девушка, делая жест рукой, будто обнимая невидимого парня. — Ты сказала... кто-то тронул тебя. Староста вроде бы, да? Имя она не произнесла по причине своей короткой памяти, но тем не менее оно повисло в воздухе между ними, тяжёлое и неудобное. Нари отвела глаза. Её пальцы сами потянулись к запястью, к тому месту, где под рукавом блузки, на её памяти, оставался синяк от грубых пальцев отца. Теперь там ничего не было. Только гладкая и мягкая кожа. Но память о недавнем мужском прикосновении, о вспышке паники, о горячем кофе на руке — была очень живой. — Он не хотел причинить вред, — сказала она, вспоминая слова одноклассницы и это действительно была правда. — Он просто... не знает другого способа. Он из того мира, где прикосновения — знак внимания. Дружеский жест. Они там все такие. — Не все, — тут же подхватила Хаюн, ловя её взгляд. — Ты упоминала кого-то ещё. Господи! Я их имена не запоминаю Нари! Как же его там... Юнгем... Юнхо... Югём! Точно! Нари замолчала надолго. Она взяла стакан с уже подостывающим кофе, наконец сделала глоток. Тёплая жидкость обожгла горло своей горечью, возвращая в реальность. — Мин Юнги, — произнесла она это имя так тихо, что Ли едва расслышала. — Он... такое ощущение, что смотрит не на тебя, а в твою душу. — Нари повернулась к подруге, — и... меня это немного пугает. В магазине стало тихо. Слышалось лишь тиканье старинных часов на стене и далёкий гул города за стеклом. Хаюн наблюдала, как её подруга, обычно недвижная, как статуя, слегка теребила край своего фартука. Это был её единственный нервный жест. — Ты... его боишься? — спросила Ли без прикрас. Нари задумалась. Страх был её старым и постоянным спутником. Он пах перегаром и дешёвым одеколоном, звучал тяжёлыми шагами по коридору. А страх, что вселял Юнги... был другим. Тихим и беззвучным. Как мороз, сковывающий стекло тончайшими, смертельными узорами. — Я боюсь того, что он может разглядеть, — наконец призналась она. Дверь магазина звякнула, впуская вечерний холод и очередного клиента. Разговор был окончен. Мир пристижной академии, его интриги и опасности, были снова запечатаны в Нари, как в капсулу. Она кивнула вошедшей пожилой женщине, её лицо снова стало вежливым, профессиональным, пустым. — Добрый вечер, чем могу помочь? Хаюн допила свой латте, глядя на подругу. Она видела, как напряжены её плечи под тонкой тканью рубашки. Видела, как безупречно и автоматически её руки собирали простой букет из хризантем. В этом контрасте — между внутренней бурей и внешним ледяным спокойствием — была вся Нари. Девушка, которую не сломали, но которую заморозили. Ли спрыгнула с табурета. — Ладно, я пошла. Смена через полчаса. Не задерживайся тут до ночи, а то бабушка опять будет переживать. И, Нари... Та обернулась, держа в руках готовый букет. — Да? — Если этот Юнит... или любой из них... сделает тебе больно, вот так, прям по-настоящему — ты скажешь мне. Я приду в эту твою хрустальную академию и устрою такое шоу, что они свои золотые короны потеряют. Договорились? В глазах Нари, всего на миг дрогнул лёд. Проступило что-то тёплое, человеческое. Благодарность. Это длилось менее секунды. — Договорились, — просто сказала она. Хаюн, удовлетворённо кивнув, выпорхнула на улицу, оставив после себя завихрение энергии и запах сладких духов. Магазин снова погрузился в тишину, нарушаемую лишь шелестом бумаги и стуком ножниц. Нари закончила работу, прибрала стол, погасила свет в витрине. В полумраке магазинчик был совсем другим — таинственным, полным теней и безмолвных жизней растений. Она сняла фартук, повесила его на крючок. Надела свое, чуть поношенное пальто. Перед выходом она на мгновение задержалась у полки с готовыми букетами. Её рука потянулась к тому, самому первому — с аспидистрой и тёмным анемоном. Она коснулась бархатистого лепестка. Он был холодным, как шёлк на морозе. Резко отвернувшись от цветка, девушка вышла на улицу, щёлкнув замком. Запах жасмина остался позади, сменившись холодным, воздухом рабочего квартала. Предстояла дорога домой. А там — бабушка, уроки и долгая темная ночь. Тишина, в которой слышались отголоски всего сказанного и всего умалчиваемого. День закончился. А вот внутреннее сражение... тихое и невидимое, только-только набирало свои обороты.

