Этап 1: Живопись (Эмоция/Состояние). Часть II

Дверь студии закрылась за спиной Нари с тихим, сухим щелчком. Внутри пахло старым, мертвым деревом, и едким, бьющим в нос спиритом. Юнги уже сидел на краю подоконника, сутулясь. Одна нога свободно свисала вниз, а пальцы лениво крутили массивную угольную палочку, пачкая кожу черным. Он не сделал ни единого вежливого жеста, когда девушка вошла. Просто коротко, едва заметно мотнул подбородком в сторону стола в центре комнаты. Пальцы едва заметно дрожали, когда Нари выкладывала предметы из коробки. Джутовая веревка послушно легла на изрезанное ножами дерево, рядом с дркгими предметами. От одного её вида на ладонях чесалась кожа. Юнги медленно поднялся с подоконника и остановился напротив нее, опустил тяжелый взгляд на верёвку, а затем медленно перевел его на девушку. В темных, почти черных глазах не было ни капли тепла. Ничего, что могло бы напомнить о том, что они люди одной крови, студенты, или просто партнеры по проекту. Ничего. — Я вроде как догадываюсь, каков смысл верёвки, — его голос прозвучал неожиданно хрипло, разбивая тишину студии, как обухом по голове. — Но покажи мне, как ты её чувствуешь. Нари выпрямила спину так, что хрустнули позвонки. Её взгляд стал стеклянным, уставившись куда-то в переносицу Юнги. — Может просто начнем рисовать, Мин Юнги? Юнги коротко, зло ухмыльнулся, дернув уголком губ.. — Рисовать? А что ты собралась рисовать, Квон? Вылизанный академический натюрморт с красивыми тенями? Чтобы госпожа Кан погладила тебя по голове и поставила "отлично"? — он сделал резкий шаг вперед, напрочь ликвидируя их безопасную дистанцию. — Ты трусиха. Прячешься за своими идеальными манерами, как за картонным щитом, который нихера не защищает. Юнги резко, без малейшего предупреждения, сгреб со стола моток джутовой веревки, одним жестким движением он намотал свободный конец себе на кулак, натягивая его до белизны в суставах и сделал еще один шаг — Нари оказалась намертво зажата между его корпусом и тяжелым, врезавшимся в бедра краем стола. Прежде чем в её мозгу успела сформироваться команда "бежать", прежде чем она успела вскрикнуть или поднять руки в защитном жесте, Юнги резким движением набросил веревку ей на шею и с силой натянул, прижимая тугой жгут к горлу. Он слегка дернул её вверх, вынуждая запрокинуть голову и подставить беззащитную шею под удар. И мир Нари рухнул. С треском, с жутким звуком ломающихся костей. Жесткие, царапающие волокна веревки больно, до крови врезались в нежную кожу шеи. Перед глазами всё мгновенно поплыло, смазываясь в грязные, серые пятна. Пространство студии растворилось. Вместо этого на неё рухнул знакомый, удушливый, липкий холод. В нос ударил резкий, до тошноты сильный запах перегара, от которого внутри всё скручивалось в узел. Вместо лица Юнги перед ней возникло другое — перекошенное, пьяное лицо отца. Нари физически почувствовала эти грязные, тяжелые, мозолистые пальцы, которые стискивали её тело, не оставляя шанса на спасение. Полная, абсолютная, звенящая беспомощность. Картинки замелькали в голове со скоростью пулеметной очереди, выжигая сетчатку: Старшеклассники в темном, полупустом спортзале, зажимающие ее в углу за матами, их смешки, которые эхом отдавались от стен... Хозяин дома, его похабные взгляды… Каждый из них забирал у неё воздух. Каждый из них душил её. В реальности Нари судорожно открывала рот, но легкие отказывались работать. Легкие словно склеились, превратились в сухой пластик. Внутри грудной клетки всё горело, требуя кислорода, но гортань была пережата сильной хваткой. Сердце забилось в ушах сумасшедшим, оглушительным молотом. Тук-тук. Тук-тук. Из глаз Нари, против её воли, покатились горячие, крупные слезы. Они жгли кожу, оставляя мокрые дорожки на щеках. Она судорожно схватилась пальцами за руку Юнги, пыталась оттащить верёвку, изо всех сил рвала ее на себе, но её пальцы дрожали, теряя силу с каждой секундой. Мышцы превращались в вату. А Юнги продолжал смотреть на нее в упор. Его лицо оставалось холодным и неподвижным, пока он смотрел на неё с вниманием хирурга, который только что вскрыл то, что долго пряталось под кожей. Он исследовал её агонию, разглядывал каждую судорогу её тела, каждую слезу, каждую вспышку беспомощной ярости в стекленеющих глазах. Он заставил её идеальную, сухую маску треснуть, разбил ее вдребезги и теперь наслаждался этим живым, кровоточащим зрелищем. — Дыши. Ну же, борись, — прошептал он ей прямо в самые губы, и его горячее, ровное дыхание обожгло ее лицо. — Чувствуешь? Ты больше ничего не контролируешь, Квон. Твои идеальные правила разбиты. Нари издала слабый, задушенный, хриплый звук — животный писк существа, у которого медленно медленно отбирают жизнь. В глазах начали вспыхивать белые, слепящие искры, а сознание начало медленно отключаться, погружаясь в спасительную темноту. Колени подогнулись. Она физически начала падать, сползая по краю стола. В этот самый момент, когда грань сознания была почти пересечена, когда темнота уже готова была забрать её, Юнги отпустил верёвку и резко прижал её к себе, не давая упасть. Не обнял, а просто зафиксировал, как фиксируют сломанную вещь, чтобы она не развалилась окончательно. Его голос над её ухом был низким и ровным: — Я знаю, как это выглядит... но искусство живет благодаря боли. Именно ее мы и будем рисовать. Девушка судорожно и с всхлипом втянула в себя воздух. Легкие отозвались дикой, раздирающей болью. На бледной коже уже наливался, темнея на глазах, багровый, горящий след от веревки. Мир вокруг кружился со страшной скоростью. Нари чувствовала тепло руки Юнги на своей спине, но это тепло было где-то далеко. Как будто кто-то касался куклы, а не её. — Дыши, Квон — приказал он. Его голос по прежнему был холодным, сухим, в нем не было ни капли раскаяния, жалости или испуга за то, что он чуть не убил её. — На раз — вдох, на три — выдох. Нари послушно попыталась выполнить команду. Медленно, очень медленно реальность начала возвращаться. Черный туман перед глазами начал рассеиваться, открывая очертания мольбертов, банок с кистями и серых стен. Потом появилась дрожь в ногах. А уже после — острая, раздирающая боль в горле. Юнги медленно отпустил ее. Спокойно засунул руки в карманы брюк и отошел на шаг, сверху вниз глядя на измотанную, тяжело дышащую девушку. На его лице не дрогнул ни один мускул, словно ничего не произошло. — Заставь всех задыхаться так же, как только что задыхалась сама, Квон Нари. Поняла меня? Нари медленно подняла на него глаза. В них все еще стояли слезы, размывая контуры его фигуры. Каждая клетка её тела сейчас ненавидела этого человека. Ей хотелось ударить его, выцарапать эти пустые глаза. Но где-то глубоко внутри, в самой темной, забитой и честной части своей души, она понимала: этот жестокий, безумный парень абсолютно прав.

***

Тот же класс, что и в прошлый раз. Та же доска, те же парты и запах мела. Но теперь на столах лежали листы ватмана, уголь, сангина, несколько баночек с тушью. Чонхи сидела на краю учительского стола, болтая ногами. Ее рыжие волосы как всегда выбились из пучка. Она держала в руках лист плотной, шершавой бумаги и медленно поворачивала его под разными углами к свету. — Смотри, — сказала она, не поднимая головы. — Ещё чуть-чуть — и линии исчезают. Сокджин стоял рядом, скрестив руки на груди никак не поправляя ее и не говоря ни слово. На столе лежала их общая работа. Листы были сложены в сложную конструкцию: нижний слой — плотная, зернистая бумага, плотно покрытая рваными, пульсирующими штрихами сангины и туши; поверх неё, на тонкой, полупрозрачной кальке, была нанесена жесткая, математически выверенная графика Сокджина. Они работали с толщиной линии и плотностью штриха так, что под прямым углом чернила Сокджина доминировали, создавая иллюзию абсолютного порядка. Но стоило чуть изменить наклон — и свет, проходя сквозь поры кальки, подсвечивал нижний слой. Рисунок "растворялся", пропуская сквозь свои безупречные грани хаос, который до этого дремал в глубине. Это был живой механизм: Одна сторона листа предлагала иллюзию контроля, вторая — чистую, неконтролируемую энергию. — Ты знал, что так получится? — спросила Чонхи, не отрывая взгляда от того, как при малейшем движении рук архитектура Сокджина "трескалась", обнажая её штрихи. — Нет, — честно ответил Сокджин. Он наконец разжал руки и провёл пальцем по краю их общей работы, осторожно, будто боясь стереть второй слой. — Я думал, твой хаос убьёт мою структуру. А получилось… — …что структура без хаоса — мертва, — закончила Чонхи. Она подняла на него глаза и улыбнулась — впервые без обычной колкости. — А хаос без структуры — просто бессмысленный шум.