***

Она услышала голоса, еще не доходя до двери. Не просто обычный разговор, а гулкий мужской бас, пробивающийся сквозь тонкую фанеру и сдавленные, отрывистые ответы... бабушки. Звук был таким же острым и нежеланным, как запах перегара в детстве. Сердце Нари, обычно замершее в ледяной глубине, ударило один раз, тяжело и глухо, словно пытаясь вырваться из ледяной ловушки. Она остановилась на лестничной площадке, а пальцы сжали ключ до боли. Полумрак подъезда и запах сырости, но она заставила себя сделать последние три ступеньки. Голоса за дверью стали четче. — Я не благотворительная организация! У всех свои трудности! Тихий, ворчливый ответ бабушки, которого было не разобрать. Нари повернула ручку двери. Звук щелчка показался громким, как выстрел. В квартире наступила тишина. Она вошла. В прихожей, в желтом свете тусклой лампочки, стоял он. Господин Пэк — хозяин квартиры. Он был крупным, мясистым мужчиной в спортивном костюме, из-под которого выпирал живот. Лицо красное с расширенными порами на лице. От него пахло примесью пота, алкоголя и чеснока. Он обернулся на Нари, а его маленькие, заплывшие глаза оценивающе скользнули по её форме, по аккуратному портфелю. Взгляд стал еще злее, еще подозрительнее. Бабушка стояла у входа в крохотную кухню, опираясь на костыль. Её костлявые пальцы белели от напряжения, вцепившись в деревянную опору. Лицо, обычно неподвижное, как маска, было искажено безмолвной яростью. Она молчала, но её взгляд, устремленный на хозяина, мог бы испепелить. — А, вот и вторая птичка подлетела, — хрипло произнес Пэк. — Из своей богатенькой школы приперлась? Вижу, форму тебе уже прикупили. Значит, деньги водятся. Так почему мои-то задерживаете дамочки? Нари поставила портфель на шаткую тумбу у двери. Движения были медленными, убийственно спокойными. Она сняла пальто, повесила его на крючок. Каждое действие было щитом, секундой, чтобы собраться. Она ощущала на себе взгляд господина Пэка — наглый и ожидающий. — И вам добрый вечер, господин Пэк, — сказала она. Её голос был тихим, ровным, без тени дрожи. Он звучал чуждо в этой убогой прихожей, словно голос диктора из телевизора. — Арендную плату мы вносим как и всегда, десятого числа каждого месяца. А сегодня седьмое. До выплаты еще два дня, шесть часов и… — она мельком глянула на часы на стене, — сорок две минуты с лишним. Он фыркнул и шагнул к ней ближе. От него теперь еще и перегаром пахло. «Боже... не подходи пожалуйста». Но Нари не отступила. Вцепилась взглядом в пуговицу на его растянутой майке под курткой. — Твои циферки меня не волнуют девочка! — он повысил голос, брызгая слюной. — Я каждый месяц тут как попрошайка! У меня свои платежи! Ипотека! А вы тут копите, в своём гнезде! Старая карга и сиротка! А в элитные школы задарма лезете! Может, тебе спонсоры там нашлись, а? — Его взгляд скользнул по ней с похабной наглостью. Бабушка сделала резкое движение, но Нари оказадась быстрее. Она не шагнула вперед, чтобы защитить, просто подняла голову и посмотрела мужчине прямо в глаза. Её взгляд был не ледяным или каким-то пугающим. Он был скорее каменным. Лишенным всякой температуры и жизни. — Вы сейчас нарушаете несколько пунктов нашего договора и статей жилищного кодекса, — произнесла она так же ровно, но каждое слово падало, как отточенная галька. — Во-первых, пункт 3.2 о неприкосновенности жилища и запрете самовольных визитов вне согласованного времени. А вы пришли без предупреждения... Во-вторых, ваши оскорбительные высказывания в адрес моей бабушки и предположения насчкт моего личного характера — это прямая клевета и моральный ущерб, подпадающий под статью 307 Уголовного кодекса. Пэк замер, его рот приоткрылся от неожиданности таких... юридических терминов. — В-третьих, — продолжала Нари, её голос стал еще тише, отчего каждое слово звучало еще опаснее, — угрозы и давление с целью досрочного получения платежа, не обусловленного договором, являются формой вымогательства. А это... статья 350. Мы заплатим вам десятого. Ровно в том объёме, который указан в договоре. Если вы не покинете нашу квартиру в течение следующих тридцати секунд, я позвоню в полицию и заявлю о самоуправстве, хулиганстве и попытке вымогательства. Учитывая ваше… — она на секунду отвела взгляд к бутылочному горлышку соджу, торчащему из кармана его куртки, — состояние, думаю, вам будет сложно объяснить свой визит. Наступила тишина. Гулкая, давящая. Было слышно, как где-то капает вода из крана на кухне. Кап-кап-кап. Отсчёт её победы и его поражения. Лицо господина Пэка стало пунцовым, затем багровым. В его глазах бушевала злоба, растерянность и дикий, животный страх перед системой, перед этими четкими, холодными статьями, которые эта девчонка выложила перед ним, как ножи. Он что-то пробормотал, нечленораздельное, но уже отступая к двери. Он потянулся к ручке, не сводя с неё своего бешеного взгляда. — Десятого… — прошипел он. — Рано утром. И чтобы всё. Или вылетите к чертям собачим. — Десятого, после 14:00 как и указано в договоре, — поправила его Нари, не моргнув глазом. — Хорошего вам вечера господин Пэк. Дверь захлопнулась с такой силой, что с тумбы упала пустая стеклянная ваза, разбившись об пол с чистым, хрустальным звоном, а осколки разлетелись по всему полу. Только тогда Нари пошевелилась. Она медленно обернулась к бабушке. Женщина стояла, не двигаясь, её лицо снова стало непроницаемым, но глаза, темные и глубокие были прикованы к внучке. В них не было благодарности. Было что-то другое. Шок? Растерянность? Или гордость? Нари не стала разбирать. Она опустила глаза. — Я-я сейчас все уберу бабушка, не переживай, — тихо сказала она, голос её вдруг потерял всю сталь, стал хрупким. Она прошла на кухню, взяла веник и небольшой совочек. Руки начали едва заметно дрожать. Пока она наклонялась, чтобы собрать осколки, дрожь и вовсе перешла на всё тело. Каждый осколок она брала с предельной осторожностью, но пальцы не слушались. Соскальзывали. Один кусок впился в подушечку указательного пальца, оставив тонкую красную полоску. Она не почувствовала боли, только вибрацию, идущую изнутри. Бабушка молча наблюдала, опираясь на костыль. Потом развернулась и ушла в свою комнату. Через минуту вернулась и протянула внучке небольшую коричневую бутылочку с настойкой валерианки и стакан воды. — Выпей девочка моя, — сказала она коротко. — И ложись отдыхать. Ты устала... Нари кивнула, не в силах вымолвить слово. Она приняла бутылочку. Горькая, отвратительная жидкость обожгла горло. Она допила воду, поставила стакан в раковину и не глядя на бабушку, побрела в свою комнату. Дверь закрылась. Она прислонилась к ней спиной и съехала на пол. Теперь можно... Дыхание, которое она сдерживала все это время, вырвалось прерывистой, хриплой серией вдохов. Её трясло, неконтролируемой дрожью, будто всё тело ломало в лихорадке. Зубы стучали, а в ушах гудело. Она отползла к кровати, сунула руку под плоскую подушку и вытащила оттуда небольшого мишку, грязно-желтого цвета. Лохматого, с одним пришитым глазом, с пятном, которое когда-то было шоколадом. Она прижала его к лицу, зарылась носом в потрепанный плюш. Он пах домом. Не этим. Тем. Той квартирой, где было страшно, где пахло безнадежностью и болью. Но он был единственным, кто остался. Единственным свидетелем ее страданий. Её тело содрогалось в беззвучных рыданиях. Слёз не было, они давно замерзли где-то в глубине. Была только эта ужасная, унизительная