***

Нари вышла из студии, чтобы умыться и перевести дух. Голова шла кругом после нескольких часов молчаливой работы с Юнги — они почти не разговаривали после случившегося. Это было выматывающим, как держать равновесие на канате. Она свернула в боковую галерею, чтобы сократить путь к уборной. Здесь было тише, чем в главном коридоре — только редкие шаги и приглушенный гул из кабинетов. Справа тянулись стеклянные стены зимнего сада, за ними — зелень, влажный воздух, мягкий свет фитоламп. Нари не хотела смотреть туда. Она просто шла мимо, но взгляд все равно зацепился за окно кабинета. Хосок и Соён работали вдвоём за одним большим мольбертом. Не рядом, а именно вместе. Его руки поверх ее, поправляющие мазок; её голова на его плече, когда она рассматривала свой промежуточный результат. Они почти не говорили, как и оан с Юнги, но молчание этой пары было иным. Оно было тёплым, уютным, как плед, в который заворачиваются вдвоём. Нари отвернулась от стекла и пошла дальше, ускорив шаг, оставляя зимний сад за спиной.

***

В уборной девушка включила воду, наклонилась над раковиной и плеснула холодной водой в лицо. Лёгкий шок помог прояснить мысли и немного замедлить пульс. Она выпрямилась, вытерла лицо бумажным полотенцем и посмотрела в зеркало. Сзади щелкнул замок кабинки. Нари в зеркале наблюдая как дверь открывается и оттуда выходит Миюн. Та была безупречна, как всегда: форма отглажена, волосы лежат идеальной волной, макияж свеж даже к концу учебного дня. Девушка подошла к соседней раковине и включила воду. Она смотрела на отражение Нари, изучающим, холодным взглядом. — Как продвигается ваша работа? — спросила Миюн, не глядя на неё, а скорее сквозь. — Нормально, — ответила она, машинально поправила воротник рубашки. — Но он немного странный. Работать с ним... бывает не просто. Она не соврала, но и не сказала всей правды. Миюн наконец выключила воду и повернулась к Нари всем телом, опираясь бедром о край раковины. — Юнги странный? — усмехнулась она. — Просто его лучше всех понимаю я. Если он не отказался от твоей пары — значит, увидел что-то. Хотя, я не понимаю, что именно. Она сделала шаг ближе, но Нари не отступила. — Ты представляешь, как тебе повезло? — продолжала Миюн, и в её голосе зазвучали металлические нотки. — Тебе мог попасться такой партнёр, как у меня. Он вообще ничего не понимает... — она поморщилась, как от зубной боли. — Некоторые люди не заслуживают места в этой академии. Она замолчала. В тишине кафельной комнаты слышалось только лёгкое гудение освежителя. Нари не знала, что ответить. Не хотела соглашаться — и не хотела спорить. Она просто стояла, держа в руках скомканное бумажное полотенце и ждала, когда Миюн уйдёт. Миюн ещё раз окинула Нари взглядом с ног до головы и едва заметно усмехнулась. — Ладно, — бросила она, поправляя воротник блузки. — Удачи вам. Она развернулась и вышла, оставив после себя шлейф дорогих цветочных духов. Нари стояла у раковины, глядя на закрывшуюся дверь. В зеркале ее лицо было всё так же неподвижно. Только пальцы, все еще державшие бумажное полотенце, чуть заметно ее сжали. Она выбросила комок в урну, глубоко выдохнула и пошла обратно в студию.