дрожь — реакция на адреналин, на страх, на ярость, на беспомощность. Она сжала мишку так сильно, что, казалось, вот-вот порвется ветхая ткань. В голове проносились обрывки: красное лицо хозяина… его глаза, полные гадливого интереса… эти мерзские слова «сиротка», «спонсоры»… холодящая ясность, с которой она излагала статьи закона… и этот страх. Вечный, первобытный страх перед мужской силой, агрессией, перед тем, что сейчас ударят, оттолкнут, сделают больно. Но она не убежала. Она дала отпор. Потому что надо было защищать бабушку. И это было почти так же страшно. Дрожь постепенно стала стихать, смениваясь ледяной пустотой и истощением. Она лежала на полу, прижавшись лбом к коленям, обхватив мишку. Свет из-под двери погас — бабушка выключила свет в коридоре. В комнате была почти полная темнота, нарушаемая лишь тусклым светом фонаря за окном. Нари не двигалась. Она замерзла, но не могла заставить себя встать и лечь в кровать под одеяло. Дверь в её комнату тихо, без скрипа, приоткрылась. Нари не пошевелилась, притворившись спящей. Она видела сквозь ресницы силуэт бабушки на фоне чуть более светлого коридора. Женщина стояла несколько секунд, глядя на сгорбленную фигурку на полу. Потом, шаркая тапочками, вошла внутрь. Тихо, стараясь не шуметь, взяла с кровати одеяло — стеганое, тяжелое, но теплое — и накрыла им Нари. Она поправила угол, закрыв торчащую девечью ножку. Потом постояла еще мгновение. В темноте Нари не видела её лица, но слышала её дыхание — тяжелое, старческое, знакомое. Бабушка повернулась и вышла, так же тихо закрыв дверь. Тепло от одеяла стало медленно растекаться по онемевшему телу. Нари лежала, не разворачиваясь, прижимая к груди мишку, накрытая с головой. В этом темном, тесном пространстве под одеялом, пахнущем нафталином, она наконец почувствовала что-то вроде безопасности. Нет, не любовь, неласку. Защиту. Суровую, молчаливую, как сама эта женщина. Женщина не гладила её по голове, не пела колыбельных. Она давала ей оружие в виде знаний и накрывала одеялом, когда била дрожь. Может, это и была её любовь. Любовь выживальщицы к выживальщице. Нари заснула так, на полу, под тяжелым одеялом. А проснулась среди ночи от судороги в затекшей ноге. Она выбралась из-под одеяла и села на кровать. Комната была ледяной. Она посмотрела на треснувшие часы на столе — три ночи. На полу у рабочего стола лежал ее портфель. Видимо бабушка занесла... Она села за стол и включила настольную лампу. Желтый свет выхватил из тьмы тетради, её бледные и тонкие руки. Она открыла учебник по мировой литературе. Прочла абзац. Не поняла. Перечитала еще раз. Собрала волю в кулак, как собирала осколки вазы. Вынула ручку. И начала писать. Конспектировать. Учить даты. Решать задачи. Её почерк, сначала угловатый, с каждой строчкой становился ровнее и твёрже. Она погружалась в цифры, в теории и сухие факты. Это был другой мир. Мир строгих линий, формул и правил. Чистый, логичный, где всё можно было просчитать и понять. Где не было красных лиц, похабных взглядов и страха, живущего под кожей. Она писала до тех пор, пока буквы не поплыли перед глазами. Пока рассвет не начал размывать черноту за окном серой акварелью. Она опустила голову на раскрытый учебник. Холодная бумага прилипла к щеке. Последнее, что она почувствовала перед тем, как провалиться в короткий, бездонный сон, — это тихий стук собственного сердца, который наконец затих, убаюканный монотонностью формул и тяжестью бессонной ночи. За окном светало. Через полтора часа зазвонит будильник и ей снова придется быть сильной, небьющейся. А пока она спала. Сонная, усталая, почти обычная девушка с тёмными кругами под глазами, которые она обязательно замажет перед выходом.