***

После учебного дня, Нари вышла на задний двор академии, где воздух был холодным и влажным, совсем не похожим на застоявшуюся духоту студии. Она дрожащими пальцами достала телефон. Экран высветил контакт "Дахе". Гудки шли один за другим, тягучие и бесконечные, пока на четвертом наконец не раздался голос подруги — по обычному бодрый, но стоило ей услышать тяжелое дыхание Нари, как интонация мгновенно сменилась. — Нари? Что-то случилось? — Я… мне просто нужно... — Нари сделала вдох, который снова отозвался болью в пережатом горле. — Я сейчас буду, — голос Дахе стал собранным, без лишних вопросов. — Ты смодешь сама дойти? — Да. Их местом была крыша старого, давно заброшенного магазина электроники в паре кварталов от дома Нари. Это было их маленькое, почти секретное убежище, вдали от лишних глаз. На крыше гулял ветер, трепавший волосы, но здесь было спокойно. Нари сидела на краю бетонного парапета, обхватив колени руками, когда услышала легкий шорох. Дахе, обычно неспособная спокойно передвигаться, сейчас двигалась непривычно тихо. Она подошла, не говоря ни слова и просто опустилась рядом на холодный бетон. Они долго сидели в тишине, глядя, как город внизу расцвечивается огнями, словно живой, пульсирующий организм. Дахе первой нарушила молчание, осторожно повернувшись к подруге: — В академии что-то случилось? Нари медленно кивнула и задрала голову вверх, всматриваясь в равнодушное небо. В этот момент воротник её блузки чуть съехал и свет фонаря, пробивавшийся сквозь ветки деревьев, отчетливо выхватил багрово-синий след на её шее. Дахе ахнула, потянувшись рукой, но не решилась коснуться. — Нари... Господи, что это? Кто это сделал? Нари лишь горько усмехнулась, продолжая смотреть на звезды. — Искусство живет благодаря боли, — прошептала она, и эти слова прозвучали в её устах чужеродно, как цитата из страшной сказки. — О чем ты? — Дахе нахмурилась, в её глазах читался испуг, смешанный с гневом. — Кто это сделал? Нари, отвечай! И Нари начала говорить. Сначала отрывисто, захлебываясь, потом — все быстрее, словно выплескивая гной из глубокой раны. Она рассказала о студии, о веревке, о том, как на мгновение реальность рассыпалась, обнажив старые шрамы, от которых она так отчаянно бежала. Она не скрывала своего ужаса, того момента, когда сердце колотилось где-то в горле, а мир сузился до кулака Юнги. Дахе слушала молча, плотно сжав губы. Когда Нари закончила, обессиленно опустив плечи, подруга тихо выдохнула. На удивление она не бросилась с проклятиями в адрес Мина, хотя в ее глазах плескалась ярость. Вместо этого она долго смотрела куда-то вдаль, мимо городских огней. — Этот парень... он просто чокнутый. Псих, — наконец произнесла Дахе, и в её голосе слышалась не столько угроза, сколько изумление. — Но, черт возьми, Нари... Девочка вопросительно подняла на нек глаза. — За шесть лет нашей дружбы ты впервые не отмахнулась и не спряталась за этой своей холодной маской, — Дахе горько усмехнулась, качая головой. — Может, мне стоит даже поблагодарить этого маньяка? Раз уж только его методы смогли наконец-то пробить твою оборону. Нари на секунду замерла, осмысливая её слова, а потом из груди вырвался короткий, сдавленный смешок. Дахе порылась в кармане своей куртки и вытащила помятый батончик шоколада. Она решительно сунула шоколадку в руку Нари. — Обычно, в фильмах при шоке, бесполезный плед накидывают, а я тебе сникерс сперла из дома. Давай, не спорь, ешь, — она легонько толкнула подругу локтем в бок. Нари послушно развернула обертку и откустла кусочек, чувствуя, как сладкое немного притупляет горечь в горле. — Спасибо, — тихо сказала она. — Не за что. А теперь доедай и пойдем домой, — Дахе поднялась на ноги, отряхивая джинсы от бетонной пыли. — А то если я не появлюсь на пороге через полчаса, мне устроят такой перформанс, что твой Юнджи покажется ангелом. Нари невольно улыбнулась. Здесь, на крыше, под куполом звезд, холодный страх начал отступать, уступая место простой, тихой уверенности: она не сломается. Дахе не даст.

***

Уроки, участвующем в проекте отменили на неделю, дав полный карт-бланш на работу над проектом. Нари стояла перед огромным подрамником, чувствуя, как спина затекла от напряжения. Она не сводила глаз с холста, где чернильные пятна сплетались с рваными, почти шрамообразными мазками сангины. Юнги стоял рядом, даже не глядя на неё, полностью погруженный в смешивание оттенков на палитре. — Юнги, — негромко позвала Нари, не отрываясь от работы. — Почему именно такая композиция? Мы могли бы взять что-то менее… разрушительное. Парень даже не дрогнул. Он скреб мастихином по доске, извлекая неприятный скрежещущий звук. — А ты бы что хотела? — сухо отозвался он. — Теплый, светлый натюрморт? Ты бы не смогла его оживить, Квон. Я видел твои прошлые работы, ты не способна передать то, чего сама не проживала. Посмотри на Хосока с Соён, — он кивнул в сторону соседнего мольберта, где пара действительно работала нежно, наполняя полотно мягкими, солнечными оттенками. — Они в жизни не нарисуют "гниение структуры", потому что их реальность сейчас состоит из конфет и ванили. Он бросил на неё короткий, тяжелый взгляд. — Человек не способен нарисовать свет, если внутри у него темно. Не строй из себя того, кем не являешься. Нари промолчала, вернувшись к кисти, в этот момент к ним подошла Миюн. Она держала планшет, на экране которого была открыта схема композиции и делала вид, что глубоко озадачена рабочим процессом, хотя взгляд её был прикован совсем не к чертежам. — Юнги, — она остановилась прямо за его спиной, входя в личное пространство. — Помоги, пожалуйста, а то работа совсем встала. Чону настаивает на технике лессировки, а я думаю, что здесь нужна более густая пастозность. Юнги мельком взглянув на схему, повернулся, продолжая смешивать краску. — Чону прав, — сухо ответил он. — У него понимание острее твоего будет, чаще прислушивайся к нему, а не спорь. Миюн на секунду замялась, явно ожидая другой реакции, но тут же сменила тактику, сделав голос приторным. — Ну, не знаю, мне казалось я права... А ты сегодня вечером свободен? — она наклонилась ближе, едва не касаясь его плеча. — Составишь мне компанию в торговом центре? Мне нужно нужно платье подобрать по одному случаю... Ты ведь знаешь, что никто не умеет выбирать их лучше тебя. Поможешь мне? Юнги, не глядя на нее, чуть отодвинулся. — Миюн, иди работай, — сказал он и в голосе прозвучало предупреждение. Девушка проигнорировала его холод, продолжая нависать над их холстом и жестикулировать, пытаясь привлечь внимание парня. В какой-то момент, активно размахивая руками, она задела локтем край стола, где стоял стакан с мутной водой для кистей. Стакан качнулся, готовый опрокинуться на их работу. Нари среагировала мгновенно. Её пальцы впились в край стакана, удерживая его в паре сантиметров от столешницы. Вода плеснула через край, но холст остался чистым. Юнги резко отпрянул, развернувшись к Миюн. Вся его холодная отстраненность вмиг сменилась ледяной яростью. Студия, до этого гудевшая от разговоров, замерла в ожидании. — Ты оглохла? — его голос, низкий и хриплый, прозвучал на всю студию. — Я сказал тебе идти работать. Твой напарник там в одиночку тянет этот ваш провальный проект, пытаясь хоть как-то спасти работу, пока ты ходишь тут и дурью маешься. Не позорься еще больше. Миюн побледнела, её лицо на секунду исказилось от ярости. Она резко направилась к своему мольберту и словно одержимая, схватила мастихин, с остервенением счищая всё, что они с партнером сделали за последние часы. Она превращала их совместную работу в кашу из грязи, царапая холст и пытаясь уничтожить то, что не смогло стать идеальным. Чону замер, не решаясь подойти, с ужасом наблюдая, как его кропотливый труд исчезает в её одержимом, нервном порыве. Юнги перевел дыхание и снова повернулся к холсту. Он даже не посмотрел в сторону Миюн, которая истязала бедный холст. — Не отвлекайся, Квон, — бросил он, беря в руки кисть. — Я не собираюсь, как Чону, делать за тебя твою работу и тащить весь проект на себе. Нари медленно выдохнула, чувствуя, как колотится сердце и снова опустила кисть в краску.

***

Два дня пролетели как в лихорадочном бреду. Студия превратилась в место, где время измерялось количеством выпитого кофе за работой. Холсты больше не казались просто куском ткани, натянутым на подрамник. Нари ловила себя на мысли, что начинает читать Юнги по его палитре. Там, где он накладывал резкий кобальт, она видела попытку заморозить собственную ярость. Его идеально выверенные, жесткие линии, которые он с таким упорством выстраивал, казались ей уже не признаком хладнокровия, а прочной клеткой, в которой он отчаянно пытался запереть что-то разрушающееся внутри. В том, как он смешивал серый с пепельным, скрывалась его неуютная, одинокая честность, которую он так тщательно маскировал своей язвительностью. Это было странное, пугающее узнавание: они не просто работали над проектом, они выкладывали на холст свои изнанки, сплетая их в одно общее, кровоточащее полотно. До сдачи оставались сутки. Студенты готовились к завтрашнему дню, когда их маленькие миры будут выставлены напоказ. Нари смотрела на их, почти готовую картину, где хаос её эмоций столкнулся с безупречным фасадом Юнги, за которым трещала по швам его личная тюрьма, возведенная для того, чтобы скрыть то, что осталось от его человечности.